Безумие

Безумие не всегда можно опознать. Если повезет, оно объявит о своем присутствии вязью черных латинских терминов на пожелтевшей бумажке докторского заключения, за которым – такой невеселый каламбур – последует заключение иного рода. Уилл Грэм не уверен, что может причислить себя к удачливым людям. Он сталкивался с сумасшествием ранее, но оно хитро – плавится, зыбкой дымкой сливается с окружающими предметами, прячется в тени знакомых людей. Его можно заметить лишь уголком глаза, если немного скосить их в сторону, притворяясь, что не смотришь. Нельзя привыкнуть к тому, что перестаешь узнавать свое отражение, что знакомые предметы затевают хаотичную пляску с мертвыми образами твоего сознания, что никогда не знаешь, какое из воспоминаний окажется фальшивым, но под это можно подстроиться, смириться, попытаться сдержать разрастающиеся корни, чтобы вирус не задел кого-то еще. На этот раз безумие оказалось намного более изобретательным в коварстве. Оно подкралось мягкими шагами безупречно-белых носков на янтарной гладкости паркета. Оно ловко маскировалось под заботу, наполняя воздух тонкой струйкой пара над благоухающей чашкой ромашкового чая. Сумасшествие неотступно следовало за Уиллом, оставаясь ненавязчивым, но и не слишком успешно скрывая истинные мотивы. Им пропиталось все в этом доме - от мягкого полотенца в ванной, нижний край которого всегда оставался идеально параллельным к полу, до колючего ворса пледа, которым безумие бережно обволакивало его плечи, безмолвно призывая погрузиться в него глубже и наконец-то принять то, что ранее лишь догадкой скользило по кромке сознания. Уилл не считал дни, нутром понимая, что от этого наваждения ему не избавиться никогда. Порой он ощущал себя бесполезной птичкой, которую неосторожно посадили в клетку, чтобы обнаружить, что ее перья отличаются лишь серостью, да и петь она не умеет. В иные дни он может поклясться, что самостоятельно накликал на себя беду, послушно следуя за Джеком на жертвенный алтарь и не осознавая, что грубый краеугольный камень отметит падение в пропасть, но никак не станет завершением его существования. Безумие было настойчивым, и никак не желало покидать Уилла. Ошибочно было полагать, что тому наскучит трансформировать его сны из кошмаров в одержимость дневными видениями, или же оно захочет рябиновыми бусинами вытечь из него по капле. Сумасшествие было не против боли Уилла, но только, когда считало это необходимым. Болезни некуда было спешить, она размеренно потратила годы, чтобы просочиться сквозь кожу и змеей обвиться вокруг сердца, сдерживая яд, чтобы не причинить чрезмерного вреда своему хозяину, увлекая его за собой. А затем безумие возжелало сбросить маски и попробовать что-то новое: нежность. Не исключено, что поначалу это задумывалось всего лишь как пытка. Последствия ласки оставляли концентрированную горечь на корне языка, которая не уходила даже после терпкого неразбавленного виски. Алкоголь обжигал потрескавшиеся искусанные губы и горло, от него немел язык, а из-за резкого запаха лицо невольно морщилось, однако он никак не влиял на память. Сумасшествие так же терпеливо, как и разрушало Уилла прежде, по кусочкам восстанавливало его, мягко скользя по телу кончиками теплых пальцев, залечивая старые шрамы единственным прикосновением и стирая метки боли одним лишь щекотным дыханием. Не имело значения, сколько еще вреда оно могло причинить жестоким изгибом мягких губ, если от них Уилла начинало мелко трясти. Губы, всегда слегка презрительно выпирающие, насмешливо обходящиеся с людьми и искусно плетущие паутину речей, в которых кружевом скрывали издевку, никогда не нравились Уиллу Грэму. Он хватался за этот недостаток как за соломинку, превращая его в изъян, и то, как выгибалось его тело под влажными изучающими прикосновениями этих губ, пугало его еще больше. Сумасшествие отступало перед рассветом, оставляя вмятину на подушке, чтобы напомнить о том, что оно вернется следующей ночью. Можно игнорировать присутствие в своей жизни безумия, избегать долгих пытливых взглядов, прикрыв подрагивающие веки, или задерживая дыхание, чтобы не слышать тонкого шлейфа одеколона, не появляясь на кухне, где запах выпечки и блестящее серебро будут превращать догадки в реальность, но Уилл не привык прятаться от себя. Сумасшествие не в том, что Ганнибал Лектер любит его – новость не выбивалась из восприятия окружающего мира. Это была данность, кое-что очевидное, озвученное его психиатром в отместку за дерзость и желчность слов, которые он смело бросал ей в лицо. Безумие в том, что Уилл не может больше отрицать, что он сам полюбил убийцу.