Предать или победить
4 апреля 2018 г., 23:42
***
Так называемая комната для вип-гостей представляла собой относительно небольшой — в два раза меньше основного помещения — зал, обставленный по периметру высокими, почти под самый потолок винными стеллажами, куда за неимением погреба распихивали все привезенные заранее алкогольные напитки. Чего здесь только не было: виски всех сортов и вкусов, выдержанная в дубовых бочках медовуха, разбавленный в целых экономии абсент, дешёвое пиво. Признаться, больше всего неискушенный вкус Кимбли здесь будоражил именно виски, поскольку только его среди существующего ассортимента он мог бы назвать крепким «средняком» — от остального же его начинало неимоверно мутить, так что даже Грид, отбирающий себе весьма намеренно напитки лучшего качества, ехидно усмехался: «К чему тебе, бывалому армейскому псу, воротить нос? Тебе следует сказать спасибо за то, что ты не гниёшь сейчас в своей камере, окружённый такими же, как ты, неудачниками» — Зольф тогда никак не отреагировал, только спрашивая про себя, чем это он обязан своему так названному хозяину. Неужели этот странный монстр ожидал, что Багровый алхимик, которого даже Арчер, увидев впервые, окрестил «знаменитым», будет валяться в коленях, радостно вилять хвостом и уж тем более слёзно благодарить каждые минут пять? О нет, даже те из химер, кому посчастливилось сбежать в ту роковую ночь, не хотели признавать Кимбли своим. Имела место быть старая обида этих ребят, чьи жизни сломила пятая лаборатория, на таких как он офицеров — на одно короткое мгновение ему вдруг захотелось посмеяться над возможными выражениями лиц преданным приспешников владельца «гнезда» при виде брезгливо пофыркивающего Арчера, окидывающего сие заведение отнюдь не лестными взглядами, какие умел бросать только он. — Ну-с, — прогнусавил сам виновник торжества, восседающий на потрепанном диванчике с потёртой зеленовато-бурой обивкой, обнимая лениво за плечи одну из своих спутниц на сегодняшний вечер. Блондинку, на этот раз, — Я чуть было не подумал, что ты решил избавиться от нас всех. Куда же тебя занесло на целые сутки? Воцарилось молчание. Взгляд живых янтарных глаз скользнул по смуглому, с землистым оттенком лицу гомункула, после — по ободранным, жутким на вид стенам, которым не помешал бы хороший ремонт, по низкому потолку, исполосованному мелкими трещинкам. Всё здесь показалось ему вдруг неправильным, отталкивающим, несмотря на то, что никакого отвращения Зольф не испытывал: тюрьма, как ни крути, навевала куда больший ужас, который он вынес, не сломавшись под тяжестью своего одиночества. — До меня тут дошла информация, — вкрадчиво протянул Грид, первый прерывая повисшее молчание, — Будто бы ты обмолвился словцом с одним из военных. Кто это был? Старый знакомый? Так как сзади послышался сдавленный выдох, Кимбли покосился через плечо, быстро отыскав источник звука: ну конечно же, Бидо, которого он еще при штурме Южного штаба грозился обратить в бомбу, но помедлил из-за мальчишки Элрика. Ящер судя по всему успел пожалеть, что всё рассказал своему накама. — Мы с ним пообщались поближе, — совершенно спокойно сообщил Зольф, не видя смысла врать, чем вызвал недовольство уже ожидавшей взбучки Мартель, которая терпеть его не могла, как представителя офицерского состава — что ещё ожидать от змеи? Как он и ожидал, Грид просто рассмеялся, не найдя слова своего пока еще подопечного подозрительными. — Ну и как он? Хорош? — глаза Жадности сверкнули по-детски наивным озорством, после чего он отпил глухо из граненного стакана, шумно опустив тот на столик, на который по привычке закидывал ноги в смешных остроносых туфлях, — В следующий раз, если захочешь остаться у кого-нибудь на ночь, предупреди заранее. Сбоку, от сидящих неприлично близко к гомункулу девах, послышались сдавленные писклявые смешки. Усмехнулся и Кимбли, не отреагировав никак на этот раз тоже — к лучшему, если его босс именно так растолковал его слова в силу своих ограниченных умственных способностей. Хорошо, что он не попытался прихлопнуть его, как в прошлый раз, когда тот разнёс служебное помещение своей всеразрушающей алхимией, просто соединив звонко ладони. В голосе Грида, с этой его дурацкой манерой растягивать каждое слово и претензией на пафос, послышалось почти что презрение, когда тот вновь упомянул армию. Забавно, что он называл всех людей «грязными, живущими ради удовлетворения своих желаний букашками», поскольку сам он, отнюдь, не мог похвастать исключительной чистотой, как и его засаленное заведение. Когда Кимбли втянул непроизвольно носом с ним рядом, то почувствовал, как всегда, кисловатый от вина перегар, легкий флёр выкуренных совсем недавно сигарет, явно не лучшего качества и слащавых женских духов, вперемешку с потом. И это он, сидящий с видом короля на несуразном диване, называл его неудачником? И это он считал себя выше всех людей — он ведь был бессмертным существом, способным голыми руками затормозить идущий по рельсам поезд. Акульи зубы, скалящиеся при любом удобном случае, могли раскусить любую кость — Кимбли сам видел, как легко этот завсегдатай ночных посиделок в баре расправился с бараньими ребрами без ножа и вилки. Любому человечишке — и уж тем более Арчеру — далеко до коренастого, под два метра ростом бронированного монстра, прикрывающегося человеческим обличьем и порочными людскими желаниями. Он любил утверждать, будто знал всё об этом бренном мире, что каждый из живущих стремится лишь к тому, чтобы выцарапать себе славу и несметные богатства, на которые можно купить и любовь, и дружбу. Всё — говорил Грид — продаётся, всё покупается за деньги. Может быть, с его суждениями нельзя было бы поспорить, но Кимбли задумался о том, что ему слава, женщины и богатства никогда не заменят излюбленного звука взрывов, запаха спекшейся крови, борьбы насмерть — нет, по его мнению, ничего прекраснее, чем славный бой и адреналиновые всплески в кровь. Их с Жадностью пути, как бы не хотелось признавать невнимательному к таким очевидным вещам гомункулу, давно разошлись уже. А то и не сходились никогда. Зольф Кимбли слишком свободолюбив, чтобы позволить запереть себя в очередной раз, вкусив давно позабытую волю, без давящих на него сырых, прогнивших насквозь и заросших плесенью стен. Предал он или просто избрал наиболее выгодный для себя путь — всего лишь вопрос времени.***
— Слыхал — опять вызывают куда-то. Что ни месяц, то праздник. — Начальник лютует в этом году. Не упускает возможности порисоваться перед фюрером, чертяка. — Говорите тише, идиоты, а то будет как в тот раз. В коридоре южного штаба жизнь била ключом: в отличие от Центра, где под строгим присмотром всевидящего Брэдли и надменного Хакуро офицеры от мала до велика ходили размеренным шагом, вообразив себя, возможно, лишь на мгновение выше, здесь царила некоторая неразбериха, устранить которую представлялось возможным только по приезде самого фюрера. И сейчас, полноватый с виду, дослужившийся до капрала рядовой шикнул зло на своих товарищей, на всякий случай озираясь по сторонам — мало ли, вдруг чуткий слух опытного стрелка уловит их перешептывания. — Да они все такие, централовские, — заметил наиболее смелый из троицы вояк, прикуривая прямо у беленой стены, видимо ничуть не беспокоясь о том, чтобы быть услышанным, — Полируют свои медальки, прячась под юбкой начальства, а потом выпендриваются, аристократией прикидываются, — он презрительно скривился, чуть не подавившись пеплом. — Поаккуратнее с выражениями, — тут же встрял с явной обидой в голосе его товарищ, пихая сослуживца в бок — приехал он, видимо, из столицы, дабы поучаствовать в захвате. — Ага, теплился, значит, у покойного бригадного генерала, и работаешь теперь на этого, — куряга невольно себя одернул, боясь сболтнуть лишнего. Несмотря на всю свою сомнительную смелость, перспектива быть пойманным за руку старшим по званию не радовала, — Хорошо устроился, сволочь. — А платят хорошо? — сверкая алчно глазами, поинтересовался капрал, а его товарищи в голос загоготали — никому не было дело до них, стоящих посреди коридора военного штаба, будто они находились в дешёвом кабаке. Верилось с трудом, что именно эти люди некогда шли в армию, надеясь, может быть, изменить что-то к лучшему — вся армия была такой, сплошь и рядом. Кимбли знал это — знал это и Арчер, шедший по коридору так, что под каблуками его сапог, казалось, вот-вот должен треснуть пол: гулкое эхо отражалось от беленных стен, и рекрут, уверенный в своей правоте на все сто процентов, выронил сигарету от неожиданности. Пепел рассыпался по каменному полу, опасливо зашипел — погас тут же, стоило Арчеру вдавить тлеющий окурок рифленой подошвой. По одному только виду военного каждый мог сказать, что с ним творится нечто неладное. — Что, развлекаемся? — он не кричал. По бледному, похожему на каменное изваяние лицу Фрэнка весьма тяжело было догадаться, о чём он думает, так как даже его голос оставался ровным. В глазах не искрила ярость, руки не сжимались в кулаки, но вокруг его фигуры, не столь складной и внушительной, как у рядовых спецназа, воздух словно накалился до предела, и — еще секунда — начал бы испускать разряды электрического тока. Капрал, нервно поправляя воротник своего небрежно расстегнутого кителя, принялся соображать в лихорадке, гадая при этом — слышал ли его последние слова честолюбивый полковник или нет. — Какого чёрта вы еще здесь? — продолжал тем временем кадровый офицер — взгляд остекленевших глаз падал то на одного, то на другого солдата, которые уже пожалели о том, что устроили себе перекур на рабочем месте, — Думаете, что это всё шутки? — Но командир, — негромко возразил поникший духом вояка, невольно сползая по стенке — теперь он, выше Арчера на целую голову, выглядел жалким и маленьким. Тот лишь покосился на него испытывающе, как готовая к броску ядовитая змея, — К чему такая спешка? Неужели преступник поспешит скрыться до того момента, как мы явимся? Об этом полковник думал и сам — думал, что торопиться действительно ни к чему, однако оставалось одно значительное «но»: Кимбли, вызвавшийся сам, смелый до безрассудства, уверенный при том, что мерзавец-Жадность не посмеет тронуть его даже пальцем, хотя в первую их встречу уверял, что буквально вырвался, спасся из смертельно опасной ловушки благодаря ему, Фрэнку. А Фрэнк был внимателен к мелочам до абсурда, не желая себе признаться в этом. Сорваться и бежать — самое глупое, что может сделать офицер, заявляющий о себе, как о стратеге и окончивший на «отлично» военную академию; позволять себе бояться — самая большая ошибка, которую способен совершить офицер, дослужившись до такого, как он ранга; начать доверять тому, кто не стеснялся признаваться в убийствах без всякого мотива — его самая большая ошибка. Стоило только Арчеру начать полагаться на интуицию, чувствовать опасность буквально кожей и тянуться к тому, что он в глубине души хотел видеть с собой рядом — всё становилось совсем не так. Не ему, признающему совершенство человеческого разума и неполноценность эмоций, идти напролом. Нужна стратегия, в конце концов. Всё еще находясь под сомнениями, Фрэнк Арчер заставил себя вдруг твёрдо увериться: он военный, один из тех, кто шёл по зову души — того, захудалого куска, который имел права называться так. Не время бояться, делая даже такие неожиданные ходы, и сомнения начали медленно сходить на «нет». Чем он рискует, в конце концов, если фюрер все равно позволит ему действовать так, как он считает нужным? Он бы давно уже — думал Арчер — прикончил Кимбли, если не посчитал бы, что тот ему понадобится. Уничтожил бы, когда тот ещё находился в здании второй государственной тюрьмы, и не сделал этого, несмотря на то, что на его вытатуированных сплошь ладонях кровавые разводы, запекшиеся внутренности тех, кто носил генеральские погоны. Его обожаемый канцлер, несомненно опытный в военном деле, подумал видно, что Багровый алхимик сможет пригодиться ещё, и этим Фрэнк успел себя успокоить. — Я всё просчитал, — заметил он, прерывая затянувшееся молчание, которое солдатам показалось длинной в вечность, — Ваше дело — выполнять мой приказ, или зачем ещё вы шли в армию? Южный штаб не успели восстановить за такой короткий промежуток времени, хотя ему думалось, что этим просто никто не захотел заниматься: смотреть, как отдают нелепо честь хвалёные, обученные быть беспощадными солдаты и уходить в сторону собственного кабинета, сжимая в руках ткань форменного пальто — Арчеру нечего больше делать здесь, он хотел, сам не зная почему, сделать это. Убить гомункула, как одного из тех, за кем он гнался не первую неделю. Ранее он сумел бы прищучить и того странного мальчишку, если бы не Стальной с его синдромом обостренного чувства справедливости: «Ну конечно, он ведь всего лишь ребенок, который не может вспомнить, кто он такой!» — насмешливый голос, звучащий навязчиво в голове полковника казался чуть выше его собственного, более хриплый и преисполненный эмоций, но, несомненно, это был его голос и ничей больше. Возможно, каким он запомнил его в юности. Арчер, разумеется, не считал так. Когда его взгляд пробегал по стенам, натыкаясь то и дело на висящее в углу зеркало, в груди возникала странная тяжесть — он смотрел на себя, всегда в форме, причесанного так, что не придраться, и понимал, что всякая человечность и раскаяние в нём безнадежно погибли. Может быть, его и мог кто-то назвать по-настоящему красивым мужчиной, к тому же всегда опрятным и ухоженным, но натыкаясь на неровные углы жестокого безобразно лица, осознание людского избегания само приходило ему в голову. А Кимбли, почему-то, не избегал его — думалось невольно, хоть и укладывалось в голове с трудом. Он не то, чтобы не ужасался, но, кажется, восторгался в глубине души его состоянием души, его внутренним демоном, его сомнениями. Фрэнк Арчер, снова наткнувшись на дурацкое, ненавистное ему зеркало, принялся ругать себя за такие идиотские, несвойственные ему мысли: Зольфу выгодно идти с ним, и дело вовсе не в том, что его будоражит сила, которой он обладает, к которой тянется сам — изо всех сил. Арчеру тоже просто выгодно его использовать, как он делал уже не первый год на службе у фюрера. Сдать его потом, смертоносного и прекрасного в своём безумии, на войну — пусть умрёт, как умирали все, кого полковник посылал на задания с лёгкой руки. Кулак, в который сжималась бледная исхудавшая ладонь, опустился медленно, тяжело на зеркальную поверхность в уборной — Арчер сам не понимал в этот момент, хочет ли он просто разбить премерзкое стекло или же Грида, который посмел присвоить себе эти чёрные светила за шершавой коже сильных рук. Помимо холодного расчёта и желания разрушать, в нём поднималось что-то ещё, похожее на то, что он испытывал, когда ему было всего семнадцать.***
Всё сегодня было за них. И невнимательность Грида, еще более беспечного, чем обычно, и ещё более беспечное желание наведаться в «хозяйский дом», как называл его сам гомункул. Что он подразумевал под этим, не мог, да и не очень-то хотел знать Зольф Кимбли, распивающий стабильный во всех отношениях виски из пыльного гранённого бокала: вкус, цвет и запах оставались такими же, какими он запомнил их с самого начала. Хорошо, наверное, что подвернувшийся ему под руку Грид держал бар, а не какое-нибудь сомнительного вида заведение с живой музыкой, например — здесь хотя бы можно было завалиться на потертый, скрипящий отвратительно диван и налить себе выпивки в стакан, не задумываясь о том, что осталось позади него, а что поджидает за ближайшим углом. Он-то уверился — ничего не ждёт, и как нет прошлого, стёртого деревянными колодками на его сильных запястьях, так нет и будущего. Он понял, что ошибся, когда щелкнул предохранитель где-то наверху: никогда ещё никто не смотрел на него так, как посмотрел в тот вечер Фрэнк Арчер, разрушая тем самым последние существовавшие до того момента закономерности в хаотичной жизни Багрового алхимика. Стабильность хороша везде — Кимбли пил, и его глаза под цвет янтарного напитка в бокале уставились на плавающий в терпко-горьковатой жидкости кусочек тающего медленно льда. Он смотрел и не мог понять, то ли лёд плавился, постепенно сдавший обжигающему теплу крепкого алкоголя, то ли сам алкоголь принимал в себя этот холод, сливаясь с ним до того, что перестали существовать они оба: только нечто среднее, настолько слившееся воедино, что не различишь, где что. К сожалению, Зольф был хорош лишь в пероксидах, потому сомневался, что знает — кто принял в себя, разрушил другого, подчинил. И меньше, чем в этих сложных невообразимо соединениях спиртов он разбирался только в людях — чем обернется ему сближение с Арчером, если всю свою жизнь Багровый только убивал? Тех же начальников, лишь потому, что ему, в общем-то, всё равно — для него не существовало понятия «враг», да и понятие «друг» оставалось чем-то за гранью. Почему в его нейтральном на первый взгляд существовании начали образовываться эти странные, чуждые ему полюса? — Зараза, — выругался Зольф, когда хлопнула оглушительно дверь сзади и в зал, пустеющий до этого, завалился целый отряд знакомых ему, набивших оскомину химер — остатки виски безнадёжно расплескались по обивке старого дивана, а пара капель попала на линяющие бордовые брюки его костюма, — Что это там у вас? То, что Кимбли принял изначально за груду металлического хлама, оказалось доспехами, да не простыми — теми самыми, которые он уже видел в окрестностях Южного штаба, и, как упомянул невзначай изуродованный военными Такер, те были пустыми. На самом деле он понял это и сам, когда коснулся ладонью, не почувствовав ничего, кроме холодной пустоты внутри стального каркаса. Конечно, взорвать их он сумел бы, но помешкал, так что младший Элрик (а это был несомненно он) успел в ужасе отскочить. Не успел Кимбли и рта раскрыть, чтобы ехидно прокомментировать всё происходящее сейчас, как следом ввалился Грид — страшно собой довольный, одёргивающий нелепый меховой воротник на стеганом жилете. Аметистовые глазки победоносно сощурились за почти матовыми стёклами круглых очков, будто в одночасье случилось что-то грандиозное, и Кимбли, опять же, всё это ни капли не интересовало. — Как и говорит Такер — внутри пусто, — Жадность, не обращая внимания на алхимика, привалившегося на диване в техническом помещении, восторженно постучал пальцами по плечу похищенного мальчишки, — Видимо, Элрик просто прикрепил душу братца к телу и тем самым даровал ему вечную жизнь — умно. Он вертел в руках отсоединенный предусмотрительно шлем, разглядывая так и этак. — Такое тело не стареет, не нуждается в пище, сне и его невозможно уничтожить каким-либо способом — изумительно, — лицо гомункула озарила алчная, свойственная ему в такие моменты ухмылка, демонстрирующая всем присутствующим острые акульи клыки. «Так вот где собака зарыта», — подумал отстранёно Зольф, скучающе поглаживая кончиком пальца край бокала, отодвигаясь в сторону двери, сразу намереваясь подловить нужный момент и уйти отсюда. О том, чтобы возможно обмануть Арчера и переменить изначальный план у него даже мысли не возникло, — «Вечную жизнь захотел, жадный ублюдок.» Нет, его не возмутило это и не ужаснуло — просто оставался факт того, что тому, кто кичился каждому второму своей неуязвимостью (что Кимбли сам уже опробовал однажды на себе), возжелал ещё и ещё, доходя до абсурда: в погоне за якобы лучшей жизнью, придурковатый монстр забыл о всякой осторожности, позволяя себе разгуливать по Даблису, нападать на его жителей и похищать детей прямо с улицы, чтобы попытаться вытрясти из него хоть что-нибудь. В голове Багрового мелькнула тут же шальная, нелепая абсолютно мысль — военные точно также, без каких-либо важных целей, склонны выбивать признания у тех, кто ничего не совершал, убивать случайных свидетелей, изживать со свету действительно стоящие кадры, которых не хватало в мирное, да и в военное время. Как образец идеального солдата, наверняка Фрэнк Арчер сам занимался подобным: не зря же он работал, по его скупому замечанию, в военном суде. Туда не пробьешься — знал Кимбли — так просто, выходит, что он сумел выцарапать себе этот лакомый кусок, выесть зубами, прямо как Грид, привыкший не упускать выгоду из своих когтей. В этом, скорее всего, была какая-то их схожесть, но Кимбли тут же нахмурился, под возникшую шумиху поднимаясь с насиженного места: нет, привыкший действовать спонтанно, праздный и самоуверенный, Грид отличался от Фрэнка, как вилка от ножа. Нет и не будет ничего общего у этого странного существа, противоречащего самому себе, склонному принимать глупые, необдуманные решения, не обсудив ни с кем больше — как бы он не хотел, Жадность никогда не стал бы хорошим начальником, и не мог стать им с самого начала. В нём отсутствовал напрочь рассудок, здравый смысл и расчёт. Как будто бы, впрочем, Зольфу до этого было какое-то дело. Всё снова складывалось так, как ему хотелось, потому как его, выскользнувшего за дверь под шум споров и звуки начинающейся борьбы, никто не заметил — химеры предпочли остаться подле обожаемого горячо хозяина, решившего в очередной раз продемонстрировать свою нечеловеческую силу четырнадцатилетнему мальчишке. Нет, Зольф не захотел задерживаться, чтобы смотреть на это: сейчас он хотел только пробраться туда, где хранилось «сердце» неуязвимого гомункула, и которое в качестве своеобразного подарка алхимик собирался преподнести к воображаемому алтарю помешенного на войне полковника. Сам он думал о другом, пока шёл по старым каменным лестницам, не боясь шуметь лишний раз — о новых погонах подполковника, которые Арчер пообещал ему официально вручить, о синем мундире, который, возможно, не так уж плохо смотрелся бы на его прямых плечах. Определенно, он не нуждался в этом, как любой другой честолюбивый, заигравшийся мальчишка, но осознание того, что снова можно будет открыто пользоваться данной ему силой и властью грело между рёбер. Хотелось громко, в голос рассмеяться, чтобы эти звуки раскатывались по всему помещению, эхом отдаваясь от стен, пола и даже потолка, и тот мелкий отряд солдат, который должен был прислать Фрэнк, услышал его. «Всё кончено» — с непонятным весельем сказал про себя Кимбли, перепрыгивая через пару ступенек, между тем прошмыгнув за деревянную, всегда охраняемую кем-нибудь дверь. На этот раз, как и в предыдущий, когда он забрался сюда по случайности, вделанный в стену сейф охранял ящер — самый бесполезный, как подумалось Зольфу, из разношёрстной шайки. Стукач, с одной стороны, информация, которую он приносил боссу, далеко не всегда оказывалась полезной — понятно, почему в армии решили избавиться от него, обратив в нежизнеспособное существо, и странно, зачем Такер вообще взялся за восстановление этого самого существа. Ящер, или Бидо, как запомнил смутно Кимбли, сновал туда-сюда по мелкой комнатушке, дергая своим увесистым чешуйчатым хвостом, как большая уродливая рептилия. При виде Багрового, застывшего на пороге с лёгкой, но всё же жутковатой улыбкой, он весь оскалился, припоминая тому казус в Южном штабе и сжимая руки в крохотные кулачки: — Что ты здесь… Оглушительное «бах» раздалось, кажется, по всему заведению, слышимое даже на улице — договорить горе-охранник не успел, потому как Кимбли, будучи опытным офицером с непревзойденном реакцией, отреагировал быстрее, нежели простой разведчик, не обладающий никакими навыками ведения боя. И даже жалко, наверное, эти мёртвые останки, которые всего пару секунд назад могли двигаться, чувствовать, говорить. Без всякого сожаления или отвращения, Зольф поддел носом старого лакированного ботинка обугленный, но не развалившийся полностью труп: он взорвал его аккуратно, чтобы не запачкать по возможности свой излюбленный костюм, как единственное, что он носил после счастливого побега из тюрьмы. И полы, и стены внизу оказались заляпанными вязкой тёмно-красной и пока ещё теплой субстанцией — пахло металлом и подгоревшими внутренностями, поврежденными совсем немного, но тем не менее достаточно, чтобы дух вышел из тщедушного тельца. Следующий хлопок разнёс вдребезги массивную дверцу сейфа, и из-за грохота, плохо слышащий одним ухом Кимбли даже не заметил, как в помещение, прямо за его спиной, ворвалась вооруженные солдаты и искаженными от злости лицами: выходит, он не прогадал — Арчер не обманул его и действительно отважился напасть. Почему-то это показалось Кимбли таким забавным, что он, вместо того, чтобы высказать свое недовольство, мягко улыбнулся, потянув холощёный мешок из образовавшегося отверстия в стене. Не обманул, чёрт возьми, а значит, вовсе не зазорно примкнуть к нему — надёжному и вместе с тем непредсказуемому.***
То, что всё получилось, Фрэнк Арчер понял, когда увидел его — Зольфа — стоящего перед ним, с искривленной насмешливо ухмылкой на тонких обветренных губах и гордостью в задорных янтарных глазах. Каждый солдат, сжимающий в ладонях дуло огнестрельного оружия, мог считаться лишь пешкой, но если мужчина захотел выиграть партию без шанса дать противнику хоть как-то отыграться и чем-то крыть — нужно задействовать другие, более ценные фигуры. К слову, Зольф прекрасно подходил на роль «тёмной лошадки», непримечательной, возможно, в этом своём нелепом костюме на фоне вооружённого отряда спецназначения, но дающей ему тот самый шанс раздавить — взять не силой, так возможностью подмять под себя все преимущественные обстоятельства, чем занимался Арчер на своём посту. — Я вернулся, — объявил алхимик и сверкнул острыми зубами, вводя военного в лёгкий ступор, — Это — он потряс мешком прямо перед его лицом, — Слабость гомункула. С этим он не причинит тебе вреда, даже пальцем не сможет тронуть. — Там… — Арчер не успел договорить, вместо этого самостоятельно проверяя его содержимое и уставившись с долей изумления на Кимбли, — Череп? — Да, череп, — подтвердил тот. Перебирая кончиками пальцев выбеленные останки того, что раньше было живым человеком, Фрэнк Арчер к своему удивлению не испытал никакого отвращения. Напротив, его пьянило ощущение власти над гомункулом и желание показать ему, что он, чёрт возьми, оказался умнее. Не зря ведь фюрер так гордился им, одним из лучших военнослужащих — он не хотел терять этот статус и всячески рвался в бой, как посаженный на цепь пёс. «Вместе с этим» — офицер улыбнулся едва уголком губ, — «Жадность и шелохнуться не посмеет — тут же будет расстрелян из автоматной очереди» По крайней мере, так пообещал ему Кимбли, а врать ему резона не было — Арчер в любой момент мог спастись сам и заодно прищучить его, Багрового алхимика, за шею, выстрелить ему в висок, выпустить в лоб всю обойму, чтобы наверняка, но ему не хотелось вовсе делать этого. Гриду стоило бы уяснить еще заранее, что тот, кто уже носил на своих плечах погоны, навсегда останется солдатом — это не выбить, как клеймо, впечатанное прямо в кожу, в подкорку мозга, вбитое в каждый сустав и нерв. И так как он этого не понял — или не хотел понимать — расплата обещала настать уже скоро: Арчер не желал свернуть, повинуясь лишь чувству собственного превосходства и контроля над ситуацией. Бок о бок с ним шёл Зольф Джей Кимбли — прославленный своими убийствами преступник, выживший из ума маньяк, способный убивать отнюдь не ради выгоды. Гриду стоило куда раньше понять, с кем он связался, когда тот в первый раз сбежал — когда явился после, зная заранее, что видит его в последний раз. Зольф не собирался коротать свою вечность с ним рядом, не способным дать ничего, кроме среднего качества выпивки да сомнительного жилья бок о бок с отвергнутыми обществом полулюдьми. И дело, конечно же, было даже не в том, что Кимбли презирал их, нет — он плевать хотел на то, чем или кем в сущности является человек, ведь все они оставались схожими по химическому составу, а следовательно, подходили для того, чтобы, коснувшись раз ладонями, преобразовать их в нечто иное. Прекрасное по мнению самого Кимбли. От расправы над гомункулом их отделяло всего лишь несколько метров, когда со стороны массивных дверей послышались звуки борьбы: в «гнезде» завязалась нешуточная драка, в которой участвовало как минимум трое. Очевидно, Грид уже успел нажить себе новых неприятностей задолго до того, как обещал явиться Арчер. Это был финальный взрыв. Стена, к которой, как в замедленной съемке, прикасались смертоносные ладони, обвалилась прямо перед ними, открывая вид на сцену сражения знакомой смутно Фрэнку женщины, старшего Элрика и, соответственно, самого Жадности. Последний замер вдруг, осекшийся на полуслове: — Кимбли? Он был потерян. Арчер всего лишь стоял в самодельном проёме, штукатурка с потолка ложилась на его плечи и волосы белым слоем остывающего пепла — будто в пылу битвы, из которой он заранее вышел бы победителем. Всё было, как он понимал, против Грида. Грид — не понимал ещё, но тень осознания жуткой правды дёрнула его широко распахнутые веки, зацепила уголок губ. — Предатель. В это мгновение, которое тянулось по ощущениям Арчера едва ли не несколько минут, ненавидящий взгляд ошеломленного гомункула скользнул по его лицу, впился так, словно Грид хотел переломить его — приложить об стенку крепко, но не мог: военный крепко, чувствуя почти что приятное ноющее чувство внизу живота, сжимал края холощёного мешочка в правой руке. Он всё равно знал, что Грид ненавидит вовсе не Кимбли, который предал того, кто спас ему жизнь, а его — того, кто сумел победить, имея в рукаве заранее припасённый козырь.
