16 лет предсмертной жизни

Зойсайт

Эта ночь была одной из самых ужасных в моей жизни. Я лежал на груди Кунсайта, боясь шелохнуться, боясь потревожить его сон, а то с него станется выгнать меня посреди ночи. Конечно, вставал закономерный вопрос, куда, не на улицу же. Но в любом случае, надеяться на милосердие не приходилось, поэтому я старался не мешать и не двигаться. Это оказалось очень сложной задачей: руки затекали, более того, лежать на твёрдом совсем неприятно. Сначала я надеялся, что засну, считая каких-нибудь животных, но ничего не получилось: боль в онемевших руках давала о себе знать. Плакать хотелось: я так давно мечтал о том, чтобы спать с Кунсайтом, и вот, он согласился, а не могу ощутить не то что удовольствия, но даже удовлетворения. Лежать стало совсем невыносимо. Учитель сразу же заснул: во всяком случае, признаков жизни не подавал. Прошло ещё несколько минут. Я понял, что не двигаться невозможно, поэтому привстал и лёг рядом, молясь, что не потревожу сон наставника. Руки начали понемногу приходить в себя и даже относительно повиноваться нервным импульсам. Я не знал, сколько сейчас времени, поскольку стражников, выкрикивающих начало нового часа, в лагере, естественно, не было, но меня клонило в сон. Я почему-то много лет считал, что спать на груди другого очень удобно, а, оказывается, совсем нет. Моё положение казалось мне самому страшно смешным: я раньше думал, что Кунсайт не желает спать со мной, поскольку считает это недостойным и неприятным, а теперь получалось, что он заботился о моём покое. Размышляя, я не сразу заметил, что учитель перевернулся во сне, и решил воспользоваться этим моментом, попробовать ещё раз. Сперва мне показалось, что лежать на спине гораздо удобнее, но через некоторое время понял, что и эта поза некомфортна. Вновь лёг рядом. Наверное, близился рассвет, когда мне удалось-таки забыться тяжёлым коротким сном. Но тут я почувствовал, что Кунсайт зашевелился, пробуждаясь, и мне пришлось заставить себя встать: нельзя спать, когда осталось так немного бесценных часов. Я смотрел на учителя заспанными глазами, пытаясь унять раздваивающиеся и растраивающиеся изображения. Кунсайт осматривал меня с некоторой усмешкой. Я был настолько сонным, что даже извечный рефлекс не сработал: я далеко не сразу заметил, что он смотрит мне в лицо, а, заметив, поспешил отвернуться. — Ну что, доволен? — спросил наставник, улыбаясь. — Я благодарен вам за то, что вы оказали мне честь, — начал я, но он перебил меня: — Я спрашиваю, доволен ли ты? Об этом ли мечтал столько лет? — Ну… Я не выспался, это да. Но помню очень хорошо, как тогда, давно, столетие назад, мне очень понравились ваши прикосновения. Тогда я прижимался к вашему холодному телу и был так счастлив. — Сравнил тоже, — Кунсайт встал. — Тогда твой разум был замутнён болью, а тело горело от жуткой муки. Не сравнивай такие вещи. Тогда ты был рад не столько моим прикосновениям, сколько холоду, от них исходящему, а сейчас ты здоров. — Я не знал, что разница такая большая, — покорно ответил я, зевая. — Не подумал о том, что руки могут затекать. Двигаться же не имел права. — Почему? — удивился Кунсайт. — Но как же, я ведь мог разбудить вас. — О Металлия, — сэнсэй засмеялся. — Кажется, не понимать друг друга наша судьба. Мне было бы гораздо легче, если бы ты двигался хоть немного, а не лежал пластом. — Да? — я тоже засмеялся. — Простите, моя робость, как всегда, заставила вас страдать. — Да, эта болезнь неизлечима, — откликнулся Кунсайт. — Но ты совсем не выспался. Дай я усыплю тебя, а то смотреть страшно на твоё лицо. — Не надо! — я вцепился в его руку. — Пожалуйста, мы и так недолго пробудем вместе. Прошу, не заставляйте меня спать. Мы ведь так редко видим друг друга. — Тебе нужно выспаться, — Кунсайт выдернул свою руку из моего цепкого захвата. Я в ту же секунду вскочил на ноги, приготовившись защищаться. — Неужели мне ко всему надо принуждать тебя? — устало спросил учитель. — Неужели непослушание стало для тебя обыденностью? — он не делал попыток напасть, но я ожидал подвоха. — Прошу вас, Мой Лорд. Мы так мало времени проводим вместе. Я не хочу, чтобы оно прошло впустую. Кунсайт не ответил, а только тяжело вздохнул и подошёл ближе. Я внимательно следил за каждым его движением, отступая к стенке. Четыре угла манили к себе с четырёх сторон. Я не мог понять, что делаю и в чём смысл неповиновения, но почему-то покориться казалось невозможным. Кунсайт молча наступал на меня, не нападая, не произнося ни слова. На мгновение подняв голову, я увидел зеркало в глазах: я увидел в них себя. Вид мой был довольно растрёпанный и напуганный. Хотя странно, в этот раз я не боялся учителя. Его образ был не столько угрожающим, сколько каким-то разочарованным или подавленным. Мне показалось, что даже печаль, тяжёлый крест на образах в христианских храмах, которую я видел на некоторых так называемых иконах, не будет столь непостижима. Я отступал к стене, пытаясь придумать план действий, а главное, пытаясь понять, зачем вообще всё это делаю: чего мне стоит просто подойти к нему и сдаться на милость? Зачем опять бунтовать? Тем более, знаю, что ни к чему хорошему это не приведёт. Рассуждать времени не было: Кунсайт почти припёр меня к стенке. Я резко дёрнулся, меняя направление движения. Подбежал к двери, оглянулся: учитель следовал за мной по пятам, не увеличивая скорость. В глазах я видел всё то же зеркало. Испугавшись этого странного оцепенения, я выскочил во двор. Там кипела жизнь: юмы бегали туда-сюда с какими-то то ли пакетами, то ли свитками. Я понимал, что здесь разыгрывать сцен совсем не стоит. Кунсайт вышел за мной и остановился у порога. Он казался скалой среди бушующей вселенной. Учитель просто стоял, глядя на меня своими странными зеркальными глазами. Я не смог противостоять этому оцепенению: подошёл ближе, не зная, чего ожидать, не понимая, что происходит. — Лорд Кунсайт! Я не заметил, как рука поднялась вверх, не успел среагировать прежде, чем он провёл по моим глазам, усыпляя. Я повалился на траву. Мне снился странный сон: двое существ застыли между врат, похожих чем-то на врата времени. Существа разговаривали то ли о боге, то ли о нечисти, а потом резко исчезли. Я открыл глаза и увидел над собой потолок. Голова страшно болела: я никогда не спал днём, потому что потом чувствовал себя плохо. Огляделся: Кунсайт сидел рядом. Я хотел спросить его о том, что произошло утром, но не посмел: не мог вспомнить, почему мне казались странными его действия и были ли они действительно такими, или же моё заспанное сознание рисовало страшные картины. Учитель подошёл ближе, сел подле меня и вложил нечто мне в рот. Я думал, это лекарство от головной боли, но, оказалось, нет. Кунсайт дал мне лучшее подземное сладкое — сахар. Нет, совсем не тот сахар, который используется для приготовления пищи. Кунсайтовский сахар был странной сладостью, рецепт приготовления которой известен, кажется, только Королеве, а она уже угощает им своих любимцев. Поговаривают, что сахар сделан едва не из молока тли, во что, конечно, слабо верится. Я впервые попробовал его из рук Кунсайта во время одной из моих болезней. Тогда он положил мне в рот эту вкуснейшую в мире вещь, о которой я раньше только слышал. Много позже я узнал, что у наставника сладости много: целая коробка. Её я видел не раз, а вот сам сахар — никогда. Учитель всегда клал мне его прямо в рот, не давая рассмотреть. На ощупь можно определить только, что он имеет форму куба, но ни какого цвета, ни как он вообще выглядит, я не знал. Обычно Кунсайт кормил меня им во время серьёзных болезней и травм, поэтому удивительно, что сейчас им угощает. — Спасибо, — прошептал я, вставая. — Не благодари, — наставник внимательно смотрел на меня. — У нас с тобой есть ещё около трёх часов. Надеюсь, тебя это обрадует. — Конечно, — я оживился. — Расскажите, что происходит в стране? — Мне бы не хотелось, — ответил он. — Я желал увидеть тебя, чтобы хоть ненадолго забыть о делах и отдохнуть, а ты сразу требуешь отчёта. Если хочешь, напишу обо всём в письме, а сейчас предлагаю просто наслаждаться покоем. — Как вам угодно, — я подошёл ближе. — Пойдёмте на улицу, сейчас так тепло. — Как хочешь, — Кунсайт позволил увести себя и усадить на траву. Больше часа мы провели в пустом разговоре ни о чём. Я успел забыть обо всех бедах и проблемах, наслаждаясь только его обществом, лаской и благосклонностью. Слушая мудрые речи, с горечью понимал, что дорог ему, а ведь это значит, что моя смерть будет для него настоящим ударом. — Что ты скрываешь, Зойсайт? — вдруг спросил Кунсайт совершенно ровным тоном. — Простите? — не понял я. — Что ты скрываешь? — повторил он, не пытаясь заставить меня смотреть в его глаза. — Ты явно напряжён и что-то утаиваешь. — Ээээ…, — я замялся. О боги, как же надеялся уйти от допроса, а теперь… Ну почему он видит меня насквозь? — Зойсайт, — продолжил Кунсайт мягко, — если не хочешь, не говори, я не заставляю. У тебя могут быть свои секреты. Если твоя тайна не опасна для твоей жизни, то можешь не выдавать её, я не хочу принуждать тебя к откровенности. Я молчал. Кунсайт позволил мне не говорить. И, похоже, именно сегодня придётся воспользоваться его предложением и не рассказывать ничего. Слишком прекрасен этот день, чтобы омрачать его известием о смерти. Я не ответил, просто прижал его руку к своим губам. Главное, чтобы он не увидел моего лица. Я боялся, что туманным взором возвещу боль утрат и он всё поймёт. — Учитель! — неожиданно даже для себя я обнял его. — Скажите, если бы вам приказали меня убить, вы бы нашли себе другого ученика? — я не знал, зачем спрашивал, просто сейчас этот вопрос казался важным. — Я бы действовал по приказу Королевы, — Кунсайт лёг на траву, позволяя мне устроиться у него на груди. — В любом случае, как только мы выйдем на землю, я буду искать талантливых демонов, чтобы передать им свою силу. Тебя одного недостаточно. — Что? — прошептал я, совсем не ожидая услышать такое. — Вы хотите взять себе других? — У тебя это вызывало сомнения? — Кунсайт удивился. — Конечно, ведь моя сила должна быть передана нескольким наследникам. Если ты боишься, что потеряешь мою привязанность, то будь покоен, этого не случится. — Но я… я не хочу так! Я против! — воскликнул я. — Думай, что говоришь, — Кунсайт вяло поправил меня. — То, что позволяю тебе лежать на мне, ещё не значит, что позволю дерзить. — Простите, — я склонил голову. — Но неужели это правда? Неужели вы возьмёте себе других? — Ты мой сын, поэтому всё равно останешься в привилегированном положении, — Кунсайта разморила жара: он отвечал очень вяло. — Я не хочу, чтобы вы тратили время на кого-нибудь, кроме меня! — воскликнул я. — А кто тебя спрашивает? Я вздрогнул, поскольку знал и ненавидел эту фразу. Когда после первых ста лет мучений наши отношения стали хоть немного налаживаться, учитель часто говорил мне именно так. — Простите, — я устроился поудобнее. — Мы в любом случае рассуждаем об очень далёком будущем, о том времени, когда выйдем на поверхность, так что тебе не стоит сейчас пугаться, — миролюбиво ответил Кунсайт. Я подумал мгновение, а потом успокоился: действительно, чего мне пугаться того, что будет через несколько столетий, ведь всё равно не доживу до того момента.

Кагуя-химэ

В двадцать четвёртое число пятого месяца первого года жизнь оставила тело моей Сестры. Она умирала страшно и долго: мне рассказывали, что к концу даже перестала узнавать тех, кто заботился о ней. Я молилась только о том, чтобы она оставила все помыслы о жизни и устремилась в пустоту, ведь это единственный способ достигнуть лучшего рождения. В двадцатых числах ей позвали настоятеля храма Ясака, чтобы она приняла постриг. Этот же священник должен был стать её настоятелем и в смертный час. Мне передавали, что она не сопротивлялась, но едва могла произнести пять заповедей*. Поговаривали, что особенно тяжело дались ей слова «не прелюбодействуй». Ей присвоили новое имя, но она, кажется, даже не поняла этого. Я всё ещё не могла понять, почему она поверила тому непонятному демону и поведала ему о своей мечте о детях, вместо того, чтобы просто провести обряды Ока Будды, Золотого Колеса или Пяти Алтарей? Ну чего ей стоило не попасть под его очарование? Если бы не мой муж сказал о том, что она умрёт, я бы ни в коем случае не поверила в это, потому что такие вещи не происходят просто так: за шесть месяцев до смерти ей во сне должен был явиться демон Дакини. А мы, ещё будучи совсем маленькими, уговорились, что, если злой дух появится, обязательно скажем друг другу об этом. Почему же вестник смерти не появился перед ней? Я могла только догадываться. Муж моей дорогой Сестры был настолько далеко в данный момент, что никак не мог приехать и проводить супругу в последний путь. Я ждала его, сидя вместе с подругами на веранде, но от него не приходило никаких вестей. Хига и Тонагу, кажется, ещё сильнее, чем я, горевали по поводу смерти Сестры. Какие жалостливые стихотворения складывали мы в ту пору: Печальна жизнь. Удел печальный дан Нам, смертным всем. Иной не знаем доли. И что останется? — Лишь голубой туман, Что от огня над пеплом встанет в поле*. Или ещё: Видно, свидеться нам Суждено уж не в скорбной юдоли Только в мире ином. Этой встречи я ожидаю Как зари порой предрассветной!* — Воистину непостоянство мира ужасно, — говорила Хига со слезами на глазах. — Ещё совсем недавно мы были детьми и думали о светлом будущем, а теперь нас осталось только трое. Ссоры или обстоятельства мешают нам бывать во дворце. Но это всё было бы не так больно, но вот ещё и смерть, оказывается, может разлучить нас. Бедная Третья! Её жизнь висит на волоске, а мы даже не имеем возможности попрощаться. — Рассуждать можно долго, — вторила Тонагу. — Но она была действительно прекрасным демоном. — Думаю, пока ещё не стоит говорить о ней в прошедшем времени, — ответила я несколько резко. — Сестра ещё жива и, может, всё же помыслит о спасении, а не только о собственном страхе перед смертью. Она позорит себя! — Это всё ужасно! — повторила Хига. Мы несколько вечеров провели вместе. Где сейчас были все остальные мои подружки по детству? Куда разбросала их судьба? Когда-то нас было шестеро… В предрассветные часы двадцать четвёртого дня поднялся страшный переполох: близился смертный час. Мы все, полураздетые, следили с галерей за бегающими демонами, не смея подойти ближе. Не было слышно ни возгласов умирающей, ни молитв. Я тихо читала лотосовую сутру, надеясь, что Сестра слышит мои слова и вторит им. В час Дракона всё разрешилось. Нам передали, что её уже нет в живых. Объявили длительное воздержание: все, осквернённые смертью, должны были очиститься. Я спрашивала у монахов, обратилась ли Сестра в свой смертный час к просветлению, но они отвечали, что она только кричала и не слушала разумных речей. Мне было очень горько это узнать. В тот же день смерти послали в храм, где воспитывались принцессы Четвёртая и Пятая, дабы сообщить безрадостное известие и привезти одну из девочек во дворец. Если со мной или моим сыном что-то случится, всегда должен быть рядом кто-то, кто сможет стать новым императором. Для меня страшным горем было осознавать, что Сестра не попадёт в рай к Будде Амиде и не воссядет в венчике лотоса рядом с другими родственниками императоров. Через пять дней тело покойной отправили на сожжение на гору Кагурагаока. Там были настоятели множества святынь. Все говорили, что не к добру это: ещё не сняли тёмных одежд по погибшим во время того страшного нападения, и вдруг умирает сестра Матери Страны. На похороны приехал и её муж. Он называл Сестру посмертным именем, но я по глупости так и не запомнила его: оно было слишком длинным. Мы с тем демоном беседовали и плакали несколько вечеров, вспоминая покойную со всех самых лучших сторон. Мне было несколько сложно это делать: я всё ещё, к стыду своему, не могла скрыть презрения по поводу того, что Сестра не читала сутр. В седьмой день читали особые молитвы, чтобы умилостивить десятерых судей в мире теней. В девятый день я узнала, что некоторые из служанок моей покойной Сестры приняли постриг. Я испытывала грусть, наблюдая за этим обрядом. Всех девочек я знала лично, и мне казалось, что нет особенной причины уходить из мира. Они же говорили, что смогут таким образом в своих молитвах вечно поминать покойную госпожу. Проходило время. Миновал тридцать седьмой день траура. Его отметили особым богослужением. Югатаюмэ прислал мне в тот день письмо, полное соболезнований и ласковых слов. Я не стала отвечать на него. Слишком больно было вспоминать обо всём этом. Ведь наша с ним связь продолжалась, когда Сестра ещё была жива. Мне казалось, что ради памяти о ней я должна отказаться от прежнего друга сердца, расстаться с той частью жизни, когда ценила их обоих. Ведь кто был мне дороже всего в то время? — Сестра и Вечерний Сон, но она опорочила себя, а к нему я не испытываю больше той нежности, которая была раньше. Вся эта суматоха бытия казалась мне теперь ненужной и бесцельной. Я упустила из виду тот день, когда вновь сумела увидеть супруга. На похоронах его не было. Он появился внезапно, замученный и усталый, через несколько дней после торжества. Я не стала приставать к нему, казалось, что сейчас не время. Он ходил к Сестре на могилу, оплакивал её, порой проводил там большую часть дня. Или не там? Во всяком случае, он говорил, что идет туда, а куда направлял на самом деле свои помыслы, не знал никто. Я пыталась узнать, где он был столько времени, но он долго отнекивался и молчал. Лишь однажды в конце шестой Луны я сумела вызвать его на откровение. Он пришёл якобы с её могилы усталый и измученный. — И всё же, скажите, где вы были, когда она умирала? — спросила я. — Я мстил её убийце, — ответил он спокойно. В руках у него были красивые цветы, которые он пытался хоть как-то расставить. — Убийце? — удивилась я. — Но она же умерла от простуды. — Но это не означает, что тот католик, который соблазнил её на иноземную религию, который заставил её поступиться законом и прийти к нему ночью, не должен понести наказания, — произнёс муж холодно. — Что вы с ним сделали? Как нашли его? — не унималась я. — Всё просто. Ходил по городам, пытаясь узнать, кто может помочь найти этого демона. Наконец мне это удалось: крестьяне указали на его скромное жилище. Я пришёл туда и назвал себя, объяснил, что произошло. — И что он? — спросила я заинтересованно. — Делал вид, что ничего не понимает, — продолжил супруг. — Я напомнил ему о девочке, но он стал отнекиваться каким-то цитатами из Нового Завета — так называется их главная книга сутр. Его воистину сладкий голос слышится над бездной забвения в той глуши, где он живёт. Я остановил его и просто предъявил обвинения в преступлении. — А он? — Продолжил нести бред по поводу Христа и прочего. Он опасен, он фанатик. Это худшее зло во вселенной. Я сделал так, что он никогда не расскажет больше никому об этой ядовитой язве, никогда не сможет вывести ни одной буквы, ни одного иероглифа. — Вы убили его? — воскликнула я. — Нет, зачем же? Зачем убивать? Я лишь хотел, чтобы он не смог больше обманывать других демонов. Для этого нужны язык и пальцы, ничего более. — Что? — воскликнула я в полном изумлении. — Супруг мой, что вы наделали? — Не сделал ничего плохого, — он встал. — Лишь отомстил за вашу сестру и за мою преданную подругу. Я уверен, на том свете она благодарит меня. — Но вы действовали не по закону! — воскликнула я. — Разве так можно? Как же ваше следующее рождение? Подумайте об этом. — Интересно, какая из моих душ должна родиться заново? — он рассмеялся и ушёл. Я сидела, потрясённая услышанным. Мой муж пошёл на преступление ради когда-то любимой мною Сестры. Вместо того, чтобы просто возносить молитвы и переписывать сутры, он пошёл на преступление ради её чести. Но что он сделал с этим несчастным монахом, который не виноват в том, что произошло? Меня удивляла жестокость мужа, я его не понимала. Но что может сделать слабая женщина? Только проклинать Сестру за то, что она настолько очаровала моего мужа, что он ради неё готов пойти на подобное. Я почему-то была уверена, что, если бы речь шла о моей жизни, он бы так не поступил. Неужели это правда? Неужели она и правда была подругой его сердца? Страшная обида пронзила всё моё естество, вызывая ненависть. *Пять заповедей — не убий, не укради, не прелюбодействуй, не богохульствуй, не пьянствуй *Автор — Оно-но Комати, пер. А. Глускиной *Из: Нидзё, «Непрошеная повесть», пер. И. Львовой