Утопийка

Аккуратно придвинув стул к роялю, Виктор сел и обернулся, словно бы проверяя, можно ли начинать, но вокруг никого не было, и он осторожно сыграл до-минорную гамму. Оборвав её на середине, он принялся наигрывать арпеджио, но и они вскоре сменились беспорядочным перебором нот, продолжавшимся достаточно долго. Виктору нравилось играть вот так: не по нотам, а просто находя отдельные обрывки мелодий (своих или где-то услышанных) и развивая их в какие-то небольшие и никогда не законченные отрывки. Бросая один, он тут же подхватывал другой, и подобное занятие могло продолжаться часами, покуда не уставали руки.     Но в этот раз всё случилось иначе. Так и не уйдя из до-минора, Виктор запнулся о какую-то ноту и, оставшись на ней, задумался.     — Оу, — вдруг тихо воскликнул он. — Это что же, Бах? Да, да… что-то из «Французской сюиты», ну-ка.     Загоревшись желанием исполнить произведение целиком, Виктор гордо сыграл первые нот двадцать, а потом остановился, совершенно не представляя, что делать дальше.     — Забыл? — испуганно прошептал он, отнимая руки от клавиш. — А-а, да… Не помню уже, давно учил. А вот, кажется, ещё что-то. Какой-то концерт и тоже Бах…     Довольно неплохо сыграв некоторые мотивы первой части, Виктор сам раздраженно отдернул руки и вслух изрек:     — Нет, в две руки совершенно не звучит. Так жаль…     Играть своё он уже не мог и принялся перескакивать с одной мелодии на другую, никогда не доигрывая до конца и злясь всё сильнее. Раньше было не так, раньше он всё помнил. Были же эти их семейные концерты, была грозная матушка, заставлявшая его денно и нощно учить прелюдии и сарабанды, а теперь замок стоял пустым, и некому было заставить его хотя бы вспомнить что-то старое. Пальцы вновь нашли что-то полифоническое, и Виктор, никогда не любивший в одиночку разбирать многоголосие, остервенело проиграл только одну руку, после тяжело вздохнув.     — И почему я помню только Баха… А-ах, Велленберги всегда так любят Баха… ну да, ну да… Всегда такие чопорные, педантичные, сухие и гордые… И я… Вот, Шуберт, кажется…     Пальцы легли на тонику в фа-миноре, но Виктора хватило только на несколько тактов, и он сбился, некоторое время еще ведя мелодию правой рукой, а потом и вовсе бросив.     — Да ну всё к черту.     Он вскочил и начал расхаживать вокруг рояля, нервно заламывая руки. Руки и без того дергались сами, и о том, чтобы играть дальше, не могло быть и речи. Виктор и не хотел. Пробежавшись пальцами по корпусу рояля, он решил подойти к окну, но внезапно понял, что в комнате, в которой он оказался, их нет. Раздраженно махнув рукой, он в каком-то смутном волнении прошелся вдоль стен, изредка проводя по ним пальцами, а потом вернулся в центр зала, сложив локти на крышку рояля и сокрушенно опустив на них голову.     — Что я, в самом деле… — тихо проговорил он, слегка приподнявшись. — Ну что же… Бах, Шуберт, Моцарт, Бетховен… да ну всех к черту, и Велленбергов всех тоже к черту, эй, слышите меня!     Последние слова он уже кричал, тупо вглядываясь в потолок с какой-то лепниной. Никаких узоров видно, конечно, не было из-за вечного полумрака, но Виктору до этого не было дела, он не просто так воздевал руки к небу, обращаясь к всевышним силам, он говорил и знал, что его слушают те, кто должен. Но не было никакой уверенности в том, что они захотят услышать.     Замок в ответ молчал. Он редко как-то разговаривал с Виктором, особенно, когда тому это было нужно. В пустом и мертвом фамильном доме, одиноко возвышающемся на таком же одиноком холме, отчужденность от остальных, от Утопийки, да от всего мира вообще чувствовалась так, что, казалось, её можно увидеть. Виктор видел. И бежал её, уже поселившись в «Утопленнике», стирая пальцы от вечной игры на скрипке среди пьяниц и тунеядцев, но всё равно не желая возвращаться обратно. Даже там, где он навсегда останется чужим, было лучше. Не одиноко. Но сейчас уже поздно идти в город, да и здесь он неожиданно стал нужнее. Он не знал, как это объяснить, но чувствовал, что прав.     Медленно оторвавшись от согнутых рук, Виктор неуверенно начал ухмыляться, но вскоре усмешка стала серьезной и острой. Гордо откинув упавшие на лицо волосы, он выпрямился, с вызовом глядя во мрак потолка. И мысль, странная и даже абсурдная, вдруг появилась у него в голове, но вопреки всему не исчезла бесследно. С каждой секундой Виктор всё больше убеждался в том, что именно так поступить и надо, и, окинув взглядом весь зал, он вернулся за рояль, снова перевел взгляд наверх и громко проговорил:     — Шопен, фантазия-экспромт, до-диез минор. Ваша любимая, матушка. Так слушайте же!     И пальцы быстро забегали по клавишам, обгоняя мысли и чувства. Виктор совершено не поспевал за ними, безнадежно отстав ещё на первом такте, он даже не помнил нот, а пальцы помнили и неслись вперед, или наоборот, назад, к теплу камина с еловыми поленьями, к гулким шагам в узких коридорах и эху, разносившемуся по всему замку, к вечным ассамблеям и балам, к новым пластинкам и тётушке, делавшей из-за них целый праздник, усаживая всех их вокруг граммофона и с тайным наслаждением слушая звуки вперемешку с шумом… К живым лицам и голосам, к тёплым рукам и взглядам, к тому, что уже никогда не сможет вернуться, навсегда оставшись в прошлом. И к чему он раз за разом будет стремиться.     «Зачем же я не умер вместе с вами?..»     По щекам уже давно текли слезы, но Виктор, казалось, их не замечал, продолжая уверенно вести мелодию, и, если бы мог, он бы точно поспорил, что не играл так еще никогда. И не сыграет тоже. Он почти что смог закончить всё верно, но не выдержал только в самом конце и увел мелодию в минор. Финальный аккорд громом прозвучал после спокойной фантазии, словно свалившись на голову, и Виктор даже вздрогнул, но долго не снимал рук, вгрызаясь в клавиши и будто бы пытаясь что-то этим доказать. Но музыка неизбежно затихла, и что-то надломилось внутри, распавшись и умерев.     — Хватит! — вдруг взвыл Виктор, захлопывая крышку. Играть дальше было теперь совершенно невозможно. — Хватит… — прошептал он после совсем тихо, ложась на закрытый рояль и пальцами цепляясь за лакированное дерево. Они соскальзывали, безнадежно пытаясь ухватиться за что-то, и снова цеплялись, и опять срывались.     Слёзы давно высохли, а внутри стало совсем пусто. Виктор вновь чуть приподнял голову, глядя вокруг и словно пытаясь увидеть хоть кого-то рядом, но замок по-прежнему молчал, и он снова лег на дрожавшие руки, теперь уже навсегда. Напольные часы, которые шли ещё совсем недавно, метрономом отбивая Largo, теперь остановились и, видимо, надолго, потому что Виктор не знал, как их заводить. Никто и ничто не желало тревожить единственного живого Велленберга, и Виктор затих, не то задремав, не то просто задумавшись. Рояль молчал уже давно, в пустых и длинных комнатах не разгуливал привычный сквозняк, словно бы весь дом погрузился в тревожную дрёму, и только в дальних коридорах за закрытыми еще несколько лет назад дверями вновь и вновь звучало начало фантазии-экспромта, которую так любила графиня фон Велленберг.