Детство Жоффрея де Пейрака

      Паскалу Арранжан и графиня делали все, чтобы сохранить жизнь несчастному, жестоко пострадавшему ребенку. Вначале они и сами не надеялись на успех, но графиня не упускала ничего, что могло бы облегчить боли и заживить нанесенные увечья. Лицо мальчика невозможно было рассмотреть из-за множества ран, а когда они стали подживать,- рубцов и шрамов. Раны на теле заживали медленно. Мальчик долгое время лежал без сознания и ничего не ел, графиня могла лишь с величайшей осторожностью вливать ему в рот немного жидкой пищи. От такого питания силы мальчика не восстанавливались, и было трудно поверить, что он может поправиться. Так проходили месяцы! Наконец неутомимыми стараниями матери и Паскалу, которые ни на минуту, ни днем, ни ночью, не оставляли больного, ему удалось сохранить жизнь – но жалкую жизнь! Когда ребенок стал понемногу приходить в себя, Паскалу заметил то, что поразило даже его – человека, прожившего долгую жизнь и столкнувшегося за это время с самыми ужасными страданиями. - Все еще не лучше, Паскалу? –спросила графиня, входя в покои сына, расположенные в самой отдаленной части дома, а потому самой спокойной. - Этого нельзя сказать, госпожа графиня… Он поправляется, но только наружно… - Что вы имеете в виду? - Мне кажется, мадам, мальчик потерял что-то такое, что даже доктора не смогли бы ему вернуть… - Рассудок? Я так вас понимаю? Вы полагаете, что мой сын потерял способность мыслить? - Мне кажется, госпожа… Они подошли к алькову. У постели сидела маленькая девочка, держа руку мальчика в своих ладошках. Когда Паскалу и графиня подошли, мальчик обернулся. Вид его вызывал ужас! Бровь и глаз с левой стороны лица были пересечены шрамом, и глаз, сильно воспаленный, едва открывался. Щеки впали, левая была обезображена следами от сабель. Маленькие руки покрывали еще не совсем зажившие синяки и ссадины. Обернувшись на мгновение к подошедшим, мальчик сейчас же повернулся к стене. - Жоффрей, милый мой!.. Жоффрей!..- позвала графиня.       Ребенок, казалось, прислушался.       - Болит у тебя что-нибудь, сынок?       - Он все еще не отвечает на вопросы, мадам графиня,- тихо проговорил Паскалу, видя что мальчик проявляет полное безучастие.- и вообще ничего не говорит…       - Жоффрей…- графиня нежно провела рукой по густым кудрям сына.       Мальчик взглянул на нее, но ничего не ответил.       - Можно подумать, госпожа, что испуг той страшной минуты, когда он увидел себя посреди пламени, боль от нанесенных ран умертвили его внутреннюю жизнь. Мы спасли от смерти тело, но душа его, к несчастью, кажется, умерла!       - Это более чем ужасно, Паскалу!- воскликнула графиня, глядя на безучастно лежащего сына.- Должна быть надежда на исцеление, хотя бы в будущем… Мой сын справится с этим! Он незаурядный ребенок!..       - Кем бы мы были, госпожа графиня, если бы не надеялись… Но почему бы вам не обратиться к врачам?..       - Нет! Этого не будет! Эти шарлатаны сведут моего сына в могилу!.. МЫ поставим его на ноги, Паскалу! Нельзя оставить никакие средства неиспытанными, кроме тех, которые могут вызвать у мальчика новые страдания… Этого я не допущу!

***

      Годы, конечно, прошли прежде, нежели материнская забота и здоровая натура ребенка сделали свое. Наконец Жоффрей совсем поправился. Лицо его осталось обезображенным: шрамы изрезали левую щеку и висок; он оставался неподвижен, но он хорошо себя чувствовал и не лишился ни языка, ни рассудка. О произошедшем он почти ничего не помнил: продолжительное беспамятство и годы болезни стерли подробности событий той страшной ночи из его памяти. Однако прошлое навсегда закалило его сердце. Жоффрей не помнил ничего ни о пожаре, ни о падении, ни о своем спасении. Об этом он узнал от своей молочной сестры Маргариты, единственной выжившей вместе с ним и единственной из детей бывавшей у него.       Мать тоже часто навещала мальчика, большую часть времени по ее настоянию проводившего на солнечной террасе их городского дома, ласкала его. Она понимала, что это неправильно, но Жоффрей был ее любимцем. Графиня ничего не могла с этим поделать. Она любила сына с таким надрывом – чуть не до боли. И ее страхи за мальчика были гораздо сильнее, чем страхи за старшего сына, наследника рода. Она и не предполагала прежде, что мать может с такой силой любить свое дитя. И он, любя мать едва ли меньшей ответной любовью, с замиранием сердца ждал ее прихода.