Фиолетовые цветы

Что бы не происходило в моей жизни, я всегда знал, кто мне поможет. Набираю телефон, даже не задумываясь о времени. — Ты — чертов придурок, сейчас час ночи. — Дружелюбно приветствует меня моя девушка. Знакомьтесь — Соня. Мы познакомились с ней, когда я был на третьем курсе, а она заканчивала Университет искусств. Начинающий писатель и молодая талантливая художница — мы были идеальной парой, вышедшей из французских ромкомов. Я только начинал писать свою первую книгу (которую, кстати, разнесли в пух и прах в редакции), а она уже во всю получала заказы. Мы начали встречаться через неделю после знакомства, и начали жить вместе в моей комнате в общежитии через месяц. И у нас, кажется, не было проблем с этим. Никого не волновало, как быстро движутся отношения. И вообще, как такая сумбурная вещь, как отношения между людьми может подчиняться каким-то измерениям? Мою книгу отказались печатать и я устроился в этот обитель зла № 32. Соня устроилась на работу в какую-то мастерскую, где ее заставили ездить в командировки почти каждый месяц. Теперь она ночевала дома меньше, чем в номерах отелей, но ей платили большие деньги за это, и ее это устраивало, потому что еще год такой ужасной работы и она сможет подняться по карьерной лестнице с подмастерья до художника, а это и было ее целью с самого начала. Соня была ураганом в спокойном море моей размеренной жизни, она врывалась в нее каждый раз с утра и меня не отпускало чувство, будто я под кайфом. Я не думал, что такое вообще может происходить со мной, если честно. — Я скучаю по тебе, Тош. — Лукаво сказала она. Я поморщился из-за прозвища. Ненавижу любые уменьшительно-ласкательные производные своего имени — она прекрасно знала это. Я тяжело вздохнул, усаживаясь на кровать, сгибая ноги под себя. — Что ты делаешь? — Собираюсь спать вообще-то. — Как будто я поверю в это. — Парировал я, ложась на кровать и забираясь под одеяло с головой. — Ладно, — фыркнула Соня, и я услышал, как она делает затяжку. — Подожди, ты что куришь? — Да, решила выкурить последний косяк перед отъездом. — Я и не сомневался в правдивости ее слов, потому что она могла это сделать. — Без меня, ты же обещала! — притворно надул губы я, как будто она могла меня видеть. — Я разочарован, Сонь. — Меня бы все равно не пустили в поезд с дурью, Тош. — Ты специально, да? — Немного, — рассмеялась она, — На самом деле, мы только что расписали дом на Казанской, и это было потрясающе. Мы подписали, что- Я не вслушивался в ее слова. Мое сердце успокаивалось и стучало так тихо, чтобы не заглушить звук ее голоса, который разливался внутри меня солнечным светом. Я видел перед собой ее темную фигуру в свете полной луны, как в старых английских фильмах, она курила, стоя на крыше какого-нибудь здания и разговаривала со мной по телефону. — Сонь? — я понял, что она уже давно закончила говорить, и мы уже минут пять просто молчали. — Да? — Ты на крыше сейчас? — я услышал ее звонкий смех и улыбнулся, потому что я был прав. — Знаешь как тут красиво? Отправить тебе? — я ничего не ответил, потому что знал, что она уже фотографирует. В следующую секунду мне уже пришло сообщение с фотографией. Я включил громкую связь и уставился на вид ночного Петербурга. — Видишь то здание с синей крышей и огромным дымоходом? — спросила она меня, ее голос немного дрожал и я точно знал, что она без куртки, но ее было не переубедить. Я тихо угукнул. — Его мы и расписали. Нас засекли и я добежала до сюда и забралась на крышу. Ребята повернули в другу сторону, я не знаю, успеют ли они на поезд, потому что скорее всего, они будут ночевать в участке. — Я усмехнулся, парни, с которыми она работала проводили в полиции большую часть своего времени. Их команда называла себя «Мстителями города» или как-то так. Они рисовали на домах местной знати в Москве, а теперь они пометили и дом на Казанской. — А видишь здание с огромным шпилем, вон там слева? — я посмотрел на размытые края фотографии слева и снова угукнул, не желая прерывать ее. — Вот продают- Стоп, ты спишь? Тебе завтра на работу, идиот, иди спать. — Я скучаю по тебе и мне холодно. — Я зевнул и зарылся поглубже в одеяла. — Когда ты вернешься? — Ты говоришь, как в той книжке, которую мы читали в прошлом месяце. — издевалась она и я хмыкнул. В моем сознании сразу же закружились воспоминания, как мы читали книги по вечерам, потому что телевизора у нас не было. Не то, чтобы у нас не было денег на телевизор. просто я сказал, что не собираюсь тратить деньги на то, что в конце концов убьет все наше свободное время. У нас все еще был ноутбук, чтобы смотреть фильмы и слушать музыку… А в основном, мы читали книги. Она вздохнула: — Я приеду завтра вечером, поздно, можешь ложиться без меня. — Она знала, что я этого не сделаю. — Я люблю тебя. — Прошептал я, как будто это была великая тайна. — Я тоже тебя люблю, милый. — Нежно сказала она и захихикала, как девочка-подросток. Внутри меня все переворачивалось каждый раз, когда она говорила это слово на 'л'. Я мог почувствовать, с какой бешенной скоростью кровь течет по моим венам. Я не хотел потерять ее. — Скоро я смогу обнять тебя. — Сказала она, а улыбка ощущалась в ее голосе, и внутри меня ее слова растекались патокой.

***

На следующее утро мое сердце скандировало «Сегодня. Сегодня. Сегодня.» Ничто не может испортить моего настроения сегодня. Я просыпаюсь в шесть часов от смс-ки: «Доброе утро, я еду на вокзал.» «Только попробуй сказать, что ты спишь, потому что я уже в поезде.» «Да как ты смеешь.» Я улыбаюсь и набираю ее телефон, смотря на ее черно-белый портрет, висящий на стене. Считаю гудки и провожу пальцем по волосам нарисованной углем Сони. Девушка с автопортрета смотрит на меня из-под полуприкрытых век, а уголок ее губ приподнят в едва заметной усмешке. И это волшебно. И мне хочется рухнуть на кровать и закричать в трубку, насколько я скучаю и жду. Раз-два-три… пять-шесть… девять… Привет Я говорю с ней пока завтракаю, пока иду в ванную, и слушаю ее рассказы, пока чищу зубы. Она рассказывает какие в Петербурге рассветы, а я объясняю чем отличается классическая французская литература от испанской; она описывает какие громкие и накуренные вечеринки дают в баре на Канале Грибоедова, а я рассказываю про непроверенные тетради и две запланированные контрольные. Ей, наверное, скучно, но она никогда этого не признает. — … Тош! Ты не представляешь, что я сейчас увидела! — Взволновано перебивает она мою оду в честь Ремарковской прозы, - там, в окне, на станции. Там цветы, Антон. Ты же знаешь, как я ненавижу цветы, да? Это просто невероятные цветы. Они маленькие, фиолетовые и растут с обоих сторон от железной дороги. Скоро снег выпадет, а они цветут, представляешь? Не знаю, что меня так зацепило в них, просто, понимаешь, они потрясающие. Я нарисую их тебе, когда приеду. Обязательно. Ты даже не представляешь, какие они. Они, наверное, тянутся за нами с самого вокзала, а я только сейчас заметила, заболталась с тобой! Я скептически хмыкаю: — Это просто цветы, Сонь, успокойся. — Без раздражения говорю я, представляя, как загораются ее глаза от этого зрелища. — Как ты можешь восхищаться словами, написанными на бумажке и не ценить эту очевидную красоту?! Писатели. — фыркает она. «Художники» — думаю я. Ее голос продолжает рассказывать мне об оттенках закатного солнца в Питере, пока я еду на работу. Я бы очень хотел бы быть там, с ней. Не стоять прижатым к двери переполненного автобуса, а смотреть на то, как просыпается город с крыша кого-нибудь ветхого здания. Я бы хотел расписывать стены по ночам, даже если я не умею рисовать, а потом убегать и прятаться под мостами от полиции. Но сейчас семь тридцать утра и я еду на работу, отсчитывая мелочь за проезд. Ничто не может испортить моего настроения сегодня. Я даже посылаю улыбку вахтерше, которая опять ворчит, что я прихожу перед самым звонком, как будто это ее дело. Я вхожу в кабинет, снимаю пальто (сентябрь в этом году выдался очень холодным) и вешаю его на спинку стула. Класс постепенно заполняется учениками, когда я замечаю на столе сложенную вдвое записку, лежащую под стаканчиком с кофе. Так, утро обещает быть интересным, мне никто не приносил кофе в кабинет до этого. Я точно знаю, что это от Дани и в записке будет что-то типа: «Хэй, приятель, у тебя сегодня три внеплановых урока, потому что у Зои Анатольевны заболел внук, но тебе все равно плевать. Искренне твой, Д.» Кофе — способ задобрить меня с утра, он ведь прекрасно знает, насколько я зависим от этого. Я с опаской приподнял пластиковый стаканчик, подобрал записку и развернул, попутно отпивая свой эспрессо. Отлично, он хотя бы выучил, какой кофе я люблю, а не принес какой-нибудь латтэ, как обычно. После третьего урока за школой, нужно поговорить. Не опаздывайте. М.С. Мои глаза сейчас размером с два футбольных поля и если я не верну их в нормальное состояние, они буквально выкатятся. Мне серьезно только что назначили стрелу? Или что это такое? Одно ясно, после третьего урока я не пойду за школу. Какой-то ученик вызвал меня «поговорить». А я даже не сомневаюсь, что это ученик, потому что из мужчин-учителей у нас в школе только я, шестидесятивосьмилетний физрук и Даня, и я сомневаюсь, что кто-то из них способен на такие детские выходки. Абсурд. Весь первый урок я думал, что это абсолютное безумие — звать учителя поговорить за школой во время перемены непонятно зачем, непонятно о чем. Второй урок я пытался понять, кто написал мне эту записку. М.С. Это может быть и какая-нибудь очередная семиклассница, одна из тех, что снабжают меня бесполезными розовыми сердечками каждый год на четырнадцатое февраля. Или какая-нибудь странная учительница, пытающая свое счастье. Не поймите меня неправильно, я не считаю себя красавчиком, но сложновато быть одним из трех мужчин в школе, один из которых уже давно за чертой пенсионного возраста. После третьего урока меня одолевает любопытство, и я надеваю пальто, поспешно выходя из класса, ведь там было написано — «Не опаздывайте.» Я выхожу из школы под сопровождение звонка и первоклассников, у которых только что закончились уроки. Зайдя за школу я вижу толпу курящих подростков, которые тут же бросают свои сигареты и делают вид, что вообще понятия не имеют, как тут оказались. Прошу у них закурить и ухмыляюсь их удивленным лицам. Зайдя за угол здания, я вижу еще одну темную фигуру вдалеке. Парень курит, повернувшись спиной ко мне. Подхожу ближе и уже сомневаюсь, что прийти было хорошей идеей, потому что я учитель, а он ученик; мы не должны разговаривать за школой на перемене; это противоречит уставу школы. Парень оборачивается на звуки шагов, и все становится на свои места. И инициалы «М.С.», и личность этого странного ученика. Невыяснено остается только одно — цель нашей встречи. — Я рад, что вы пришли, Антон Сергеевич. — Знакомый яд слышится в его голосе. Максим Сухоруков, выдыхая тонкую струю дыма в воздух, подходит ближе ко мне. Прийти сюда было определенно плохой идеей.