16 лет предсмертной жизни

Кагуя-химэ К концу первого месяца чума миновала, и мы вернулись во дворец. За время нашего отсутствия почти ничего не изменилось. Подъезжая к дому, я сложила: Говорят, что наступило время Ласточкам весенним прилететь, Гуси дикие, О родине жалея, С криком исчезают в облаках*… Сестра не поехала со мной, а сразу отправилась к себе в поместье, так что я была в некоторой печали. Расставание с Нефритом тоже оказалось весьма тягостным, хотя я не могла теперь относиться к нему так же хорошо, как прежде. Сперва Сона, потом Югатаюмэ, теперь Нефрит. Я рассорилась со всеми, кто был мне дорог. Видимо, такова моя карма: терять любимых демонов практически одновременно. Нового друга я так и не видела. Он приходил ко мне, но его лицо скрыто маской, а голос искажён так, что я совсем не могу узнать его. Что ещё написать? Весьма странно ведёт себя мой муж, причём с того дня, как Лорд Кунсайт покинул нас. Я слышала о его приезде, но, хвала богам, он не посетил меня, так что я была избавлена от нескольких пренеприятнейших мгновений, но с мужем моим он точно разговаривал. Думаю, именно Кунсайт довёл его до того ужасного состояния, в котором я застала его с Яшей. Но зачем? Зойсайт всегда говорил о своём учителе только хорошее, боготворил демона, который вызывал у меня только страх и трепет. Негодование сжигало мою душу, когда я думала о том, что Кунсайт посмел обидеть моего мужа. Я, слабая женщина, ничего не могла сделать, не могла даже помочь супругу, только молча сострадать издалека, не приближаясь. Когда муж раньше говорил что-то вроде: «Я принадлежу достойнейшему из демонов и должен быть счастлив уже одним этим осознанием», я считала, что он выражает свою любовь к наставнику. Но если нет? Что если ключевое слово «должен»? Может, Зойсайт на самом деле плохо относится к своему повелителю и только старается убедить себя в том, что всё наоборот? Об этом я думала, сидя на веранде. Мне казалось, что сегодня никто не посетит меня, но тут дверь открылась, и вошёл муж, не обращая на меня никакого внимания. В руке у него были какие-то свитки, а сам выглядел злым и обеспокоенным чем-то. — Аматэрасу благословит вас, — тихо сказала я. — Вы здесь? Аматэрасу с вами, — он начал искать что-то в ящике, не оборачиваясь на мой голос. — Позволено ли мне будет спросить? — начала я. — Вы постоянно ходите со свитками и всё это время будто сам не свой. Быть может, я могу помочь вам? — Помочь? — Зойсайт опустился подле меня. — Помочь вы не сможете, даже если захотите. Если, конечно, не знаете вдруг хинди. — Хинди? А что это? Наука? — Нет, человеческий язык, — Зойсайт развернул передо мной свиток, где я увидела: T1: Larka — boy (отоконоко) larke — boys (отоконоко (такусан)) Karma — room (хэя) karme — rooms (хэя (такусан)) T2: Makan — house (татэмоно) makan — houses (татэмоно (такусан)) — Он так похож на английский! — воскликнула я. — Нет, он совсем не похож на английский, — злобно ответил мой муж. — Более того, учебник пришлось перевести на ваш язык, а он для меня тоже неродной, так что учить его безумно сложно. — Но разве вам мало было английского? Зачем ещё один язык? Да и откуда у вас этот свиток? — я чувствовала, что ничего не понимаю. — Мне он не нужен, но мой хозяин приказал выучить его. — Хозяин? — удивленно прошептала я. Кого он имеет в виду? Неужели Королеву… — Лорд Кунсайт, если вы не поняли, — сухо ответил он. — Ах, вы о Лорде Кунсайте! Просто вы никогда не называли его хозяином. — Да, за сто лет хорошего обращения я успел забыть о том, что он в первую очередь хозяин моей жизни, — прошипел Зойсайт. — Я вас не понимаю, — прошептала я. — Неужели ваше положение при нем столь тягостно, что приходится говорить о хорошем обращении? Мне казалось, что он был для вас родителем. — Да, был. Но в первую очередь он именно хозяин, распоряжающийся моей жизнью. — Что он сделал с вами? — спросила я, боясь получить совсем уж страшный ответ. — Прошёл почти месяц, а вам всё так же плохо. — Чем больше проходит времени, тем ближе срок расплаты, а я сомневаюсь, что моих сил хватит, чтобы выполнить его приказ, — тихо сказал муж, и мне показалось, или и вправду, в его голосе звенели слёзы. — За то время, что мы не виделись, я успел совершить много того, что ему не понравилось, и он придумал расправу. Ну да вам зачем знать это? — Мне странно слышать подобное. Вы всегда так тепло отзывались о нём, а он так жесток с вами? — сказала я, удивляясь откровенности моего мужа. — Одно другому не мешает, любезная супруга. Вы просто никогда не знали о настоящей жестокости, только слышали о страшных битвах, но сами ничего не видели. То, что он сделал, не называется жестокостью. Скорее уж мягкостью, но вам этого никогда не понять, вы вообще не знаете, что такое жестокость и что такое боль. — Почему же? Левая нога несколько раз беспокоила меня, к тому же я не раз болела, а бывало, что и сильно ушибалась, так что знаю, что такое боль. — Не в том смысле, в каком это понимаете вы. Во-первых, вы никогда не были на войне, не видели полутрупов. Поверьте, это страшнее, чем трупы. Во-вторых, вас никогда не подвергали пыткам. В-третьих, вас никогда систематически не били. В-четвёртых, вы не бывали во власти другого, когда неизвестность гложет: то ли остановится, то ли покалечит, а то ли забьёт до смерти, а вы при этом ничего не можете сделать, и закон вас не защитит. — Но неужели вы терпели всё то, о чём говорите? — Нет, не всё, но многое. Вы боитесь моего хозяина, но у вас нет причин, а я на себе прочувствовал его могущество. — И чем же он был так страшен для вас? Как раз тем, что бил? — я спрашивала очень тихо, боясь, что муж очнётся и прекратит говорить со мной: он и так никогда ничего о себе не рассказывал, а тут вдруг о таком деликатном вопросе. Видимо, ему нужно выговориться, а говорить не с кем. — Отчасти. Меня всегда удивляло, почему я так боюсь исходящей от него боли, при том, что на войне или где-то ещё воспринимаю её спокойно. Далеко не сразу я понял, что дело в равнодушии. Он никогда не гневался, никогда не выходил из себя: это был просто холодный расчёт. В настоящий гнев привести Кунсайта, конечно, можно: я видел его таким несколько раз задолго до того, как стал принадлежать ему, но гневили его банальнейшие вещи, например, если вдруг комната не убрана к сроку. Вот это действительно выводило его из себя. Также решения Королевы иногда становились причиной его недовольства. Но это происходило лишь тогда, когда решались дела чрезвычайной важности, когда от её воли зависела судьба государства, а она вдруг решала не в его пользу. У Кунсайта всегда слишком глобальные планы, поэтому порой они бывают провальными. Так вот, все промежуточные вопросы, то есть не повседневные мелочи и не судьба страны, никогда его не гневили. Он всегда смотрел на вещи с двух сторон: со своей стороны и со стороны как бы третьего, наблюдающего. Его лицо почти ничего не выражало, его руки работали механически. Мне казалось, что я учусь не у живого существа, а у робота, хотя да, вы же не знаете такого слова! В общем, не у живого существа, а у как бы запрограммированного. Он сворачивал мне руки, наносил удары магией или оружием, но при этом был абсолютно спокоен, действовал только потому, что так надо было. Вот это меня и страшило. Да, я довольно быстро сумел всё просчитать и точно знал, что бывает за что. Я по едва заметным изменениям лица понимал, когда и чем он недоволен. По тому, как он брал мою руку, я знал, какой вывих он применит сейчас, и насколько тот будет болезненным. Смотрите. Зойсайт схватил мою руку и резко заломил: я чуть не закричала от боли, но сдержалась. — Чувствуете? Когда-то я такой залом почитал за счастье, ибо остальные были ещё более болезненными. Кунсайт никогда не разговаривал со мной. Да, он показывал, как делать какое-либо упражнение, и дальше я делал его, а он просто стоял в стороне. Я не знал, насколько правильно делаю. Возможно, мы бы не тратили множество дней на отработку одного и того же, если бы он хоть немного направлял меня. А так, он ударял, если я начинал делать что-то совсем не то, но и только. Потом в какой-то момент показывал, как делать правильно. Я видел, что совершал множество ошибок в течение тех дней, что он молча смотрел, и пытался исправить, сделать лучше. И так постоянно. Может, повторение и довело движения до автоматизма, но зачем сперва заставлять делать неправильно, когда можно сразу показать истину? Я не мог понять его, да и не пытался, честно говоря. Я должен был терпеть любое издевательство, не смея ответить или возразить. Конечно, это было моим предрассудком, но мне казалось, что если посмею заговорить и пожаловаться, то будет только хуже. Время показало, что я ошибался на этот счёт, и многое могло бы не произойти, если бы я просил пощады ещё тогда, но я не смел. А самое смешное, что я однажды попробовал так поступить, и подействовало! Когда он попытался огреть меня плетью… Вот тогда я пал на колени и взмолился о пощаде. А ведь это было так смешно: на мне же оставалась одежда, так что удар не должен был быть таким уж болезненным. Но мой предрассудок победил. Видимо, страшно удивившись подобной реакции, Кунсайт так и не ударил. Но, несмотря на победу, я не смел никогда более прибегать к такому методу воздействия. Однако это была лишь учёба… Жизнь же ненамного отстала от неё в плане его жестокости и моей глупости. Я не имел права выходить из замка без его разрешения, а поскольку не смел просить, то устроил себе тюрьму. Юмы, напоминавшие тогда привидений, внушали мне едва не тот же трепет, что и сам хозяин, так что с ними я не общался. Я был уверен, что отсутствие лекарств — это тоже одно из испытаний, которое надо преодолеть. Хотя… с вашей точки зрения лекарства у меня были: та же мокса, например. Но ничего более серьёзного. Когда регенерация стала не успевать за ранами, вот тогда стало совсем плохо, совсем страшно. Я был в твёрдой уверенности, что единственный выход — это смерть, которой Кунсайт и проверяет меня. Либо выдержу его методу, либо умру. Тогда я забыл о том, что он не имеет права убить меня, забыл о том, что являюсь одним из Лордов. Это было время затишья, когда нам почти ничего не надо было делать. Более того, Королева Берилл тогда сама сказала, что даст нам отдых… Не знаю, почему этот отдых растянулся почти на сто лет. Тогда я забыл обо всём, пытаясь выжить, пытаясь сохранить то немногое, что у меня осталось, — жизнь. Машина, управляющая мной, не была безжалостна, она точно вымеряла любое своё движение. Когда Кунсайт подходил ко мне, это могло означать две вещи: либо он будет управлять моим телом, чтобы я лучше понял, как действовать, либо он хочет ударить. Я всегда отступал от него, страшась прикосновений. Вернее, нет, сперва отступал, потом понял, что, если делаю это, он лишь больнее бьёт. Это была ещё большая пытка: стоять и смотреть, как к тебе приближается палач. Стоять, смотреть и не иметь возможности ничего сделать, даже просить. Я видел не раз, как осуждённые молят своих истязателей «не делать, прекратить». Да, подобное не вызывает эффекта, но создаёт хоть какую-то иллюзию действия. А я не мог и этого позволить себе. Когда Кунсайт повергал меня наземь, я смотрел в пол, всегда думая: изобьёт — не изобьёт? Хотя он никогда «не избивал», только «бил», но вы вряд ли поймёте разницу между этими словами. А ещё он откуда-то всегда знал, насколько мне больно. Вот уж не знаю до сих пор, откуда. Мне казалось и сейчас кажется, что мои постоянные истошные вопли нельзя было интерпретировать, но, может, ему это и удавалось. Мне всегда казалось, что он получает какое-то подсознательное удовольствие, когда стоит над поверженным мной и осознаёт, что захочет — ударит, захочет — убьёт, захочет — пощадит, а я при этом ничего не смогу сделать. Как же это приятно: иметь чью-то жизнь в своих руках и распоряжаться ею! Думаю, он получал удовольствие, иначе и быть не могло, хотя я впоследствии ни разу не говорил с ним ни о чём, что происходило в первые сто лет. Тогда он разрушил мне психику, я не выдержал обучения. Да, потом в монастыре несколько пришёл в себя, но слабые нервы порой дают о себе знать. Кунсайт и сейчас чувствует вину за то, что сломал меня. Надеюсь, вы понимаете, насколько тяжело ему было потом наладить со мной хоть какой-то контакт? Сколько лет он потратил на то, чтобы я просто прекратил шарахаться от него? Когда он понял, что, что бы он ни делал, я всё равно буду ждать от него только удара, то обещал, что более не тронет. Да, можно сказать, что это было очень хорошо с его стороны, но тогда это означало, что у меня нет права выражать страх. В общем, вы вряд ли понимаете, о чём я говорю. Ну да это и к лучшему. Зойсайт перевёл дух, не глядя на меня. — Но по тому, что вы говорите, я совсем не могу понять, как вы можете теперь считать его своим родителем, — сказала я. — Всё просто, — муж, видимо, понял, что уже и так сказал слишком многое, так что не стоит скрывать что-либо. — Вам знакомо чувство дружбы? Тогда слушайте. Возьмём для примера вас и принцессу Третью. Вы ровесницы, росли вместе, забавляясь сперва детскими игрушками, потом всякими уроками и подвижными играми, потом тяга к играм оставила вас, и стало привлекать простое общение. Всё это нормально. Вы росли и развивались вместе, у вас были примерно одинаковые интересы и представления о жизни, так что вы могли прекрасно проводить время. Пройдёт ещё лет десять, и вам, возможно, не будет уже настолько хорошо вместе, но всё же вы будете примерно одинаково видеть мир. Так живут все нормальные демоны, но я-то не имею возможности изменяться биологически. Да, кажется сперва, что вечная молодость — это блаженство, это то, к чему все стремятся. Но на практике, когда ты один живёшь и не стареешь, а все окружающие тебя существа подвержены естественным законам природы, это ужасно. Когда-то были демоны и юмы, которых я считал своими друзьями, были также и те, кому я говорил: «Я люблю вас». Но прошло время, все эти демоны состарились, я перестал их понимать, а потом они умерли. В результате того чувства дружбы, которое я испытывал много столетий назад, уже нет: оно притупилось из-за множества смертей, из-за смены множества поколений. В какой-то момент мне стало просто страшно. Страшно, когда я понял, что чувства уходят, что я оплакиваю почивших друзей, но новые не появляются. Чувство умирает и рождается с каждым новым знакомым, но оно постепенно притупилось. Потом в моей жизни появился Кунсайт. Появилась новая сильная привязанность. Возможно, она появилась именно потому, что я не боялся потерять. Бусидо даёт определённые правила касательно взаимоотношений между демонами, но легко рассуждать, когда понимаешь, что сам в любой момент можешь умереть, что тебя будут оплакивать так же, как и ты оплакиваешь ушедших сейчас. А когда ты живёшь вечно, когда видишь, как меняются эпохи, как изменяются быт и культура — это действительно ужасно, это атрофирует все чувства. Возможно, поэтому Кунсайт стал моим богом. Он — единственное существо, на которое я могу по-настоящему положиться, которое не бросит, не умрёт. Когда у нас с ним установились нормальные отношения, когда я почувствовал опору, тогда вспомнилось, что же такое дружба, товарищество, знакомство, приятельство. Это были отголоски тех давних чувств, которые я навсегда потерял. Растительные юмы стали близкими мне существами. Потом появилась Яша… Потом Мицуами, Анджун… Зойсайт вновь замолчал, а я была настолько очарована его рассказом, что даже не сразу поняла, что он молчит. Хотела уж продолжить беседу, но тут мы увидели через открытое окно, что один из стражников несёт мешок, в котором находится что-то живое. Причём несёт прочь от дворца. — Что случилось? — спросил Зойсайт, вставая. — Кого несёте и куда? — Иду топить оборотня по приказу самого императора, — гордо ответил стражник. — Эта кошка на глазах у нескольких слуг превратилась в человека! Сами понимаете, это не шутка. И он пошёл дальше. Зойсайт что-то обдумал и стремительно бросился за стражником. Я так и осталась сидеть, озадаченная его странным поведением. Прошло немного времени, и вдруг мой муж показался на пороге, но, всесильные боги, в каком он был виде! С него ручьями текла вода, а на руках он нёс не менее мокрую кошку. — Супруг мой, вы же простудитесь! — закричала я, подбегая к нему. — Прошу вас, переоденьтесь, сейчас холодно. Зачем вы бросились спасать этого злого оборотня? — я старалась снять с него мокрую одежду, но он вместо этого протянул мне несносное животное. — Лучше помогите коту, он гораздо больше нуждается в тепле, чем я. Может, я и подхвачу насморк, но никаких осложнений у меня быть не может, а вот кошка точно может погибнуть. — Но зачем, зачем вы спасли её? Вы, видимо, прыгали в воду, а ведь сейчас она такая холодная! Прошу вас, переоденьтесь. — Сейчас переоденусь, успокойтесь. А спас я кошку, кстати, это кот, а не кошка, ну да неважно, потому, что почти наверняка её оклеветали. А если нет, то я буду очень рад увидеть оборотня. Сколько столетий живу, а ни разу не видел ни одного представителя нечистой силы. Мне всегда было страшно обидно, тем более что недавно одна моя знакомая рассказывала, что видела тэнгу. — Муж мой, как вы можете так шутить! — закричала я. — Вы не жалеете ни меня, ни императора! — Успокойтесь, кот будет жить со мной и никого не потревожит. Кстати, не знаете, какая у него была должность? Во дворце же вроде нельзя находиться, не имея чина. Так какой у него был? — Не знаю, — зло ответила я. — Но всё же вы поступаете непозволительно. Это же оборотень! Он будет мучить и убивать демонов! Не гневите обитателей шести кругов ада! Муж ничего не ответил, а вновь взял кота на руки и пошёл к себе, по дороге борясь с формой, которая очень хотела побыстрее с него сняться и полететь сушиться. Я осталась стоять, не зная, что делать. По-хорошему, надо рассказать обо всём отцу, ведь Зойсайт принёс в дом беду… Но как я могу предавать супруга? *Автор — Отомо-но Якамоти, пер. А. Глускиной