Когда влюблен до кончиков ресниц

По просьбе Девятого я уже несколько дней занимался разрешением проблем в альянсе семей. Попутно пытался разобраться с Францеско, стараясь заметить преграду на ранней стадии появления. Сложно было сосредоточиться на работе и не обращать внимания на то, что моя сестра уже несколько дней уходит на весь день куда-то со Скуало. Сам я тоже не находился постоянно дома, но мне было очень неприятно приходить и осознавать, что она меня не встречает. Более-менее закончив с делами, я взялся за просмотр альбома Микелы. Там были зарисовки нашего дома, рисунки зайцев, которые периодически появлялись в нашем саду. Ещё были разного рода портреты, как ни странно, я нашел среди них и свой. Изображение было нарисовано в день, когда мы сидели в саду, и я невольно раскинулся на траве, пытаясь хоть как-то оградиться от мыслей о работе. Я улыбнулся, вспоминая тот день. Он был прекрасен. Без Микелы мой кабинет опустел и помрачнел. Заниматься работой не хотелось, но только она меня и отвлекала. Я был огорчен отсутствием возможности увидеть хитрый прищур её карих глаз. Был подавлен отсутствием смеха и прекрасной улыбки. Не мог наслаждаться тем, насколько ярко и красиво играют лучики солнца с её волосами, и больше не слышал тот звук, звук шаркающего о бумагу карандаша. Потихоньку становилось холоднее, был конец сентября. Небо то и дело проливало свои горькие слезы в унынии и тоске, оставляя меня поддаваться депрессивным мотивам. И все же я понимал, что хандрить нельзя. Я отложил альбом в сторону и открыл папку с документами. Я переписывал какие-то заметки, выводил главные проблемы, но мне совсем не помогала работа, что странно, обычно можно было зарыться с головой в неё и забыть обо всем на свете. Я все время прокручивал в голове разговор с Девятым, не понимая, что чувствую. Я знал, что не намерен делиться сестрой, что ревную и вообще хочу чтобы она была лишь моей, без остатка. Но почему я не признался себе, что люблю её, что она для меня дороже, чем моя собственная жизнь. Вновь и вновь я вспоминаю, что отец изменил матери, а Девятый сказал, что отец любил маму. Но как же так? Ты любишь и предаешь. Думая об этом, я задумываюсь над тем, что старик мог ошибиться в моих чувствах к Микеле. А потом я плюю на все эти мысли, понимая, что не смогу разобраться сейчас. Вставая из-за рабочего стола, беру с собой папку и альбом сестры. На совещаниях я всегда перелистываю его, не осознавая, почему. Мне нравится чувствовать шероховатость листов, нравится видеть черные, четкие линии рисунка. Складывая вещи в портфель, я выхожу из кабинета. Прохожу по большому коридору с огромными окнами и замечаю, что опять идет дождь. Хотя нет, это сложно назвать дождем, просто противная и плотная морось. Спускаюсь по лестнице и выхожу из дома, гадкая морось, серые облака. Некогда красивые разноцветные листья стали тусклыми и грязными, по ним прошлись не менее тысячи раз. В них появились дыры, они потеряли былой лоск. Почему-то я невольно ассоциировал себя с этими листьями. Сажусь в красную феррари и еду на другой конец города, туда, где моя сестра познакомилась с Суперби Скуало. Как говорится, работая там, я сыплю соль на рану. Припарковываясь и выходя из машины под эту дурацкую морось, вновь замечаю убитые листы под ногами. Может, это знак? Хотя нет, скорее просто дурацкая осень. То время, когда Микела рисовала красочные листья и устраивала листопады из них, уже прошло. Сидя на совещании, я не слушаю того, что происходит в зале, полностью сконцентрировавшись­­ на звуке мелких капель, которые так тихо отчитывают время. Я провожу рукой по красочному рисунку с осенними листьями. Красиво она все-таки рисует. Я представляю себе, что она делает сейчас. В голову лезет лишь то, что она вместе со Скуало и что они, возможно, целуются. Дурацкое ощущение застывает в сердце, а горькая ухмылка - на лице. В детстве я говорил, что никогда не буду целоваться, что просто не желаю обмениваться с кем-то слюнями и бактериями. А сейчас я был готов на все, лишь бы коснуться губ Микелы, таких красивых и мягких. Невольно закрываю глаза, представляя себе эту девчонку. Она улыбается так красиво, искренне. Моя голова вновь покоится у неё на коленях, а она нежно целует меня в щеку и шепчет, что никогда не уйдет. Но ведь ушла же! Я не видел её уже шесть дней. Потому что уезжаю рано, а когда приезжаю, её нет дома. Она приходит поздно, когда я уже сплю. А ночью мне снятся неприятные болезненные сны. Я просыпаюсь в холодном поту и судорожно хватаю ртом воздух. Подолгу не могу отдышаться. Микела, что же ты делаешь со мной?! Мое личное яркое солнце спряталось за серые тучи и больше не светит. Скуало, будто те самые тучи и морось, окутывает её, мое личное солнце. Она больше не греет. Не целует в щеку и делает больно, где-то там, глубоко под ребрами, что-то стучит, ноет. — Дино, — голос старика выводит из мыслей. — Расскажи о решении этой проблемы. И я встаю, убираю альбом и беру в руки свои бумаги. Читаю вслух свои предложения. А сердце не на месте, почему-то так неспокойно. Я поднимаю глаза, отрывая взгляд от бумаги. Старик смотрит на меня с грустью и понимает все. Потом совещание заканчивается, и я обедаю с ним. Говорю по душам, мы вспоминаем отца и маму. Я молчу о том, что старик лжет о любви, ведь, когда любишь, не изменяешь, не предаешь. А ещё я пью, много пью за обедом. Красное вино пытается залечить мои душевные муки, сделать мне лучше. Я не могу забыть карих глаз с хитрым прищуром. Не могу забыть золотистых волос, пахнущих чем-то сладким, немного приторным. Мое личное солнце, вернись же. Выйди из-за туч, убери эту морось и серость. Согрей меня, я замерзаю. Мое личное солнце, почему ты не слышишь? Почему ты не вернешься и не согреешь меня?