Калейдоскоп

Стайлз открывает глаза, тихо выдыхает. Слышит приглушенную музыку из соседней комнаты. — Питер? Голос хриплый, еле слышный, но Хейл входит и садится на краешек кровати. — Как ты? — Боюсь до усрачки, — Стайлз пытается поднять ладонь и взять Хейла за руку, но только слабо стонет от боли. — Я сейчас. Питер выходит в коридор, Стилински считает шаги — семь небольших, спокойных шагов до ванной. Оборотень ломает ампулы с раствором сильнодействующего обезболивающего, возвращается и долго ищет на бледной коже руки Стайлза вену. Вводит иглу осторожно, и по выражению лица парнишки понимает, что попал. Глаза закатились, на губах вздох облегчения и еле заметный румянец на щеках. — Спасибо. Эй, не уходи. — Я только выброшу на кухне осколки. Я сейчас. Я же знаю, что ты без меня не сможешь. У Стайлза в голове стерлись все грани приличия, весь стыд, все тайны и слова вылетают как-то само собой, потому что времени слишком мало, он может не успеть сказать то, что так долго просилось наружу. — Ты мне пиздец как нужен. — Я знаю. И Питер выбрасывает осколки от ампул, несколько секунд, опираясь о столешницу, стоит, пытаясь затолкать подальше собственный эгоизм, и снова возвращается, садится рядом и берет за руку. Стайлз снова морщится от боли, пытаясь принять полусидячее положение. — Не надо. Сейчас лекарство подействует. Сейчас будет лучше. — И я засну. Питер ничего не может сделать, только грустно улыбается, вспоминая, как два года назад вытащил мальчонку из лап Девкалиона. — Но ты не будешь чувствовать боль. Она умолкнет. — И я вместе с ней. Я, блять, двух слов связать не могу, а за окном мой последний снег. Питер тонет в отчаянии, тонет в помутневших глазах своего Стайлза, тонет в окружающем мире. Он знает, что они встретят вместе Рождество, ни разу не улыбнувшись, а потом надоедливого когда-то засранца не станет. Он просто не проснется, накачанный обезболивающим. — Я понимаю. — Я хочу в туалет. Стайлз злится, но эта злость тихая, она изъедает мозг, как червь, заползший в яблоко. Питер обходит кровать с другой стороны, откидывает одеяло и помогает Стайлзу перевернуться на другой бок. Стаскивает с тощей задницы пижамные штаны и подкладывает судно. — Ты сам на это подписался. Стайлзу хватает нескольких движений и все — он обессилен. Питер видит, как его глаза закрываются, а тело расслабляется под наркотиками. — Я ничего не говорил. Тебе пора поспать. — Я постоянно сплю. Просыпаюсь, а тебя нет. В такие моменты мне кажется, что я уже сдох. Питер застывает. Ему хочется орать, бить мебель и стены, да так, чтобы кулаки были в кровь, однако он тихим, успокаивающим голосом говорит: — Я всегда за стеной. За тонкой перегородкой из гипсокартона. У меня слух зверя, я слышу даже твое тихое дыхание. — Ты кого успокаиваешь? Ты постоянно лжешь сам себе, — Стайлз почти засыпает, но находит в себе силы вполне осмысленно посмотреть в серо-голубые глаза мужчины, — Хейл. Хватит. Мне осточертело слушать, как ты скрипишь зубами. Я скоро коньки отброшу, и ты свалишь из этого места. Когда Питер находит в себе силы взглянуть на парня в ответку, сказать что-нибудь заезженное в свое оправдание — Стайлз уже спит. Бледный, обессиленный, весь в поту, но живой. Пока живой. Хейл ненавидит себя за желание уехать из города прямо сейчас, бросить парня умирать в этой кровати, изъеденной клопами, собрать немногочисленные пожитки и бежать, бежать далеко, бежать от своих мыслей, от своей вины, от постоянного чувства жалости к себе. Он отвратителен. Когда Стилински просыпается в следующий раз Питер уже сидит рядом с газетой в руках. Буквы сливаются, прочесть что-либо вообще невозможно, но он упорно делает вид, что вполне расслаблен и не напряжен. — Я хочу пить. Стайлз снова хрипит, снова почти теряет сознание от боли. Три слова отдаются режущим и колющим чувством по всему телу. Хочется кричать, но будет еще хуже. — Кеторол уже не помогает. Я вызвал доктора Грина. Питер, никогда не доверяющий таблеткам, за пять минут до того, как Стайлз открыл глаза, затолкал в рот пятнадцать белых пластинок. На коробке, в которой он их нашел, было написано «успокоительное», но он это сделал от страха показаться Стилински хоть немного испуганным. — И что? — Пока ты спал, он тебя осмотрел. Выписал морфий. — Я, блять, на последнем издыхании. Ужас в глазах Стайлза срывает все барьеры. Питер подрывается и начинает все крушить. Немногочисленная мебель, стоящая в этой затхлой комнатушке, кроме кровати и тумбы, превратилась в щепки и куски пластмассы. — Да, Стайлз. Но морфий позволит тебе не чувствовать боль. Стилински даже не моргает, потому что резь в голове отдаст эхом в затылок. — Вколи эту херню и дай мне воды. — Я сварил бульон. Питер ломает ампулу уже не в ванной, а перед носом больного. Послав к чертовой бабушке все правила морали и поддержки, он понимает, что последним, кто не смирился с участью Стилински, был он, Питер Хейл. — Если это тебя успокоит, то, ох, — Стайлз шевелит затекшей рукой и закатывает глаза, почти теряя сознание, — коли давай. Быстрее. Питер снова вводит иглу осторожно, наугад, потому что на бледной коже не видно вен. — Доктор Грин привезет через пару часов капельницу. Морфий в твоем организме будет постоянно. Питер до онемения спокоен. Ни один мускул не выдает нахлынувшие эмоции. — Прекрасно. Ох, это прекрасно. Тащи бульон.

***

Они успели поздравить друг друга с Рождеством. А через пару часов Питер увеличил дозу морфия и Стайлз заснул, чтобы больше не проснуться. Хейл устроил похороны, на которые пришли почти все, кто когда-то отвернулся от парнишки с теплыми глазами золотисто-янтарного цвета: Скотт, обвиняющий себя в том, что не поверил своему лучшему другу, а потом потерял его, даже не подозревая, что тот болен; рыжеволосая Лидия с исчесанными в кровь запястьями — так банши предсказала смерть парнишки; Малия и Кира, раскаивающиеся и разбитые больше, чем МакКол; Дерек, который не проронил ни слова, который ни с кем не заговорил, который исчез до того, как гроб опустили в землю. Все, кто когда-то знал Стайлза. Все, кто списали его со счетов после истории с Тео. Все, кто был настолько глуп, чтобы поверить Рейкену. Раз в год Питер приезжает в Бейкон-Хиллз и идет на могилу Стайлза. Раз в год Питер по-своему умирает от тоски.