16 лет предсмертной жизни

Зойсайт

Для меня совсем незаметно прошли удовольствия второго месяца: празднество в храме Камо и четырёхдневное чтение сутр мудрости. Приближался третий месяц, праздник сакуры, но я почти не выходил из своих комнат, днём и ночью под руководством Яши изучая хинди. Точнее, пытаясь его изучать. У меня нет ни малейших способностей к языкам, тем более к человеческим, но нельзя же не выполнить приказа хозяина! Я это отчетливо понимал, но все равно ненавидел учебные свитки. Подруги едва не силой заставляли меня заниматься. Жизнь потеряла всякий смысл, потому как состояла только из того, чтобы учить, учить и учить, а главное, от этого не было никакого толку. Да ещё и Бальзамин. Мы все тосковали по ней, оплакивая её смерть, но недавно Ландыш принесла странный пакет. — Тебе письмо прилетело, — сказала она, входя в комнату. — Учитель? — Нет, не знаю, — ответила она. — Открой, посмотрим. Я открыл и замер. Там был настоящий текст, то есть незашифрованный. Я позвал Виноград и начал читать. «Зойсайт, Виноград, Ландыш, Я понимаю, сколько беспокойства доставила вам за всё это время. Прошу прощения, но у меня не было никакой возможности написать вам. Как видите, я жива. Более того, Лорд Кунсайт не собирается отбирать у меня жизнь. Он обещал, что не пройдёт и года, как я снова буду со всеми вами. Господин Кунсайт забрал меня, как оказалось, затем, чтобы я приняла участие в одной карательной операции. Не буду вдаваться в подробности, чтобы вас не утомлять. Мне о стольком хочется написать, что даже не знаю, с чего начать. Начну с дома: ваши родственники здоровы и передают молитвы и благословения. Столица не изменилась с того дня, как мы покинули её. А вот политическая ситуация… Чтобы описать её во всех подробностях, потребуется не один свиток. Но главное: из Хэоанской Империи выкачаны ресурсы, наша армия перевооружена, и теперь мы владеем новейшим оружием, собранным по всему свету. Вообще ситуация ухудшается: никто ни с кем не может договориться. Грядёт большая война, возможно, последняя в этом мире. Это наш единственный шанс. Переговоры зашли в тупик. Если раньше мы опасались, что государства высших асуров объединятся, то теперь можно сказать точно: лиге не бывать. Вот с юмскими несколько сложнее. Один из правящих домов (думаю, вы понимаете, о ком я?) оплёл сетью династических браков полмира, но наследник не может справиться с огромной территорией. Не пройдёт и года, как начнётся война. Нам нужен только предлог, чтобы разгромить Хэоанскую Империю. Но пока его нет: военное правительство делает всё, чтобы у нас не было ни малейшего повода напасть. Это даёт возможность диктовать свои условия, но, пока не уничтожены высшие демоны, нельзя говорить о полном подчинении. Кстати, Королева сказала, что лично возглавит завоевательный поход, и пока никому не удаётся отговорить её. В общем, я не могу более говорить обо всём этом, так как не уверена, что письмо дойдёт. Я и так пошла на большой риск, послав его наполовину телепортацией, наполовину полётом, но мне хотелось, чтобы вы узнали правду хотя бы частично. Надеюсь скоро увидеть вас всех дома. P.S. Когда я только вернулась, произошла одна очень неприятная история, в результате которой были нарушены едва не все десять заветов Будды*, но об этом при встрече. Могу сказать пока лишь одно: такое собрание пороков могут демонстрировать только доверенные юмы». — Главное, она жива, — прошептала Ландыш в благоговении. — Нет, главное, что она рассказала ценные сведения. Я всегда знала, что Бальзамин не пропадёт, — отозвалась Виноград, вставая. — Вернуться домой — об этом можно только мечтать! — Неужели ты не рад, Зойсайт? — спросила Ландыш, озадачено глядя на моё хмурое лицо. — Я рад, что с ней всё в порядке. Обещаю, вы скоро вернётесь домой, — ответил я, тоже вставая. — Что значат твои слова? — подозрительно спросила Виноград. — Уж не задумал ли ты что-нибудь недозволенное? — Нет. С тех пор, как моя жена стала именоваться матерью страны и наступила новая эпоха, я не занимался ничем, что можно было бы назвать «недозволенным». — Да перестаньте вы, — Ландыш поднялась на ноги. — Давайте не будем ссориться хотя бы сейчас. Столько радости было в письме, а ваши ауры излучают едва не ненависть. — Прости, может, я не так выразилась, — Виноград смотрела на меня в упор. — Но обычно подобные фразы означают, что ты задумал что-то нехорошее. Я беспокоюсь за тебя. И знаешь, что самое ужасное: обычно моё беспокойство оказывается не напрасным! Пока ты жил с Лордом Кунсайтом, он останавливал тебя, теперь же его нет. — Хочешь заменить мне моего хозяина? — зло спросил я. — Мне и в голову не могла прийти такая глупость, Зойсайт! Как ты не понимаешь? Но ты мой друг. — И что с того? — Перестаньте оба! — Ландыш встала между нами. — Мне очень неприятно видеть вас такими. Прошу, давайте не будем ссориться! Бальзамин нет. Нас осталось трое. Если мы ещё сейчас перессоримся между собой, разве в этом будет толк? Виноград, ты зря так дерзко говоришь. Зойсайт, наше беспокойство за тебя вполне оправдано. У вас нет повода ссориться, вот и не ищите его зря. Если вам всем заняться нечем, то поедем поохотимся! — С тобой охотиться я вообще никогда больше не поеду! — прошипела Виноград. — И не кричи на меня. Усмирительница. После того, как ты подстрелила лису, проклятье пало на наш дом. Может, твоей следующей жертвой будет барсук? А? — Зря ты меня обижаешь, — ответила Ландыш. — Злоба — это грех. А что до убийства, то, чтобы заслужить милость богов, я устроила длительное воздержание и преподнесла покровителю зверей пару зеркал. Я не виновата в твоём плохом настроении, и мне обидно выслушивать такие тирады в свой адрес. — Твоё смирение только больше выводит меня из себя, — с этими словами Виноград ушла. — Как она смеет говорить подобное? — задал я риторический вопрос. — Ты сам не лучше её. Вы оба беситесь со скуки и вымещаете дурное настроение друг на друге. Это нехорошо, тебе так не кажется? — Не начинай, Ландыш, — я взял в руки ненавистные свитки. — Виноград всегда была груба, но сейчас я слишком остро это воспринимаю. — Ты выглядишь совсем нездоровым с тех пор, как вернулся сюда. Может, расскажешь, что произошло в монастыре? Почему ты вдруг начал учить человеческий язык? — Нет, не расскажу, — сухо ответил я. — Неужели мои просьбы ничего не значат для тебя? — Ландыш направилась к двери. — Дело не в этом. Ладно, позови Яшу, пожалуйста. Надо продолжить изучение, — попросил я. Ландыш кивнула и ушла. Я остался один. На редкость неприятная сцена. Такими темпами мы точно перегрызём друг другу глотки. Я лёг на пол, стараясь отогнать непрошеную мерзость. У Кунсайта превосходно получается портить мне жизнь, даже когда его нет рядом. Хотя в сегодняшней ссоре он не виноват… Последним делом будет сорваться на любимую Яшу. Приезды наставника стали просто мукой! Тут мне вспомнилось относительно недавнее прошлое, когда его приезды действительно были настоящей мукой. Когда-то он часто уезжал на неделю-две, оставляя меня в замке. Когда же возвращался, то первое, что делал, это сканировал, смотрел в мои глаза, пытаясь что-то увидеть. Что? Зачем? Я не знал. Вернее, знал, конечно: ему так легче было. Он узнавал сразу, чем я занимался и не нарушал ли его запретов. Я ненавидел эту процедуру, но просить о прекращении не смел. Пока однажды… Однажды он уехал почти на месяц. А когда приехал, то мне пришлось долго ждать, когда учитель разберётся со всеми делами и пожелает меня видеть. Ждать пришлось несколько часов. Но наконец Кунсайт вошёл в мою комнату. Я склонился, ожидая допроса. Знал бы он, как ненавижу сканирование! И вот он опустился на колени рядом со мной, обнял, произнеся какую-то банальность. Я уткнулся носом в его китель, с трепетом ожидая муки. Кунсайту хорошо так: поза удобна для допроса. И вот ненавистная рука в перчатке тянется к моему лицу. Он никогда не просит меня поднять лицо, а сам всё делает без лишних разговоров. Вообще этот… ритуал… проходит в тишине, так, будто его и нет. Несколько секунд просмотра, и всё, я свободен, и он продолжает обнимать. Но неужели наставник настолько не доверяет мне, что не может иначе? — Не надо, — прошептал я, сам от себя такого не ожидая, и схватил его руку. — Не надо, прошу вас. Я устроился поудобнее на его второй руке, чтобы в случае чего иметь возможность защититься. — Что случилось, Зойсайт? — спросил он обеспокоено. — Ты нездоров? Чего «не надо»? Я вздрогнул: Кунсайт явно не понял моей мольбы. Он попытался высвободить левую руку из моих, но я только сильнее вцепился в неё. — Прошу вас, не надо смотреть, — я не поднимал лица. — Я скажу вам и так, что не делал ничего предосудительного. Вы ведь чувствуете ложь, вы же поймёте, что это правда. Допросите меня, если вам так приятнее, но только не надо ЭТОГО. — Да что с тобой? Ты чуть не плачешь. Не понимаю, что вызывает у тебя такой страх? И что ты имеешь против просмотра? Я запнулся. Если продолжу говорить, кончится дело непочтительностью и болью, но молчать не имею права. Я глубоко вздохнул. Это было то время, когда Кунсайт дозволял говорить с ним открыто, не по этикету. Сперва мне это нравилось, но потом оказалось, что и для меня, и для него это очень сложно. Мы оба были воспитаны в системе, которая предполагала, что любая дерзость пресекается и карается. И вот сейчас провести границу между открытым, честным разговором и дерзостью не мог ни я, ни он. Чтобы говорить полную правду, приходилось порой говорить непочтительно. А вот дальше всегда возникала заминка. Я произносил то, за что он должен был бы покарать меня. Но если бы я этого не говорил, то не было бы доверия и понимания. В результате получалось, что, если я переходил никем не установленную границу, Кунсайт наносил удары, но они были не слишком сильными. Вообще это было больше не наказанием, а соблюдением традиций. Только много позже мы решили, что это глупо, что такие традиции не нужно чтить. Действительно непочтительная речь с моей стороны и сейчас приводит его в страшный гнев. Приводила… Хотя во время нашей последней встречи он лишь наблюдал за мной. Я вздрогнул от воспоминаний. Стало противно. Я для него как игрушка, за которой он следит. Ведь в монастыре он мог бы одним движением руки поставить меня на место, и я больше не посмел бы сказать ему ни слова. Вспомнилась одна фраза: «Мне даже было бы интересно ударить тебя и посмотреть, сдашься сразу или продолжишь дерзить»… Я поёжился, вновь почувствовав себя полностью в его власти. Я всегда был так рад принадлежать ему, так рад не иметь собственного мнения, собственной жизни. Сейчас же я боялся этой власти. Во время того давнего разговора испытывал примерно те же чувства. Тогда, лёжа на его правой руке, вдруг резко осознал: то, что держу его левую руку, не значит ровным счётом ничего: он с лёгкостью высвободит её и сделает со мной, что пожелает. Всё, что я могу, это просить, а он может приказывать. Я впервые столь резко ощутил разницу между этими двумя словами. Мне даже захотелось попробовать встать. Почти наверняка удержит, не позволит, схватит. Всё будет так, как он захочет. — Дело в том, учитель, что я ненавижу это! — я сорвался на крик. — Да? А почему? — удивился Кунсайт ещё больше. — А вы что считаете, что кому-то может нравиться, когда все его мысли читают? Когда допрашивают подобным образом? Да и вообще это банально больно! — я запнулся, почувствовав разряд тока. Вскрикнул, попробовал вырваться. Кунсайт не дал. Рука, на которой я лежал, теперь приносила муку. Я вновь дёрнулся в попытке перехватить её. Хозяин вновь не позволил. — Не забывайся, — спокойно произнес он, прекращая пытку. — Незачем так орать. Успокойся. Он замолчал, ожидая, когда приду в себя и смогу воспринимать. — Прошу прощения, — ответил я несколько зло. Мог бы хоть предупреждать! — Начнём с того, что это не больно. Неприятно — да, но не больно. Конечно, я могу превратить эту процедуру и в болезненную… — Чтобы мучить? — тихо спросил я. — Нет. На самом деле то, что делаю с тобой, только малая часть силы взгляда. Я ведь смотрю лишь последние слои, но, в принципе, если смотреть долго и вкрадчиво, то можно докопаться до самых глубинных знаний и воспоминаний. Это будет действительно больно, но ты и шевельнуться не сможешь. — И теперь вы будете это применять? — Нет. Это нельзя применять просто так. То, что я делаю с тобой, вообще не оставляет никаких последствий, кроме небольшой головной боли, и то в худшем случае. А вот сильный вариант может разрушить личность, потому как насколько сложно разбивать слои души, настолько сложно и восстанавливать. Можно углубиться и резко выйти, тогда у подопытного перемешаются воспоминания, перемешается истинное и ложное. В общем, он сойдёт с ума. — То есть это оружие? — удивился я. — Не всегда. Порой эта сила используется, чтобы узнать, не нарушена ли психика чьим-то вмешательством. Если кто-то пытается что-то сделать с мозгом и душой, а обладающие подобными навыками известны, то потом проверить, всё ли в порядке, можно только взглядом. Но не волнуйся, — он явно почувствовал моё смятение, хотя я и глядел в пол, — тебе это не грозит. Он начал гладить меня по голове. Меня всегда удивляло, как быстро учитель меняет гнев на милость и наоборот. То, что он минуту назад бил током, не мешает сейчас ласкать меня. — Во-вторых, то, что я делаю, не чтение мыслей, — продолжил он. — Я просто смотрю самые яркие образы и впечатления, которые были у тебя за последние пару недель. — Но зачем? — не понял я. — Вы же можете просто спросить! — Мне не нравится расспрашивать тебя. Тем более что, зная, что я чувствую ложь, ты приноровился жить полуправдой, — ответил Кунсайт, высвободив, наконец, свою руку из моих. — Я вас не обманываю! — воскликнул я. — Обмануть меня ты просто не можешь. Но вот не договаривать — спокойно. К тому же, если я расспрашиваю тебя, то получаю конкретные ответы: ты можешь упустить случайно или специально какие-то моменты. Понимаешь? Я замолчал. Что можно на это сказать? Кунсайту так легче жить, а значит, моё мнение на этот счёт не имеет значения. Я ведь его подчинённый. — Ясно, — ответил я. — Понимаю, вам так жить очень удобно, но, — я запнулся, — это неприятно мне. Бейте, если хотите, за то, что скажу вам, но я готов хоть каждый час своей жизни описывать подробнейшим образом, только не смотрите! Я хочу иметь хоть что-то своё, а не только вам известное. Хоть что-то, чего вы не знаете. Тем более что моё видение мира может быть превратным! — Ты вновь срываешься на крик. Можно не так эмоционально? — спросил Кунсайт спокойным голосом. — Ты столько раз говорил, что отдал мне свою жизнь, а сейчас хочешь иметь что-то своё? Странно слышать такое от своего… — Раба? — продолжил я. Возражать не хотелось. Кунсайт найдёт массу причин, почему откажет мне, так зачем зря портить отношения? — Ты не раб мне, — ответил учитель. — Официально — нет, — подтвердил я угрюмо. Теперь разговор напоминал отсрочку от приведения приговора в исполнение. В любом случае, пускай делает, что хочет, а то ситуация примет неприятный оборот. — Я не желаю иметь своей жизни, просто не хочу, чтобы вы смотрели на то, как я вижу мир, — ответил я, понимая, что он сейчас задаст банальный вопрос «почему» и популярно объяснит, зачем всё это нужно. Хотя… он и так уже объяснил. — Ладно, если не хочешь, я не стану тебя мучить, — задумчиво ответил Кунсайт. Я мог вздохнуть спокойно: во всяком случае, сегодня пытки не будет. — Благодарю вас за эту милость, — покорно ответил я, стараясь насладиться лаской. — Это не милость, Зой… Знаешь, я не просто так усыновил тебя. — Не имею понятия, зачем вам это надо было, — честно ответил я. — Мне? Мне не надо. Я лишь исполнил твоё желание, — спокойно произнёс он. — Так это было только для того, чтобы ублажить меня? — прошептал я разочаровано. — Ты превратно понял. Зойсайт… переляг на другую руку, пожалуйста, а то я уже устал держать тебя. Я не сразу сообразил, что он обратился ко мне, а, когда понял, то лёг прямо к нему на колени, опять же лицом в пол. — Спасибо. Так вот, мне не нужны документы об усыновлении, чтобы считать тебя своим сыном. Но ты любишь формальности, поэтому я и оформил всё по закону. Так вот, Зойсайт, ты дорог мне, и у меня нет никакого желания приносить тебе боль или ещё каким-то образом мучить. Надеюсь, это понятно? — Тогда зачем мучили всё это время? — спросил я, осмелев. — Мучил? Зойсайт, скажи, какой из двух мечей я предпочитаю? — Я… я не знаю… вы пользуетесь обоими, — я запнулся. — Правда, не знаю. — А почему не знаешь? — продолжил Кунсайт допрос. — Вы используете и тот и другой. И никогда не говорили мне, какой предпочитаете. — Вот именно, — Кунсайт повысил голос. — Никогда не говорил. Зойсайт, ты сам редко говоришь о чём-то, что тебя тревожит, и столь же редко о чём-то просишь. Как же я могу догадаться, что вызывает у тебя страх или ненависть? Ну, вернее, страх я ещё могу увидеть, ты выражаешь его довольно чётко. Но вот ненависть и другие отрицательные чувства — нет. Я в твоём возрасте осмотр воспринимал спокойно и без эмоций, для меня он был частью повседневной реальности. — А вас тоже так? — спросил я, затаив дыхание: Кунсайт никогда не рассказывал ничего о том человеке, который подарил ему жизнь. — Да. И наставник научил меня этому искусству. — Ему можно научиться? — воскликнул я. — Можно. Но тебя научить невозможно. Не та стихия: огонь слишком агрессивен, ты выжжешь душу другого. — Понятно, — прошипел я, обидевшись. — Но вы действительно не будете никогда больше это применять? — Отчего же? Когда мне действительно надо будет что-то узнать, я в любом случае воспользуюсь этим методом — он гораздо удобнее, чем разговоры, а главное, гораздо быстрее. Но просто мои приезды не будут поводами к нему, только и всего. — То есть, моё послушание решит проблему? — с надеждой спросил я. — Твоё послушание лишило бы тебя всех проблем, но ты никогда не будешь полностью мне послушен. Не та натура. Да и я никогда не смогу всесторонне контролировать тебя. — Я этого и не желаю, — ответил я. — Я хочу радовать вас, но это не всегда возможно. Благо вы всегда пресекаете любые мои попытки выйти из-под контроля. — Это завуалированный вопрос «почему»? — спросил Кунсайт. — Нет, ни в коем случае, у меня нет сомнений, что любая попытка вырваться — это непочтение к вам. — Дело не в непочтении. Просто тебя всегда тянет на самое дно страстей и пороков. Если я не остановлю тебя сейчас, сам ты не остановишься. — Но ведь я жил без вас! — возразил я. — Жил. Но ты же не помнишь, как жил? Наша память так устроена, что мы довольно плохо помним давнее прошлое, запоминая только ключевые моменты. Ты не помнишь, как останавливал себя или как тебя останавливали другие. Сейчас же ты живёшь, вообще не думая ни о каких бытовых вещах, предоставив всё решать мне. Ведь так? — Да, так, — был я вынужден признать. — Так удобнее. И я не хотел бы, чтобы установленный порядок поменялся. — Но жизнью ты всё равно недоволен, — произнес Кунсайт утвердительным тоном. — С чего вы решили? Меня полностью устраивает ваше командование. — А что не устраивает? — Зачем вы спрашиваете? — удивился я. — Не верю, что хотите подарить мне блаженство. — Я просто хочу узнать правду, Зойсайт, только и всего. Поскольку ты никогда ничего не говоришь, то мне сложно решать за тебя. — Вы хотите правды? — переспросил я. — Но вам она может быть неприятна. — Пусть так. Но мне интересно услышать твоё мнение. — Например, мне не нравится, что вы бьёте меня. — Я тебя не бью, — удивился Кунсайт. — Что ты называешь «битьём»? — Пощёчины, ток, удары… — Я лишь привожу тебя в чувства. Называть это болью смешно. Особенно тебе, демон-воин! — Но вы хотели правды, я вам её и говорю, пускай она и выглядит жалко. Я не люблю боль, исходящую от вас, и боюсь её. Если уж вы любите меня, то могли бы не обижать! — Я же занимаюсь твоим воспитанием и обучением. Будь ты просто красивой куклой, всё было бы проще. Но я не верю, что ты желаешь этого, — Кунсайт прижал моё лицо к своему плечу. — Чего ты ещё хочешь? — Это не просьба… Это моё предубеждение… Учитель, просто… Мне кажется… В общем, я боюсь вашей власти надо мной. Вы вольны сделать, что вам угодно, и я буду обязан подчиниться. Любую жестокость, любую пытку. Меня вообще не должно было бы это тревожить, но тревожит. Особенно когда вы недовольны мной, ощущение беспомощности и полного рабства сильно усиливается. И ещё… я боюсь остаться без вас. Страшусь вновь остаться один! — Этого я и боялся, — Кунсайт положил мою голову себе на плечо. — Зойсайт, я бы очень хотел укрепить твою веру в наш союз. Мне не удалось сделать этого до сих пор, и не знаю, удастся ли потом. Знай одно: что бы ни случилось, я тебя не брошу. Если ситуация выйдет из-под контроля, я убью тебя, но один ты не останешься, можешь не беспокоиться. Что до ожидания боли и жестокости. Это логично, учитывая первые сто лет. Но, кажется, я не был жесток с тобой потом, а давний страх остался. Не отвечай, я знаю, что ты скажешь: «Потому что вы можете в любой момент сделать всё, что угодно». Да, Зойсайт, я гораздо сильнее тебя, и физически и духовно. Но эта сила уже давно направлена на то, чтобы защитить тебя, а не на то, чтобы навредить. Жаль, что ты этого не чувствуешь. Он поцеловал меня в лоб. Я, затаив дыхание, слушал эту проповедь. Мне было так странно слышать подобное от своего наставника, который всегда строг и умерен в проявлении чувств. — Спасибо вам, — я припал к его руке, целуя её, — спасибо за всё! Мы… мы ведь всегда будем вместе? — Да, Зой, всегда, — ответил Кунсайт, опустив голову. Тогда я не понял этого жеста. — Но, Зойсайт, если ты сам захочешь уйти от меня, я удерживать насильно не буду, — продолжил учитель. — Если ты вновь захочешь жить, захочешь вновь обрести свободу… — Какая свобода, какая жизнь? Вы уже дали мне всё, сэнсэй! — я крепко обнял его, захлёбываясь в благоговении. Я не замечал, что его руки, обнимающие меня, напряжены. Я не видел, что его лицо грустно. — Хорошо, что ты говоришь сейчас искренне. Я рад, если ты действительно так считаешь. — Вы бы почувствовали ложь в моих словах, если бы она была! — откликнулся я. — Думаю иначе я только тогда, когда вы обижаете меня. Наказание — единственное, что может поколебать мою преданность и веру и то лишь на несколько минут. — Было бы странно, если бы было по-другому, — ответил учитель. Он крепко прижимал меня к сердцу. Я же был готов едва не плакать от счастья. — Мы всегда будем вместе! — уже твёрдо сказал я. — Я верю. Я действительно в это верил. Тогда. Но вот с тех пор прошло много лет. И вот я один. И вот я разбит. И вот он обещал меня бросить. Теперь после письма Бальзамин всё предопределено. Я разбит. Я убит. Но это не его вина. Теперь всё ясно. Ясно, почему его руки были тогда напряжены. *Десять заветов Будды запрещают убийство, воровство, прелюбодеяние, сквернословие, обжорство, пьянство, алчность, лживость, расточительство, а также всевозможные увеселения