Вавилон

      6 ноября 2143 года. Космическая станция «Железная дева» на орбите Марса              Вавилонскую делегацию из двенадцати человек Эйдан дополнял до чертовой дюжины — официально (или не совсем) он туда подвизался консультантом. Логично, закономерно даже, ведь до недавнего времени Эйдан считался единственным живым участником проекта «Эллада». Но он одного в толк не мог взять: какая в том польза? По всему выходило, что никакой. Другие члены делегации — астрофизики, аналитики и инженеры различных специальностей — явно придерживались того же мнения.       Биоинженеры, пожалуй, из всей делегации оказались самой колоритной парочкой. Насколько он знал, оба из того же выпуска, что и Трой, то есть обоим немного за тридцать. По лицам, разумеется, не скажешь: нынешнее просвещенное человечество предпочитало лет до шестидесяти застревать в невнятных числах третьего десятка.       Эйдан, может, тоже предпочитал бы, не будь ему глубоко насрать. О, и не следует упускать из внимания тот факт, что у него фактически нет шансов дожить хотя бы до тридцати.       — Эй, О'Коннелл! Подлетаем к станции, — зачем-то сообщила очевидное Лорен, заглядывая к нему в отсек. — Переброс через десять минут. Идешь?       Эйдан рассеянно кивнул, с неохотой упрятал в сумку планшет (на ходу считать неудобно, а при его координации так вообще опасно), мимоходом размял затекшие от долгого лежания конечности — левая, мать ее, рука снова дергалась, — и поплелся следом за Холт. Глава делегации, судя по всему, имела склонность опекать всех сирых и убогих вокруг себя. Хотя напарнику Лорен, Антонио Веласкесу, подходит только вторая часть определения.       Проще говоря, Тони — тот еще мудак. Но красивый мудак, стоит признать. Со своим идеальным, будто выточенным по золотому сечению лицом и всегда уложенными серебристыми волосами профессор, чтоб его, Веласкес напоминал средней величины медиа-звезду с какого-нибудь сетевого баннера. На его фоне Лорен Холт, фигуристая светлокудрая мулатка, от природы имеющая все данные для конкуренции, выглядела типичным нердом. Вплоть до клетчатой рубашки и очков на тесемке — последние Лорен использовала заместо спексов, не заморачиваясь с автоматикой.       В общем-то Лорен Эйдану понравилась. Немного занудная, педантичная и резковатая, но не лишенная чувства юмора и элементарной человечности. Эдакая Гермиона Грейнджер в хайтек-версии. Всё это прежний Эйдан мог бы оценить по достоинству. Наверное.       Большую часть времени Лорен и Тони вяло переругивались — «да тут у нас налицо заклятые друзья», как сказал бы Руди. Сейчас они не изменили своей привычке:       — Тони, засранец, сделай лицо повеселее! И живее тащи задницу, ты тут не на камеры позируешь!       — Великая квантовая! Мы в космосе всего два дня, а она меня уже достала, — пожаловался Тони. Эйдан не стал отвечать, прекрасно зная, что этот самовлюбленный хрен вполне комфортно может общаться и в режиме монолога. Да и просто не тянуло его общаться с Тони (ни с кем не тянуло, но с ним особенно). Потому что Тони — чванливый кусок дерьма, при любой возможности поливающий грязью его друзей.       Нынешнему Эйдану чертовски повезло каким-то образом заиметь друзей, учитывая его апатично-наплевательское отношение ко всему живому. И плевать, что прежний Эйдан навряд ли связался бы с Рэном. И уж тем более с Айроном.       О Руди и говорить нечего.       — А уж ты меня достал — охуеть и не встать, — фыркнула Лорен, на ходу закалывая в хвост свои буйные пушистые кудряшки, отливающие лимонной желтизной. — Только и делаешь, что жалуешься на начальство и более удачливых коллег.       — Удачливых? Это точно, — огрызнулся Тони. — Рэймонд либо удачливый до неприличия, либо напропалую даёт начальству. Нет, а что? Он красавчик, я б на месте старины Доу сам такого оприходовал.       — Скорее он тебя, — не удержавшись, пробормотал Эйдан. А в ответ получил возмущенный взгляд и заливистый девичий смех.       — Дело говоришь, Эйдан!.. А ты, Тони, не прав, и сам это знаешь. Просто смирись, что некоторым людям дано больше, чем другим. От природы или же, если тебе угодно, особым сочетанием генов. Рэймонд тебе не ровня. Он в пятнадцать-то лет дал всем нам прикурить, а теперь… В общем, директор недаром ему столько внимания уделяет, это только дураку не понятно.       Веласкес, судя по всему, и был этим самым дураком. Его ангельское лицо искривила желчная улыбка.       — Может быть, вылетит наш гений из любимчиков? Поговаривают, он последние мозги растерял на почве великой любви к этой своей приютской швали. Ты что скажешь, О'Коннелл, не врут слухи?       Будь вербальные способности Эйдана не столь ущербны, он бы непременно разразился уничижительной тирадой в адрес противного белобрысого задаваки. А так пришлось молча показать придурку средний палец.       — Ты полегче на поворотах, сладенький, — зыркнула Лорен на своего коллегу. — Я сама-то помнишь, откуда?       Разумеется, Тони вмиг присмирел. Многоуважаемая профессор Холт и по морде могла треснуть за милую душу; видать, сказывалось радужное приютское детство.       — Ну, это совсем другое дело! Мистер Кариньян, он ведь респектабельный человек, меценат… удочерил тебя…       — …чтобы трахать регулярно, — равнодушно закончила Лорен, и Тони обомлел. — Нет, ты не подумай, он не насиловал. Обычное деловое соглашение: Пьеру — комплект «дочка для имиджа и трах с горячей малолеткой», мне — нормальную жизнь, с приличным образованием и местом в обществе, без армии и прочего приютского дерьма. Я рассказываю тебе, потому что это не такая уж тайна: почти все приютские, кто всё же выбился в люди, сделали это через койку какого-нибудь «респектабельного человека».       — И эти тоже? Ну, вавилонские? — спросил Тони, похлопав шокированно своими стандартными до тошноты голубыми гляделками в обрамлении черных ресниц-вееров. Холт же неопределенно мотнула головой.       — Эти, наверное, нет. Повезло получить грант от правительства, но дальше-то самим надо выбиваться. И это достойно огромного уважения, понимаешь?.. Впрочем, нет, ни хера ты, Тони, не понимаешь.       Тони, судя по всему, действительно не понимал, и на подходе к пассажирскому отсеку космолета беседа завяла. Эйдан, в этой самой беседе толком и не участвующий, почему-то ощутил облегчение.              ***              Руди восседал в дальнем углу конференц-зала и старательно пытался читать новостную ленту. Не прошло и четверти часа, а его терпение подходило к концу. Испытывали это самое терпение не столько юпиты, сколько вавилонские светила, которыми он досыта наелся ещё в этом самом Вавилоне. Точнее, девушка оказалась вполне себе ничего, а вот ее напарник…       — Это что, шутка такая? — надменно осведомился смазливый до тошноты блондинистый профессор, морща свой неправдоподобно аккуратный нос. Его коллега, очаровательная мулаточка выдающихся достоинств, зыркнула с неудовольствием.       — В чём твоя проблема, Тони? Есть моменты, которые нам придется оговорить, но…       — Непременно придется! — пообещал Тони с таким видом, будто он один здесь что-то решает. — Нет, ну ты серьезно это проигнорируешь? — он понизил голос, но с тем расчетом, чтобы все слышали. — Внеземная колония Каллисто, Холт, мать твою! Они уже и статус себе присвоили, значит. А мы, выходит, покиваем и со всем согласимся? Да что за?..       — Утихни, красотуля, — протянул Руди. — Или тебе помочь?       Красотуля прямо-таки раздулась от праведного гнева и зашкалившего далеко за орбиту чувства собственной значимости.       — Да что ты себе поз?..       — Веласкес, своё сучарство выплеснешь на окружающих позже. А сейчас будь так любезен — заткнись, на хрен! — рявкнула Лорен. И с прежней невозмутимостью обратилась к Рафаэлю: — Я сегодня же передам ваши… требования профессору Доу, а он поспешит донести их до начальства FSS. Затруднений возникнуть не должно; все наши соглашения представляются мне взаимовыгодными, и потому…       — У меня от тебя уши вянут, — скучным тоном поведала Дарин, попутно изучая недавно полученный ристбук — Коул расщедрился на несколько новеньких гаджетов, чтобы «внеземная колония» всегда была на связи. — Говори ты нормально, можешь ведь! Мы тут все люди простые, ну только Раф чего-то там орал за приличное общество…       — Дорогуша, за столько лет в твоей компании я уже забыл, что такое приличное общество, — едко откликнулся Рафаэль. — Профессор Холт, мы надеемся в скором времени получить… гуманитарную помощь, если вам так угодно. Вы наверняка осведомлены, в каком положении мы все находимся.       — Конечно, — кивнула Лорен. — С этой частью проблем не будет. Да и со всем прочим, полагаю, тоже. Руководство прислало механиков, чтобы исследовать вашу наземную базу, мы же — я и профессор Веласкес — хотели бы побеседовать с вами и вашими… собратьями по несчастью.       — То есть исследовать конкретно нас, — уточнила Дарин. — Но Руди, кажись, трепал про какого-то именитого гения?       — Именитый гений не смог прилететь, — подал голос Тони. И тут же добавил со всей доступной язвительностью: — Ему же с орбиты Марса не успеть на занятия, он у нас прилежный студент! А пока его светлость учится, в перерывах волочась за всякими там смазливыми правительственными сучками, мы вынуждены делать за него работу…       Лорен устало закатила глаза, а Дарин смерила его таким пренебрежительным взглядом, что Тони вмиг подрастерял весь апломб.       — Мальчик мой, я всё ж таки тоже с Земли. Когда твоей мамки еще в проекте не было, я уже знала, кто такой Цезарь Рэймонд и на что он способен. — Она растянула тонкие бледные губы в издевательской улыбке. — Этот мужик не знал слов типа «нет» или «невозможно». Мыслю я, внучок его из той же породы.       Тони злобно фыркнул, явно подыскивая достойный ответ — и не находя. Руди же мысленно поаплодировал Дарин — та, может, и чокнутая стерва, но зато язык у нее подвешен.       — Ну почему в прошедшем-то времени? — хмыкнул он. — Цезарь и сейчас живее всех живых, еще и весь Стэйт за яйца держит.       — Тебе-то почем знать? — к сожалению, Веласкес таки вернул себе дар речи. — Я скорее поверю, что ты интересуешься квантовой механикой, нежели политикой.       — Нетушки, красотуля, — загоготал Руди, — квантовая механика — это любимый конек Рэна, а я о ней, кроме названия, ничего не знаю! А кто в политике ныне правит бал, это и младенцу понятно.       — У меня такой вопрос: что ты вообще здесь забыл?       — У меня, в общем-то, вопрос тот же, — он с философским видом развел руками. — Ну… слежу за порядком? Типа, чтоб вы тут не поубивали друг друга, пока выясняете, кто, кому и сколько должен.       — Чем убивать? — скептически фыркнул Рафаэль, щуря лишенные ресниц тёмные глаза в сторону Веласкеса. — Я бы, может, и не против выпустить кишки вашей красотуле, да ведь ни оружия, ни клыков-когтей. Эволюция — сука.       — Сюда бы парочку моих младшеньких, — мечтательно протянула Дарин. — Уж они бы нашинковали на бефстроганов эту рафинированную парочку интеллектуальных снобов!       Профессор Холт надсадно кашлянула, то ли старательно сдерживая смех, то ли просто привлекая внимание.       — Кажется, мы немного отклонились от темы, господа.       — Немного? Ты серьезно, красотка? — фыркнул Руди. И тут же примиряюще поднял руки перед собой, заработав красноречивый взгляд с молчаливым обещанием жестокой расправы. В том, что у милашки Лорен стальные яйца и отличный хук правой, он ничуть не сомневался. Руди всегда именно такие девчонки и нравились, так что он, наверное, даже попробовал бы за ней приударить. Но вот беда, красотка замужем — и явно не по расчету, судя по тому, какими взглядами обменивалась со своим муженьком-механиком, тоже прибывшим в составе делегации. Да и сам Люнар вроде как не свободен… (Не то чтобы раньше его это останавливало, но… в общем, не свободен и всё тут.)       Руди страдальчески скривился, когда парочка вавилонцев и парочка юпитов начали ожесточенно спорить из-за какой-то, по его мнению, маловажной фигни. Но Лорен и Рафаэль проявляли завидное упрямство, а потому эти дебаты грозились затянуться надолго.       Они всё сыпали и сыпали заковыристыми словечками и формулировками, один хлеще другого, а Руди перечитал всю новостную ленту. Вдоль и поперек. Он подыхал от скуки, мысленно перестрелял всех присутствующих (на режиме парализатора, капитан Люнар сегодня милосерден и вообще неистово прекрасен) и мысленно же удрал к Эйдану. Руди чертовски по нему скучал: они не виделись почти неделю, да и распрощались не лучшим образом.       Стоило ли говорить, что его обломали по всем фронтам? Разумеется, Дарин изъявила желание «нажраться с О'Коннеллом и вспоминать былые деньки». А Руди из этой культурной программы решительно исключили.       «Жизнь — дерьмо», — уныло постановил капитан Люнар. И от безысходности отправился к Коулу — поцапаться да посетовать на жизнь. Ну, и опустошить его запасы кофе, а как без этого.              ***              Эйдан отключил в ристбуке противно попискивающий таймер, подтянул поближе к себе лежащую у постели сумку и вытащил оттуда объемистый прямоугольный контейнер. Вытряхнув из кластера с пометкой «17:00» горсть разноцветных таблеток в блестящей оболочке, всё это закинул в рот. Проглотил и, поморщившись, схватился за стакан. Глоталась эта гадость легко, но запить всё равно хотелось.       — И ты каждый день, выходит, глотаешь с полсотни таблеток? — безучастным тоном поинтересовалась Дарин, всё это время наблюдающая за ним.       — Больше. И еще часть лекарств прокалывают внутривенно. А когда случаются обострения — дозировки совсем убойные. Щедрость нашей великой научно-технической империи не знает границ.       Предполагалось, что это прозвучит с сарказмом. Увы, по части сарказма (и не только его) нынешний Эйдан испытывал некоторые затруднения.       — Уверен, что запивать виски такую кучу колес — хорошая идея?        — Похуй.       Руди не стал бы спрашивать — просто отобрал бы, и дело с концом. А Эйдан не сопротивлялся бы, он уже и не помнил, как это делать. Как мышечная атрофия, только… не мышечная, да. То ли эмоциональная, то ли поведенческая, то ли еще какая.       Похуй.       — О, как скажешь.       Дарин передернула худыми плечами, будто бы ей сделалось неуютно. За эти годы она почти и не изменилась внешне: кожа гладкая, морщин почти нет, мышцы явно в тонусе. Только и отличий, что огрубевший голос, дерганые движения и абсолютное отсутствие волос.       — Я думала, за шестьдесят лет наши гениальные ученые вылечат все старые болезни, а потом втихую внедрят дюжину-другую новых.       — Я тоже. Поэтому и ушел в заморозку. Но нет, — Эйдан неохотно пожал плечами и растер запястье левой руки. Ноющая боль в мышцах от этого никуда не делась, как ни печально. — Сказали, надо было морозиться раньше. Года на четыре.       — И что теперь?       — Умру. Лет через пять. При самом оптимистичном прогнозе. Можно растянуть срок вдвое. При желании. Но… не хочу.       Дарин задумчиво сощурилась, но потом кивнула. Даже шестьдесят лет спустя они всё еще прекрасно друг друга понимали, были на одной волне, так сказать. Хотя, что это за шестьдесят лет? Эйдан был все эти годы законсервирован в криокапсуле, Дарин — в собственном безумии, ненавязчивом, но всё же отчетливо заметном. Впрочем, она и в университетские времена на адекватного человека не тянула: помешанная на генной инженерии и ГМО, Дарин О'Нил и на Каллисто-то полететь согласилась, только когда узнала о вероятности катастрофы с мутагенными условиями. Сбылась, что называется, мечта идиота…       В общем, она поняла его нежелание потихоньку подыхать десять лет заместо пяти. Поняла, в отличие от Руди, который на очередное «всё в порядке» разорался так, что чуть связки не сорвал.       «Что, ну что, блядь, в порядке? Ты понимаешь, что тебе пиздец очень скоро? Ты это понимаешь?! — вопрошал он с незнакомыми Эйдану истеричными нотками в голосе. — Ты же умираешь, чёрт побери! Прямо у меня на глазах! И ему нормально, в порядке он, заебись, охуенно! Эд, ты в курсе, что ты болен? Почему ты не соглашаешься на замену препаратов, на новые процедуры; почему ты вообще ни черта не хочешь делаешь? Какого ж ёбаного хуя?! Опять нерационально? Блядь, да я сам тебя прибью! Честное слово, Эд, прибью!..»       Руди, конечно, не прибил. Просто ушёл нажираться к Рэймонду во флэт, а на следующий день, мучась совестью и похмельем, долго извинялся перед Эйданом.       Но он тогда и не обиделся. Не смог. Опять же, здравый смысл у него за шестьдесят лет всё-таки не атрофировался, и Эйдан полагал, что это ему, а не Руди, должно быть стыдно.       — Дарин, я калека, — сокрушенно проговорил Эйдан. — И не только физически. Это не жизнь, а так… пустая трата времени, кислорода и государственных средств. Наверное, я бы давно подал прошение на эвтаназию. Но мои расчеты не окончены. Я не могу…       — Кому они нужны, твои расчеты? — отмахнулась Дарин чуть раздраженно, наполняя свой стакан в третий раз. — О'Коннелл, я второго такого задрота еще не встречала. Ты как в голову себе что-нибудь забьешь, так охренеть можно. Кто тебе вообще сказал, что это была твоя ошибка? Может, ты просто ищешь то, чего нет?       То, чего нет?       Это он уже не раз слышал. От Рэна, от Айрона, даже от Руди. Только вот не мог — или не хотел — их услышать. Он сам себе напоминал одновременно зациклившуюся программу и волка, угодившего в капкан. И даже представить не мог, как это — перестать считать.       Ну да, ну да. То, что у него вдруг заведутся отношения с долбанутым космодесантником, он тоже не мог представить. Как-то само вышло.       С Руди стало легче и одновременно тяжелее. Он пробуждал в Эйдане атрофированные эмоции, и это было больно — так же больно, как стимуляция нервных окончаний, которую он пережил после разморозки, при восстановлении атрофированных мышц. Тогда боль нарастала, нарастала, нарастала, затем утихала понемногу, и мышцы начинали слушаться. Возможно, с эмоциями всё так же?       — Люнар забавный, — заметила Дарин, будто подслушав его мысли. — Уж не знаю, как вас угораздило, но всё получше твоих предыдущих пассий.       Прозвучало так, будто у Эйдана в койке побывал целый легион «пассий». Что маловероятно, с его-то неказистой внешностью и гомосексуальной ориентацией в придачу. Это сейчас быть гомо — нормально, а за обе команды играет чуть ли не каждый второй; в двадцать первом веке нравы были несколько иные.       — Дарин, у меня их было всего двое, — откликнулся он сухо. — И то до заморозки.       — Ну да, да. Кстати, странно, что твой тогдашний мальчик-одуванчик тебя не отговорил. Как его там звали?       Разумеется, она прекрасно помнит имя, просто издевается. Это и Эйдану понятно.       — Айзек. Я ему ничего не сказал. Не хотел, чтобы меня отговаривали.       — А сейчас что? Помер твой паинька?       — В тридцать первом. А Элинор — в тридцать седьмом.       Его покойная сестра, которую Эйдан в глубине души надеялся увидеть. Но Эли не дождалась каких-то пять лет, от нее остались лишь воспоминания, парочка великовозрастных детей да с полдюжины внуков — в том числе и так похожий на свою бабку ехидный Трой, по каким-то неведомым причинам опекающий полоумного «дедулю».       Вероятно, Эйдан боится. Да, просто боится, что эмоции вернутся к нему. Вовсе не хочется ему проснуться однажды и осознать сполна: он, больной, полусумасшедший и такой до омерзения жалкий, заброшен по собственной глупости в другое, чтоб его, время, к другим, чтоб их, людям — странным, манерным и сплошь высокоинтеллектуальным, совсем не похожим на современников из двадцать первого века.       И тогда хоть вешайся, ну в самом деле. Уж очень будет больно.       Только вот что-то подсказывало, что вешаться банально не дадут. Его «внучок» не даст, а еще его друзья. И его — да, его, — долбанутый космодесантник.       Это всё тоже больно. Но вместе с тем отчего-то даже приятно.