Когда влюблен до кончиков ресниц

Мне все ещё плохо, я не видел Микелу больше двух недель. Мне надоело пить, но я тянусь за вином. С ужасом осознаю, что оно не работает, и убираю бокал в сторону. Я устал. Меня одолевают кошмары. Лежу в кровати и не хочу никуда выходить. Я здесь уже несколько часов, с момента, как пришел с работы. Меня, как всегда, разбудил дурацкий сон, в котором я остаюсь совершенно один. Ненавижу это чувство. Дела на работе пошли в гору, я разобрался с проблемами в альянсе семей и почти устранил все неприятности с Францеско. Но лучше мне не стало. Мне все ещё холодно. Я замерзаю, руки - словно ледышки, плечи неприятно обдает холодом. Но откуда он, этот холод? Ведь окна закрыты. Меня немного трясет, все ещё болит где-то под ребрами. Я скучаю. Я уже признаю это. Микела, перестань меня мучить, мне плохо. Отпусти меня, маленькая бестия. А лучше приди и приласкай, согрей. Ты обещала, что не уйдешь, а сама не попадаешься на глаза уже вторую неделю. Я не могу адекватно оценить начало этого октября. Потому что тебя нет. Я сворачиваюсь в калачик на своей помятой постели. Я понимаю, что мне не становится лучше. Ненавижу лежать вот так и жалеть себя, поэтому встаю и иду в кабинет. Надо немного поработать. Плевать, что работа не волк и никуда не убежит. Открываю дверь кабинета и захожу. Сажусь в кресло и достаю альбом. Там нет ничего нового, но мне нравится перелистывать его, смотреть и вспоминать. Микела, хватит гулять! Я не знаю, почему мне вдруг так плохо. Скорее всего, я влюбился. Влюбился, как школьник, до кончиков ресниц. А теперь мне нехорошо, потому что мой наркотик не рядом. Я чувствую себя собакой, которую бросил хозяин, наркоманом, который не может найти дозу. Вздыхаю, кажусь себе жалким. Я думаю о многом, и еще о большем умалчиваю. Мне становится неуютно в одиночестве. Потому я радуюсь, когда меня просят приехать в особняк Вонголы. Становлюсь другим, не позволяю себе открыто хандрить на собраниях, как дома. И опять повторяется все по старому сценарию. Просмотр альбома, обсуждение проблем и их решения. А потом обед. — Дино, мне кажется, что ты себя совсем не щадишь! — возмущается старик. — Не стоит так убиваться лишь из-за мимолетного увлечения твоей сестры. — Я не убиваюсь, — твердо возражаю я. — Со мной все в порядке, я просто волнуюсь. — Перестань врать, — просит он. — Я ведь вижу, как тебе плохо. Поговори с сестрой, она поймет. Я задумываюсь, мне не верится, что Микела будет слушать. Не верится, что я смогу застать её дома не в спящем состоянии. Но старик прав, и тут ничего не поделаешь. После обеда, а скорее, ужина, я вернулся домой. Мне стало немного легче после общения с Тимотео. Я твердо решил поговорить с Микелой. Но почему-то, пошатавшись по дому, я сначала остановился на кухне. Нашел бутылку вина и откупорил её. Когда входная дверь хлопнула, я почти допивал бутылку. Микела вернулась домой, и я тут же направился в прихожую, собираясь претворить свой план о разговоре в действие. Будучи немного навеселе, девушка шла, чуть шатаясь. — Где ты была? — строго, насколько это получилось, спросил я. Уголки её губ поползли вверх. — Это так важно? — Да, черт возьми! Я начал читать ей мораль о том, что так нельзя, о моем волнении. Но мои мысли лезли боком. Мои глаза шастали по её телу, остановившись на губах. Зависть, ревность - эти чувства больно сжали мое сердце. Почему Скуало может прикоснуться к ней? Почему он может целовать эти губы, а я - нет? Я наблюдал, как она хмурится и смеется над тем, что я говорю, но я даже не слышу себя. Мадонна, как ты прекрасна! Микела, ты хоть сама понимаешь это? Мне так хотелось подойти к ней, поцеловать, приласкать. Но нет, я не мог, я её брат. Поток моих слов и мыслей был прерван. Её рука нежно касалась моей щеки. Глаза с озорными огоньками смотрели мне в душу. Я вдруг ощутил её губы на своих. Мягкие с привкусом шампанского. Черт, я просто не понимал, что творю. Она вскружила мне голову, но ведь я сам желал её. Это было неправильно, аморально. Я должен был закончить все это здесь и сейчас на этом поцелуе. Но что-то мешало мне. Легкий толчок в грудь, и я уперся спиной в стену. Кончился воздух, но так не хотелось отрываться от её губ. Её карие глаза выжидающе смотрели на меня из-под пышных ресниц. Я не смог сдержаться, забылся. Губы соприкасались в поцелуях, нежных, как розы, и в то же время страстных, словно огонь. Мы не торопились, ведь во всем особняке были одни. Мои страстные поцелуи блуждали по её телу, она же, в свою очередь, была нежна со мной. Поначалу я думал, что она сдерживается, понимая, что мы поступаем неправильно. Но потом её поцелуи стали намного горячее. Мы послали рассудок к черту, здесь он был излишним. Потихоньку­ одежды становилось все меньше. Сначала я снял её очаровательное красное платье с глубоким вырезом на груди. Она осталась в одних трусиках и чулках. Кареглазка, не оставаясь в долгу, стянула с меня футболку и расстегнула джинсы. Её умопомрачительные губы оставляли влажную дорожку поцелуев. Она начала с губ, потом медленно перешла на шею и ниже, к груди, чуть погодя я ощутил её губы на моем прессе. Быстрым движением она стянула с меня джинсы. Я уже не помню, как мы оказались на кухне, где избавились от последней одежды. К слову, я был поражен тем, что не порвал её чулки. Немного погодя она уже сидела на столешнице, и мы ласкали друг друга. Наши поцелуи оставались все такими же страстными. Тела, чувства, даже мысли путались и переплетались между собой, казалось, я полностью растворился в ней, как и она во мне.