Утопийка

    — Жизнь — это как снежная горка. Сначала ты заставляешь себя затащить свои санки или тушу по скользким ступеням наверх, убеждая, что там-де светлое будущее, а потом ты на сраке скатываешься в самое дерьмо, при этом радостно хохоча, и высокое светлое будущее за пару секунд превращается в нижнее днище нижнего ада.     В вечер субботы в «Утопленнике» было едва ли не многолюднее, чем по пятницам. Помимо постоянных завсегдатаев вроде финнов, чьё место уже не занималось никем другим, в кабак привалило разного совершенно постороннего люда, и теперь всё шумело и гремело пуще прежнего.     Завсегдатаи, чувствуя себя отчего-то крайне оскорбленными, сбились в кучку, заняв дальний угол, где было сравнительно тихо. Финны гордо, но с кислыми минами, восседали на своем законном месте, справа за соседним столиком расположился Генрих, мрачно поглощавший лапшу, и Виктор, мусоливший в руках скрипку, а чуть поодаль сидел Князев, с блуждающей улыбкой потягивающий вино. Они были практически не знакомы друг с другом, но частое посещение кабака невольно сблизило их, и теперь все шестеро четко отделяли себя от остального сброда, всякую многолюдную субботу садясь рядом. Они не спрашивали имен друг друга, случайно узнав их от Лёльки или Старика и отчего-то не забыв, они не знакомились и не сходились специально, тем не менее участвуя в одном общем разговоре, если, конечно, было не лень.     Начал, как обычно, Вяйнямёйнен, который уже пьяно ухмылялся и, обхватив голову руками, смотрел в стол. Он сказал свою долгую реплику, замолчал, но, не встретив никакой реакции, продолжил:     — Самое забавное, что этот процесс закономерен и повторяется с завидной частотой. На дцатый раз ты уже шлешь нахрен всё это светлое и высокое, просто понимая, что кроме пары мгновений скатывания у тебя ничего и нет. Тебе плевать на идеалы и веру, доставляет только процесс съезжания. В чем он выражается — в сущности, не важно, однако после ты всегда крайне уныл и вообще разочарован.     Он как-то совсем убито хохотнул, налил водки и залпом осушил рюмку, чуть поморщившись. Калеви и Илмари одновременно глянули на него и одновременно отвернулись.     — А еще можно всегда идти понизу, и разницы никакой не будет, — вдруг, проглотив лапшу, добавил Генрих и приподнял брови, мол, так-то. Сидевший рядом Виктор закономерно вздрогнул и снова переложил скрипку со смычком в другую руку.     — Сказал тот, кто только так и делает, — хмыкнул со своего места Вадим и удостоился только одного косого взгляда. Сам же он ни на кого не посмотрел, продолжая самозабвенно пить вино. Того явно было меньше, чем хотелось, поэтому Князев растягивал его, как мог, в перерывах между глотками долго разглядывая потолок.     — Пускай так, — спустя пять минут Генрих всё же ответил. — Ну и, собственно, что?     — Да ничего, — хмыкнул Вадим. — Собственно, совсем ничего.     — Поговорили… — Вяйнямёйнен так и не поднял головы, однако же посмотрел исподлобья и на Громова, и на Князева, но никаких дальнейших действий это не возымело. Вечер субботы обещал быть крайне скучным, настолько, что становилось даже тошно. Сгущающийся мрак мог разогнать разве что Илмари, но тот вознамерился быть партизаном и не говорил даже на финском.     — Жизнь похожа на склеп… — вдруг неуверенно произнес Виктор, замолчал, словно испугавшись собственного голоса, прислушался к нему и продолжил. — Так тлетворно… сладко-тошно… Вокруг тебя вся семья и родные, однако ты один, и так есть и будет изо дня в день. Всякий раз ты пытаешься сбежать, уйти от этого, но, выходя наружу, оглядываешься, а вокруг только одни кресты и могилы. Совершенно чужие тебе могилы. Так что лучше вернуться… к родным гробам, родным местам… Хоть немного поспокойнее, да? Да… да… А дни, они тусклые такие, серые, словно тень. Или свет, проходящий через черный шелк. А склеп из белого мрамора, правда, потускневшего немного. Или нет, лучше черного, да, черного… Холодного и молчаливого, как ночь на кладбище…     Виктор говорил тихо, сбивчиво, нараспев, его голос становился то выше, то ниже; иногда он перекладывал скрипку или стучал пальцами по ее корпусу, но всегда смотрел в пол, и только когда закончил, поднял взгляд в зал, устремив его куда-то за пределы «Утопленника». И странная, робкая, но лучащаяся светом улыбка появилась на его лице.     — О-о, — рассмеялся Князев, — наш мрачный граф заговорил. Гляньте-ка!     Виктор тут же стушевался, сразу перестав улыбаться, снова схватился за скрипку, но нахмурился и недобро посмотрел на Вадима.     — А вы… мрачный бомж, тоже расскажите, на что похожа жизнь, мы вас все внимательно послушаем.     — А что б не рассказать, а и расскажу, — развеселился Князев пуще прежнего. — По мне так жизнь — это… — Он задумался, покрутил в руках почти опустевшую бутылку с вином и важно изрек: —  О. Да пусть хоть вот это донышко. Жизнь, она вообще донышко, без вариантов, однако в случае конкретном немаловажную роль играет и содержимое бутыли. Вернее, его остаток. Смотрите.     Тут он перевернул бутылку, вертикально держа ее над стаканом, и капли вина одна за другой, медленно и нехотя стекли вниз, по очереди падая в стакан.     — Ну и что это значит? — спросил Генрих, непонятно зачем наблюдавший за процессом.     — А хрен его знает, — пожал плечами Вадим. — Скатываемся мы, братия, стекаем даже с самого дна, а куда? Кому какая разница? Да нам уже и не до этого…     Он поставил бутылку на стол, безучастно допил вино и снова принялся пялиться в зал пустыми глазами, о чем-то думая.     На долгое время все замолчали, но в какую-то, ничего не предвещавшую минуту, вдруг заговорил Илмари, и все удивленно посмотрели на него, словно только этого и ждав. Он говорил долго, спокойно и тихо, не стремясь перекричать шум кабака или хотя бы сделать так, чтобы рядом сидящие могли его услышать. Он говорил больше для себя, чем для остальных, но оба финна напряженно вслушивались в размеренную речь, временами хмурясь и хмыкая. Наконец, Илмари замолчал и, посмотрев на Вяйнямёйнена, слегка кивнул. Тот в свою очередь скривился, вздохнул и начал переводить:     — Дословно не скажу, однако вот что говорит наш друг Илмари. Жизнь — это дорога, горы и пропасти на которой создаем мы сами. Только от нас зависит, с кем мы пройдем её и как. Дожди и снег размывают землю, сбивают с пути, но всегда можно увидеть вдалеке свет таверны, даже если её там никогда не было. Невозможно оставить дома и улицы, ведь жизнь — движение, но можно попробовать уговорить кого-то пуститься с тобой в увлекательное турне со столь заурядным названием. Иногда находятся такие безумцы, что остаются до самого конца пути. Поэтому не имеет значения, где ты живешь, гораздо важнее — с кем. И не забывай оглядываться, проверяя, не осталось ли чего-нибудь не того позади. Если забыть о такой малости, то однажды можно обнаружить это впереди. И очень огорчиться, хе-хе. Это я уже от себя добавил, — закончил Вяйнямёйнен, впервые за вечер окинув взглядом собравшихся.     Как только он замолчал, Илмари вдруг снова заговорил, но недолго, и по окончании его короткого монолога финны странно хохотнули.     — Тут прибавочка небольшая, пардонтье, — поспешил прояснить ситуацию Вяйнямёйнен. — Вообще, оказывается, жизнь похожа на озеро. На спокойной или взволнованной глади всегда что-то происходит, но всё неизбежно падает и тонет, погружаясь на дно, с которого уже никогда не поднимется и вскоре будет забыто. Вот такие дела.     Вяйнямёйнен теперь замолчал уже надолго, в подтверждение этого громко ударив бутылкой водки об стол, припечатав таким образом окончание своего выступления. Тут завсегдатаи разом призадумались, и всем одинаково показалось, что в «Утопленнике» стало на порядок тише. Виктор всё так же мусолил скрипку, дергая длинными пальцами струны, Князев по-прежнему смотрел в зал, и только Вяйнямёйнен что-то вполголоса говорил Илмари, тараторя по-фински. Тот на его слова отвечал односложно и куда спокойнее, так что в итоге Вяйнямёйнен не выдержал и, резко встав, вышел из-за стола.     — Mene perseeseen*, — в сердцах проговорил он напоследок, после чего, прихватив бутылку, вышел из трактира прочь.     — Поговорили, — передразнил его Генрих, прикончивший свой ужин. Тут Виктор, наконец отложивший на стол скрипку, нахмурился и возразил:     — Да, именно, хорошо поговорили, теперь по-другому всё будет, а может, мы вообще жить начнем! Князев поперхнулся.     — А щас мы что делаем, скажи на милость? — спросил он.     — Катимся!.. — ответил за Виктора Генрих и даже взмахнул рукой, проявив несвойственный ему артистизм. — Одиноко катимся прямиком в склеп.     Князев на это не нашел, что сказать, и только плюнул в сторону не то с досады, не то просто. С уходом Вяйнямёйнена финны потеряли свои позиции в общем разговоре, теперь общаясь только на своем, и не прошло и десяти минут, как они, допив и доев, что было, тоже вышли из-за стола, на прощание кивнув головой. Оставшиеся завсегдатаи молча проводили их взглядом.     После них стало как-то уж чересчур скучно, всё, что хотелось, было уже сказано, поэтому Генрих тоже поднялся, беря свой кожаный портфель.     — Ну, мне пора. Не унывай тут.     Последней репликой он попытался подбодрить Виктора, который на это улыбнулся, но как только Генрих отвернулся, скорчил такую кислую мину, что даже видавшему и не такие виды Князеву поплохело.     — Не унывай, душа моя*, — мрачно пробурчал он и выписал такой пируэт смычком по струнам, что у сидевших поблизости зазвенело в ушах. Тут же посыпались, как из рога изобилия, любезные пожелания засунуть эту скрипку «сам знаешь куда», на что Виктор весьма красноречиво вскинул полруки* и гордо встал во весь свой немалый рост.     — Я пойду, — объявил он, хоть и знал, что Князеву это было нужно знать в самую последнюю очередь, сгреб со стола скрипку и прошествовал до сцены, где принялся наигрывать какие-то никому не известные мелодийки.     Посидев еще немного, Вадим тоже ушел, забрав с собой пустую бутылку, и постепенно разошлись все, кто еще мог идти. Оставшиеся посетители уже и не слушали, и не говорили, и только трактирщик Цукерман, сидевший за стойкой, один внимал печальной песне, что лилась из-под смычка, и впервые виделось ему не городское кладбище, а далекие озера и нехоженые тропы со столь заурядным названием. _______________ * Mene perseeseen (фин.) - Иди в жопу. * Не унывай, душа моя - возможно, отсылка к народной песне "Не унывай, душа моя" или же её практически идентичной версии без "не". * Полруки, он же жест по локоть, общеизвестный оскорбительный жест, выражающий отказ кому-либо в просьбе.