Калейдоскоп

Все начинается с обычных успокоительных на травах. По две таблетки валерианки — утром, в обед, вечером. Не пропуская и не обещая себе, что это закончится, потому что Стайлз знает, что не сможет взять себя в руки. Шериф ничего не подозревает. Привозит на ужин пиццу или рисовую лапшу с соусом, ставит две тарелки на стол и, если Стайлз дома, то они ужинают вместе. Младший Стилински шутит, подмигивает задорно отцу, отгоняя желание провести ногтями по деревянному столу и загнать в пальцы заноз, которые будут отвлекать от навязчивой идеи —, а что будет, если смешать настойку валерианы и пустырника? Потому что ему не хватает спокойствия и тишины. Ему не хватает одиночества. И ему не хватает Дерека. После его смерти кто-то обязательно рядом — Джексон с вечной клюшкой для лакросса ставит его на ворота и с хитрым прищуром, сквозь сетку шлема, скалит идеально белоснежные зубы, которые хочется выбить; Лидия таскает по магазинам, давя на то, что у него хороший вкус, и, скрепя сердцем, носит мужские клетчатые рубашки по его совету; Скотт, который скупает новые видеоигры, чтобы он не терял интерес хоть к какому-нибудь занятию из прошлого; Малия, к которой он, в общем-то, привык, но болтает она даже больше, чем он сам в свои лучшие времена. Пожалуй, единственным человеком, кто хоть как-то на него действует, является Питер Хейл. Он не жалеет, не лезет с расспросами, иногда, правда, дает наставления, какое успокоительное следует купить, когда он, наконец, решится перейти к отчаянным мерам. И Стайлз понимает, что именно из-за простых советов, если их можно так назвать, и не делает следующий шаг, а довольствуется большей дозой валерианки — по четыре таблетки утром на голодный желудок, вперемешку с горьким кофе, в обед, заедая все картошкой фри и запивая клубничным коктейлем, и на ужин, следом заталкивая в рот или кусок пиццы, или рисовую лапшу. На кладбище Бейкон-Хиллз он ходит исключительно по ночам, предусмотрительно покупая в супермаркете маленький букетик полевых цветов у знакомой старушки. У нее в глазах плещется столько горя, что Стайлз, невольно, всегда улыбается, глядя на ее иссохшие, пораженные артритом руки — улыбается грустно, в ожидании чуда, будто сейчас время потечет назад и старушка снова станет молодой девушкой, а к нему самому вернется Дерек. Его Дерек, который по ночам обращался в волка и укладывался под боком, шершавым языком лизал ладонь, показывая, насколько он предан худенькому парнишке с вековым запасом сарказма, в глазах которого была спрятана тайна, известная только им двоим. Он несет этот букетик и оставляет его на могиле матери, смущенно топчется у памятника, а потом идет вглубь к склепу Хейлов, и каждый раз считает шаги, и из раза в раз их количество не меняется — двести тринадцать шагов до погибели, где стена, выстроенная из таблеток валерианы, рушится, стирается в пыль, оставляя только ворох воспоминаний, которые бьют прямо в солнечное сплетение, заставляя стоять и задыхаться в темноте ночи, глядя на надгробие:

«Здесь покоится Дерек Хейл, Друг, Наставник, Альфа, Брат, Любимый».

На слове «любимый» Стайлз всегда запинается и делает это неосознанно. Выпрямляется, надевает капюшон, прячет дрожащие руки в карман толстовки и смотрит не моргая, застывает, словно статуя, словно он служит памятником, воздвигнутым в честь Дерека Хейла. Так продолжается почти полгода. Полгода до совершенного бессилия, когда даже Питер начинает беспокоиться. Стайлз решает перейти на антидепрессанты. Он никому не говорит, но волки чуют малейшее изменение в запахе, а за последнее время Стилински слишком часто перестает пахнуть правильно — после смерти Дерека, после долговременного приема валерианы и пустырника, и вот сейчас, после перехода на довольно-таки серьезные препараты. В одну из ночных вылазок он крадет из больницы бланк и сам себе выписывает рецепт на «Имипрамин», идет в круглосуточную аптеку и выскабливает из карманов помятые долларовые купюры, загнанно поглядывая на девчушку-аптекаря, которая, слава богу, не додумалась проверить, есть ли в аптечном списке доктор по фамилии Осборн. Он начинает с минимума — по одной таблетке утром, днем и вечером. Он знает, что результат придет позже, и он умеет терпеть. Гуляет с Лидией и Малией, ужинает с отцом, играет со Скоттом и Джексоном в лакросс, избегает Питера, который, кажется, действительно начал за ним приглядывать. Как только старший Хейл, который служит живым напоминанием о Дереке, показывается на горизонте, Стилински под предлогом сваливает, и неважно, где они в тот момент находятся. Через две недели Стайлз не чувствует долгожданного умиротворения, только сонливость и усталость, однако, боль все еще держит в цепких лапах, а единственное, чего он добивается — это ее ухода. Воспоминания все также бьют наотмашь. Звонки посреди ночи, которые поначалу так раздражали Дерека, что он решил приходить сам, не дожидаясь приглашения, на радость Стайлзу, потому что смущаться тот не умел, вместо чего начинал жутко нервничать, если ему предстояло звонить Хейлу и бормотать что-то, что, по обыкновению, должны болтать девчонки. И, то самое, главное воспоминание, когда Дерек, лежа на кровати, рассказывал о старинном предании, о жизни волков в стае, о правилах и о том, как они выбирают себе пару. Стайлз, конечно, вставлял замечания, хохотал над собственными шутками, сразу утихая под серьезным взглядом оборотня, смиренно подставляя макушку под такие знакомые пальцы, что зарывались в его лохматые вихри. — Есть звери-одиночки, такие, как Питер. Он не альфа, не бета и не омега, он просто есть. Есть такие, как Скотт — истинные альфы с неимоверной силой воли, которые всегда поступают правильно. Вокруг них стая формируется сама собой, волки просто идут на зов зверя, который сильнее, чем они сами. Ты тоже был в стае Скотта и сейчас, в какой-то мере, являешься ее частью. Однако, есть правило, негласное правило, которому следуют абсолютно все — и альфы, и беты, и омеги, и одиночки. Догадываешься? Стайлз немного поерзал. Инстинктивно он понимал, о чем говорил оборотень, потому что чувствовал, да чего уж там, он готов был поклясться собственным отцом, что слышит, как зверь Дерека рычит от удовольствия, хотя сам Хейл совершенно точно был в человеческом облике. — Догадываюсь, только не знаю, как это правильно это называется. Дерек только пожал плечами. — Все очень просто, Стайлз. Просто ты – мой. Вот и все. Ты пахнешь мной, а я тобой. Это въелось в каждую клеточку наших тел. Поэтому другие волки, даже если того не желают, будут обходить тебя стороной — из-за моего запаха. — Что-то вроде того, м, постой… ты типа пометил территорию? Раньше Стайлз не мог уснуть без Дерека под боком, сейчас же не может уснуть без таблеток в организме. И, приходя на могилу, он обессилено падает на колени, не сдерживая слез, и повторяет одну и ту же фразу: — Прости меня за мою гребаную слабость, за то, что я так странно и отчаянно люблю, ведь я — твой. Прости меня такого глупого, безвольного, сидящего на таблетках, но как бы я ни старался, ничего не выходит. Ничего. Я словно застыл во времени. Стайлз понимает, что теперь он одиночка. В шкафчике ванной комнаты все больше пузырьков с таблетками. С каждым днем взгляд все более бессмысленный, стеклянный. А через год Стайлз приходит в себя. Добровольно сдается в лапы Хейла, который везет его в больницу, потому что он уже не может сопротивляться и упрямиться. В одну из слишком долгих ночей, когда ломка от привыкания только начинает набирать обороты, Стилински видит сон, где Дерек отвешивает ему тумаков, молча, сердито, искренне, как делал это при жизни, когда Стайлз слишком сильно косячил. «Все очень просто, Стайлз. Просто ты – мой. Вот и все».