Утопийка

      — Ты помнишь меня?       Не такими словами Мальцев хотел встречать Лешко, но всякий раз он был вынужден задавать один и тот же вопрос.       — Ты помнишь меня?       Стоя у дверного проема, переминаясь с ноги на ногу и поправляя портупею, он смотрел на поляка, сидевшего на кровати и совсем не замечавшего его. Тот был увлечен рассматриванием трещин на полу, на стене или потолке, считал пылинки в воздухе, снова думал о чем-то своем и совершенно не видел Мальцева. Для него его просто не существовало.       — Ты помнишь? Помнишьпомнишьпомнишь…       И приходилось раз за разом повторять, говорить снова и снова, прежде чем сутулые плечи вздрагивали, и Лешко устремлял на него свои невозможные зеленые глаза. Тогда он с минуту смотрел неотрывно и моргая от двух до пяти раз (Мальцев уже успел запомнить), а потом виновато улыбался и отводил взгляд.       — Пшепрашем…* — шептал он, и плечи снова опускались, а отросшие волосы совсем закрывали лицо. — Я… должен?       И Мальцев кусал губы, до крови впивался ногтями в ладони, закрывал глаза, считая до пяти, десяти, ста… Всё, что угодно, лишь бы не разбить эти до тошноты белые стены, лишь бы не перестрелять всех к чертовой матери, лишь бы… не сделать хуже. И опять и опять начинал с начала, как делал каждый день вот уже второй месяц:       — Да, меня зовут Мальцев, я твой сосед по квартире. Мы живем с тобой вместе три года, наш дом стоит на окраине города, окнами выходя в сторону полей… Лешко всегда слушал внимательно, будто бы в первый раз («Будто бы!» — вздыхал Мальцев), и по окончании рассказа был даже в некотором восторге, говоря, что обязательно ничего не забудет, постарается лечиться, чтобы его скорее выписали. И чтобы Мальцев снова мог пить с ним по вечерам чай, глядя на красивые закаты. Он улыбался так невозможно искренне, что Мальцев, почётный чекист, прошедший не одну войну, видевший такое, после которого и жить не хочется, ничего не мог поделать и улыбался в ответ. Уходил, обещая зайти завтра.       И приходил, вновь и вновь задавая извечный вопрос.       — Ты помнишь меня?       Нет.       Его жизнь прервалась, остановилась, свелась к одному дню, который повторялся, кажется, бесконечно долго, в с е г д а. И, бродя по ночным улицам Утопийки, глядя на блики фонарей, отражающиеся в водах каналов и лужах, он думал, что теперь делать. Он незаметно заглядывал в лица прохожих, подолгу наблюдал за кем-то одним, искал, и всё никак не находил. Он не знал, как разорвать этот замкнутый круг. Выхода просто не было.       По вечерам на столе вместо чая снова стала появляться бутылка водки, ставшая теперь единственным и постоянным собеседником чекиста. Он спрашивал и её, смеясь от всего случившегося абсурда, а потом разбивал о стену, с каким-то особенным азартом и удовольствием собирая осколки и режа о них руки.       Он никогда не показывал ладони Лешко. И был благодарен, что тот не спрашивал, как раньше.       Раньше же Лешко не выпускал его рук из своих.       От сбитых ступеней больницы уже рябило в глазах, Мальцев мог безошибочно сказать, на какой из них и где именно располагается выбоина определенного размера. Он мог вслепую подняться на нужный этаж, свернуть в нужный коридор, постучаться в нужную палату.       И снова, без устали и вздохов, задавать один и тот же вопрос самому нужному человеку.       — Ты помнишь меня?       Но Лешко не помнил.       — Ничего не поделаешь, — сказала однажды Галина, флегматично перекладывая стопки бумаг и совсем не обращая внимания на того, с кем говорит. — Случай печальный, кончено, я понимаю. Но я ещё тогда сказала ему, что раньше нужно было приходить. Его ведь машина сбила года три-четыре назад, не помню, вы знаете? Да-да, конечно, ну вот тогда и нужно было лечиться, а он сначала дома пролежал с месяц, а потом вообще ушел, даже, я бы сказала, сбежал. А теперь… да что вам мои слова.       Она качала головой, вздыхая, и усталое сочувствие добивало Мальцева, как не добивало ещё ничто в его бесполезной теперь жизни, только и состоявшей, что из сплошных попыток свести его в могилу.       Он коротко кивал и поспешно покидал больницу, через каждый шаг оборачиваясь и ища глазами окно, в котором никогда никого не будет.       Раньше Лешко всегда встречал его, часами просиживая перед окном и высматривая его на горизонте.       Раньше Лешко заваривал чай к его приходу, всегда какой-то по-особенному вкусный и домашний, и сколько бы Мальцев ни бился, никогда не мог понять, отчего так.       Раньше Лешко помнил всю их жизнь лучше Мальцева, частенько вспоминая какой-нибудь случай, и с неподдельным интересом пересказывал его так и эдак, постоянно смешивая русскую и польскую речь.       Раньше Лешко помнил Мальцева.       Раньше, раньше, раньше…       Тяжелые шаги оборвались около двери, Мальцев встал, не решаясь открыть её. Почему-то сегодня это стало невыносимо тяжело, так, что даже ему теперь не под силу. В голове уже возникла привычная картина, так было вчера, так будет сейчас, а также завтра, послезавтра… и столько, на сколько у него хватит сил.       Мальцев не был уверен, что продержится долго.       Вздохнув, он опустил ручку вниз и, закрыв глаза, шагнул внутрь. Так было проще, отчего-то не видеть всё хотя бы несколько секунд было проще.       — Ты помнишь меня…       — Альберт?       Он едва успел закончить вопрос, чуть не отшатнувшись назад, и резко открыл глаза, схватившись за маузер.       Перед ним в нескольких шагах стоял Лешко, несколько растерянный и смущенный, но не напуганный, и взгляд его падал не на раскрытую уже кобуру, а на Мальцева. Который всё же смог заставить себя убрать револьвер.       — Ты… помнишь… — утвердительно повторил он, уже и забыв, что в этой палате можно говорить и другие слова. Он, конечно, говорил и другие. Много разных слов и красивых описаний, которые специально вычитывал из книг, заучивая, чтобы потом рассказать, как красива степь по ночам или прекрасен свет закатного солнца из их дома. Он говорил много, всего и не вспомнить, но он никогда не называл своего имени.       Альберт… Так его звал только Лешко. И больше не мог никто. Не имел права.       — Так, паментам* всё, ах, помню, — поправился Лешко, вновь глуповато улыбнувшись, а после вдруг кинулся к нему и, прижавшись к груди, затараторил что-то на польском, без конца повторяя неясное Мальцеву «wydostań mnie stąd!*», которое сменилось простым и понятным «забери».       И Лешко вспомнил его, это слово, которое Мальцев и не надеялся уже услышать. Вспомнил и его самого. И гладя его по исхудавшей спине, Альберт незаметно сморгнул слезу, вдруг скатившуюся по щеке. Теперь он был уверен.       Лешко помнил его. ____ Пшепрашем (польск. przepraszam) — Простите Так, паментам (польск. Tak, pamiętam) — Да, помню. Wydostań mnie stąd! - польк. забери меня отсюда!