Утопийка

    Они сидели на каком-то холме и смотрели на утопающие в холодном тёмном свете солнца луга.     По другую сторону, за их спинами, был город, а здесь — только бесконечные поля и такие же вот холмы. Холмогород, так стоило бы окрестить Утопийку, но Утопийка испокон веков оставалась Утопийкой, и почти ничего в этом крае не менялось. Солнце, нечастый здешний гость, выглянув из-за фиолетовых туч, начало постепенно садиться. Хороши утопийские просторы! На километры вперед простирается степь, и редко где промелькнет какой дуб или стайка молодых березок. Идти можно, куда глаза глядят, идти день, два и не встретить ни одной живой души, а уж деревни или другого города и подавно. Раньше так и ходили, седлая коней и мчась в бесконечную даль, исчезая в ней и не возвращаясь. Раньше совсем по-другому было, а сейчас измельчала порода, перевелись кони, и не осталось тех, кому суждено растворяться в степях и времени. Дорога осталась, да только некому по ней ходить.     Приходилось только смотреть, будучи не в силах подняться с насиженного места и сорваться без оглядки назад, без обещаний на хорошую и легкую жизнь. Но смотреть никто не запрещал, можно было и мечтать, и поэтому частенько утопийцы высыпали на окрестные холмы, кто поодиночке, кто парой, и глядели большими пустыми глазами на закаты или рассветы. Думали ли они в такие моменты о чем-то, или сие действо нынче им неподвластно, никто не знал, только нет-нет, да вскочит один, махнет рукой, скажет в сердцах: «Как же тошно-то!» и пойдет прочь, вытирая пальцами скупые слезы.     Агата тоже любила проводить вечера на одном из холмов. Уйти ей никогда не хотелось, ей вообще было всё равно, где и как прозябать остаток жизни, и если бы кто-то посмел возразить, что в двадцать лет подобные мысли неправильны и невозможны, она бы… Да кто её знает, что бы она сделала, ведь никто об этом её пока не спрашивал. И всякий свободный день она приходила на один и тот же холм, садилась прямо на траву и смотрела на темнеющую степь вплоть до того момента, пока вся она не погружалась в пугающий и беспросветный мрак. Только тогда Агата вставала, отряхивала своё извечное тёмно-синее платье и плелась домой, уж точно ни о чем не думая.     Так было до того, пока однажды она не увидела молодого человека в высоком цилиндре, сидевшего на её месте. Поначалу думая возмутиться, впоследствии Агата решила просто сесть рядом и как ни в чем не бывало продолжить обычный свой обряд созерцания. В конце концов, на холме не написано, что-де он принадлежит только ей. Опасалась она только того, что незнакомец будет ей мешать, но вскоре убедилась в совершенно обратном: он не просто не мешал, он даже привносил во всё это что-то новое, так что через неделю-другую Агата втайне радовалась, издалека завидев худую спину и высокий цилиндр.     Они никогда не говорили. Казалось, слова были лишними и совершенно ненужными; вместе хорошо было молчать и думать, а большего ни один из них и не хотел. Время от времени Агата убирала спадавшие на лицо пряди, заправляя их за ухо, а Виктор только растирал плечи руками и тихо вздыхал: постепенно холодало. Иногда Агата начинала напевать какие-то мотивы и мелодии из очередных концертов или сонат, но Виктор внимания не обращал, однако сегодня он удивленно приподнял брови, повернулся и спросил:     — Это же из «ХТК», да?     Агата замолчала и с некоторым изумлением посмотрела на него.     — Да. — Она моргнула. Отчего-то её не смутило внезапное нарушение их долгого молчания. — А ты откуда знаешь?     Виктор махнул рукой. Он тоже выглядел абсолютно спокойным.     — Да-а, мать раньше любила его сутками наигрывать, особенно первую часть, вот и запомнил.     — А сейчас, что же? — спросила она, нахмурившись: как это «ХТК» можно перестать любить?     — А сейчас уже ничего не любит, — вздохнул Виктор и отвернулся, переведя взгляд куда-то сначала влево, а потом вниз.     Пожав плечами, Агата продолжила напевать, слегка подивившись, с какой простотой и обыденностью говорил Виктор о таких вещах. Но не в равнодушии было дело, а в том, что и сама она судила именно так же. Ей вдруг захотелось спросить Виктора о чем-нибудь ещё. О чем угодно, главное, чтобы он опять что-нибудь сказал, но внезапно тот заговорил сам.     — Ля-бемоль мажорный аккорд в до-миноре… — задумчиво протянул Виктор, перебирая пальцами воздух. — Он как тяжелые, бордовые шторы с позолотой, закрывающие неприглядный вид в окне. Обрамляют помещение, добавляют какой-то шарм, что-то особенное, изысканное, независимое и словно бы отдельное…     — Ну да, шторы, верно подметил. А еще за ними можно спрятать чей-нибудь труп.     Агата усмехнулась одной стороной рта, и это вышло даже слегка пугающе, но Виктор оценил и улыбнулся тоже не менее жутко.     — Вадим рассказывал про тебя, — продолжила она, качнув рукой. — Виктор, да? Кажется, ты в «Утопленнике» играешь. Скрипач?     Виктор невесело усмехнулся.     — Хоть циркач, главное, чтобы там остаться.     — Тоже жить негде?     — Да нет…     Он вновь отвел взгляд, но Агата, словно бы почувствовав что-то, не стала расспрашивать его об этом дальше. Вместо этого она уточнила:     — Так ты умеешь играть на скрипке? Просто я только на фортепиано могу.     — Да, чуть-чуть умею. — Виктор вновь улыбнулся ей и спросил: — А что?     — Хочешь, приходи, поиграем вместе. Интересно же… Я бы и в кабак к тебе пришла, но… не нравится мне публика. А так можно что-нибудь понаигрывать. Вот ты, к примеру, кого любишь? Я — Баха.     «И эта Баха. Они что, помешались там все на нем?» — подумал Виктор, а вслух сказал другое:     — Не знаю даже. От произведения зависит. Я чаще сам люблю сочинять, ну так, что в голову взбредет. Но и выучить могу, если что-то нужно.     — Так ты придешь? — удивилась Агата, словно бы это не она минуту назад предлагала подобное.     Виктор кивнул.     — Могу и прийти. Только скажи когда и куда. Я в любое время свободен. Ненадолго замешкавшись, Агата как-то странно похлопала себя по платью, словно бы что-то ища, а потом посмотрела на Виктора и, немного подумав, проговорила:     — Давай послезавтра после обеда. Общежитие на Перекрестке знаешь? Так вот, второй этаж, двадцать шестая квартира. Жду.     — Хорошо, — согласился он. — Обязательно явлюсь. Со скрипкой. Могу дома ещё чего-нибудь поискать, кажется, год назад я видел виолончель и ещё где-то валялся геликон.     Вспомнив свою скромную комнатушку, Агата удивленно воззрилась на Виктора, в доме которого «где-то валялись» такие крупногабаритные инструменты, но решила спросить об этом позже, вспомнив, что играть на них она всё равно не умеет.     — Да зачем они нам… — ответила она, но на душе от странных мыслей с каждой секундой становилось радостно, весело и легко, захотелось, чтобы поскорее уже настало послезавтра и чтобы Виктор принес и виолончель, и геликон… И, как-то залихватски усмехнувшись, Агата исправилась: — А впрочем, неси, всё неси! Как-нибудь разберемся. Ах да, — спохватилась она и протянула узкую тонкую руку.     — Агата.     — Очень приятно, — ответил Виктор, пожав её ладонь своей бледной и длинной.     — А меня ты уже знаешь. Виктор фон Велленберг и весь его оркестр к твоим услугам.     Агата рассмеялась. Ей по-прежнему было хорошо, так, как не было со времен последнего выступления на сцене Большого Театра, а, может, и вовсе никогда не было. Вновь заправив упавшую на глаза прядь, она в который раз за вечер улыбнулась и, поглядев на последние огни в степи, закончила:     — Ну что ж, будем знакомы.