Утопийка

    — Хорошо… — задумчиво протянул Юзеф, глядя на стаю низко летевших птиц. — Красота…     Он сидел на небольшой лавочке возле костёла и смотрел на расположившийся под холмом город, изредка переводя взгляд то на заходящее солнце, то на тёмный лес, с каждой минутой становившийся всё неприветливее. Он затаился далеко за полями, за городом и даже за соседними холмами, но «Польская Гора» была самой высокой из них, и с нее волей-неволей приходилось смотреть на сосновый бор, всегда мрачный и даже зловещий. Радовало, что был он далеко и лишь своей тенью угрожал мирным утопийцам. Отчего те его так боялись, ксёндз так и не выяснил, однако слухи ходили совершенно разные и порой такие фантастичные, что по ним смело можно было писать баллады в духе Жуковского.     — Роу, — негромко сказал сидевший рядом Илмари. — Спокойствие.     Подняв с земли какую-то палочку, он вывел на земле две буквы «Ró» и отбросил её в сторону. Юзеф удивленно посмотрел вниз и хмыкнул.     — А на польском это «ру» — другой. Ты сейчас на финском говорил?     — Нет. — Илмари качнул головой. — На исландском. Иные слова так лаконичны… Всего две буквы, «роу» и — спокойствие.     — И правда, — согласился Юзеф. Мысленно он пару раз повторил странное слово, запоминая непонятно для чего. Звучало оно необычно, но уже нравилось поляку.     Они замолчали, оба смотря не то на загоравшийся огнями город, не то на соседние холмы и поле. В воздухе пахло прелой травой, далёкими кострами и чистым осенним воздухом. Оба мужчины могли просидеть в такой тишине вплоть до глубокой ночи, но тут взгляд Юзефа снова натолкнулся на чёрную полосу леса, и он спросил:     — А не сходить ли нам завтра… по грибы, скажем?     — Почему нет, — отозвался Илмари, тоже посмотрев на лес, вызывавший суеверный страх почти у всех утопийцев. — Можно даже до реки пройтись. Часа три-четыре, если не заблудимся.     — И, не заблудимся, — махнул рукой ксёндз. — Нам ли заблуждаться?..     Задумавшись над последним словом, он как-то странно улыбнулся, переведя взгляд обратно на город, а потом встал и, отряхнув сутану, прошелся немного вперед.     — Хорошо, — ответил Илмари, тоже поднявшись, но встав поодаль. — Тогда во сколько?     — Да часов в семь, думаю, самое то будет. Отслужу «Laudes matutinae», и как раз пойдем. Встречаемся на поле же, верно?     — Да, — согласился финн и, забрав со скамейки извечную книгу учёта, неспешно отправился вниз по горе, идя спокойным и ровным шагом, будто по прямой дороге.     Юзеф проводил его взглядом, снова улыбнулся и, не заметив ни одного человека, спешившего на вечернюю молитву, с печальным вздохом направился в костёл. Уже почти зайдя внутрь, он оглянулся на изрядно облезшую скамейку, про себя отметив, что её нужно покрасить в кратчайшие сроки, а потом взгляд невольно выхватил заходившее солнце, и раскрашенное меркнувшими рыжими красками небо, и Старый Город, и редкие машины, и даже собаку, трусцой семенившую куда-то с особой важностью. И всё это простое, но родное и приятное сердцу не смогло не вызвать ещё одной улыбки, и, прошептав тихое: «dobrze», Юзеф всё же зашел в костёл.