Калейдоскоп

— Поговори с ним, — с нажимом произносит Лидия, заплетая косу, — он сам не свой. Кира морщится, Малия неподалеку хмурится и становится похожа на настоящего койота. Мартин оглядывает подруг и закатывает глаза. Сидящий в кресле Скотт меняет позу, достает из заднего кармана брюк телефон и долго смотрит на значок контакта Стилински. — И что я ему скажу? — То, что прокручиваешь в голове последние пять минут. Рыжеволосая банши достает из блестящей серебряной коробочки босоножки на платформе. Скотт следит за ее уверенными движениями и мысленно просит Стайлза вернуться в стаю. Потому что без него уже не то. Потому что без него тоскливо. Потому что будь в стае только он сам и Стайлз — было бы лучше. — Я не видел его уже неделю. Он избегает меня. — А ты избегаешь его, — парирует Мартин. Она поправляет платье, красит губы красной помадой и берет за руку Малию, пробегая пальчиками от запястья к локтю. Кивает головой, чтобы та сказала хоть что-нибудь. Девушка кусает губу, но потом подходит ближе, садится на корточки и упирается ладонями в колени Скотта. — Я видела его вчера. Ничего такого — обычный Стайлз. Но от него за версту несет гниющим мясом. От тебя несет тухлыми яйцами. Лидия почти улыбается — почти. Малия такая Малия — говорит прямо, без оговорок и лазеек. Никогда не пытается увильнуть и соврать. Малия — открытая книга, а Мартин очень любит читать. Скотт ничего не говорит. Принюхивается — а правда ли пахнет тухлыми яйцами? Кира встает с пола, отряхивая с юбки невидимые пылинки, смотрит на Скотта и тот поднимает взгляд в ответ, как будто сейчас услышит то, что спасет ему жизнь. — От тебя и вправду не очень пахнет. Обычные люди не чувствуют, но у меня иногда возникает такое ощущение, что ты где-то сломался, в эту рану попала грязь и пошло заражение. Поговори с ним. Скотт кивает и все-таки жмет на вызов. Лидия выталкивает девушек из комнаты и закрывает за ними дверь — так тихо, словно их здесь и не было. — Скотт? — сердце бьется быстрее. Он давно не слышал голос Стилински и сейчас от звука своего имени воспоминания о тех днях, когда все было хорошо, оживились. — Привет. Я хотел поговорить с тобой. — Хорошо. Говори. — Мы можем встретиться лично? — Не думаю, что это хорошая идея. — Ладно. — Говорить по телефону неудобно, но так они хотя бы не видят друг друга. Скотт может закрыть глаза и говорить все, что захочет. — Почему ты покинул нас? — Скотт, Скотти, — Стайлз в трубке шумно выдыхает, будто ждал этого вопроса все последнее время, — не могу сказать. Скотта выворачивает — дыхание сбивается. В словах Стайлза смешались одновременно боль, надежда и что-то еще, едва уловимое, неосязаемое, и в то же время громоздкое, как бетонная плита, сдавливающая грудную клетку. — Просто ответь. Я не буду просить большего. — Но ты хочешь. Хочешь попросить, чтобы я вернулся, хотя не понимаешь, почему ушел. — Да, хочу. Потому что очень скучаю по своему лучшему другу. Без тебя стая разваливается. Нас ничто не держит вместе. — Проблема в том, Скотти, что я не хочу быть твоим лучшим другом. МакКол перестает дышать и уже через минуту легкие агонизируют. Вот и все — конец. — Почему? — почти шепотом, едва слышно, но Стайлз прекрасно понимает. — Потому что хочу большего. Скотт ясно представляет, как Стилински жмурится и осознает, что только что сказал. Как нервно дергает ногой и взъерошивает волосы. — Большего? — МакКол отзывается эхом, и что-то в голове рушится, а потом встает на свои места. Все предельно ясно, словно смотришь на дно сквозь толщу воды, воды чистой, родниковой и холодной до такой степени, что сводит зубы и немеет кожа лица. — Скотти, — Стайлз говорит четко, будто только что принял решение и собирается следовать ему, несмотря ни на что, — я поступил в Калифорнийский колледж. Через неделю меня здесь не будет. Я больше не хочу иметь ничего общего с Бейкон-Хиллз. И с тобой. Нет. Это ложь. Скотт даже на расстоянии чует ее — сладковатую, с привкусом гнили, остающейся на языке. Оборотень только качает головой. Хочется возразить, встретиться лично и вздохнуть запах Стайлза — теплый, отдающий медом. Этот запах согревал его в холодные зимние ночи, когда все было плохо, давал надежду, успокаивал и прибавлял сил. — Не надо. — Что «не надо»? Не надо уезжать? Прости, Скотт. «Прости, Скотт» звучит как прощание. Вымученное и болезненное, когда слова застревают в горле. МакКол отчего-то знает, что сейчас Стайлз стоит посреди своей комнаты, прямой и напряженный, как струна — дерни и зазвучит музыка — печальная и трагичная. Скотт пытается быть честным с собой именно в этот момент, что дается с большим трудом. Он любит Стилински так, как никого другого — несравнимо. Но дать «большего» не может, и винит в этом себя. Не Стайлза, который пытается решить все с наименьшими проблемами, а себя. За эгоизм и сухие просьбы не уезжать. — Это нечестно. Ты не должен уезжать, не должен быть… ты, — Скотт замолкает и жмурится, — как долго? — Не знаю, не считал. Скотт ясно видит, как Стайлз ведет плечом. Он всегда так делает, когда хочет уйти от темы разговора. — Ты же знаешь, что я не могу. Я трус. — Скотти, ты кто угодно, но не трус. Я хочу большего, но не требую. Все нормально. Поэтому мне следует уехать, ладно? Не держи меня, потому что так только хуже. Может быть, мы когда-нибудь снова встретимся. Прощай, Скотти. Приближение промозглой осени чувствуется даже в комнате у Лидии Мартин.