16 лет предсмертной жизни

Кагуя-химэ

Мы отметили трёхдневное поминание. Всё прошло тихо, представители Тёмного Королевства не пожелали на нём присутствовать. моё лицо всё ещё не просыхало от слёз. Вряд ли это были слёзы потери, скорее вопиющей, на мой взгляд, несправедливости! Я так хотела помочь своему мужу, так хотела пойти помолиться за него, а в результате лишена этой возможности! Я спросила у настоятелей, и всё подтвердилось — ничто не способно разбить родительское проклятие. Лорд Кунсайт обрёк-таки Зойсайта либо на нараков, либо на претов, что хуже, не знаю. Как ужасно мне было представлять, что мой муж, красивый, пускай и не нашей красотой, демон сейчас мучается в каком-нибудь из кругов ада! Как невыносимо мне было даже представлять себе такое! Я вновь и вновь мысленно возвращалась на гору, где было совершено сожжение. Что он говорил перед смертью? Что-то о том, куда девается душа, кажется. Я не помнила точно. Воспоминания о той волшебной ночи были отрывистыми, прерывающимися, какими-то полумёртвыми. Яшу я с тех пор видела только мельком, я так и не знала, на её ли руках он умер или отослал верную юму в последний момент. Ничего я не знала точно, могла лишь предполагать. Во дворце все носили траурные одеяния. Стаю птичек напоминали угрюмые высшие демоны. По обычаю, близкие Зойсайта должны были бы принять постриг. Я понимала, что мне должна быть уготована такая участь и особенно не жалела о ней: мой муж умер, моя молодость прошла, мой сын — новый император, что ещё делать женщине в миру? Я смотрела на отца, который давно уже кутался в тёмные одежды, и немного даже завидовала ему… Каково же было моё удивление, когда мне не только не предложили принять постриг, но даже строго запретили это делать, ничего не объяснив толком. Моё удивление было безмерным, но никто не попытался даже намекнуть на причину запрета. О новой тягости я и подумать не могла, а другая причина в голову не приходила… Тридцать седьмой день траура тоже отметили особым богослужением, многие прислали мне письма, полные нежных слов и скорби. Я продолжала жить, как раньше, я продолжала жить в миру. Надо было, конечно, устроить дни удаления, всё же я была совсем рядом с умирающим, но мне сложно было бы объяснить родным, почему я так поступаю, поэтому пришлось отказаться от очищения. Оглядываясь на свою прошлую жизнь, я с ужасом видела, что опустилась до невозможности. То, что я посчитала даром, было на самом деле самым ужасным проклятием. Я знала слишком многое, всё от всех скрывала и вела себя совершенно неподобающе! Мне ли, матери страны, позволено сейчас думать о чём-то, кроме как о скорби по покойному мужу? Мне ли упрекать Лорда Кунсайта за его жестокость? Я жила в странном, мне непонятном и пугающем от этого мире, которым не с кем было поделиться. Меня звали поклониться святилищам бога Инари — я отказалась, хотя отец и настаивал на моём согласии. Мне казалось, что во дворце лучше молиться за упокой, чем в храме бога пяти хлебных злаков. Я переписывала сутры столь тщательно, что у меня начали болеть глаза — пришлось вознести молитвы Фудо — богу огня… Я зевнул и оторвал взгляд от свитка. Близился рассвет. Уже даже не просто близился, уже занималась заря. Всю ночь я читаю этот странный дневник, совсем не похожий на то, как обычно пишут женщины. Чаще всего они описывают лишь поверхность явлений, а уж никак не их суть, но Кагуя-химэ взяла на себя смелость даже восстановить диалоги… Повесть походила на настоящий роман прошлых веков, только имена не были вымышленными. Сложно поверить в то, что Зойсайт мёртв. Сложно поверить в то, что Тёмному Королевству удалось скрыть смерть одного из своих правителей. А на самом деле сложно поверить даже в то, что им удалось скрыть свадьбу. Я прикрыл глаза — усталость тут же дала о себе знать. Я понял, что засну сейчас, если расслаблюсь. А что, если это всего лишь выдумка? Ведь сестра упоминает, что интересовалась романами с земли, если там так пишут, то, может, она лишь подражает им? Не верилось мне в реальность описываемых событий, а даже если они и правдивы, мне пришлось прочитать три огромных свитка, чтобы в конце четвёртого узнать главную и, кажется, единственную действительно ценную мысль — Си Тэнно распались. И то, откуда я это узнаю? От женщины? Нет, нельзя поверить в то, что всё так тщательно скрывалось. Конечно, конкретно мы никогда не вели никаких дел с Тёмным Королевством, нам это было просто не нужно, но ведь их ближайшие, теперь уже завоёванные соседи наверняка видели всех небесных королей. Почему же не поняли, что Зойсайт умер? С другой стороны, при том, как его описывает Кагуя-химэ, потеря не слишком значима для государства… Я вновь задумался. В дневнике было слишком много всего красивого. За фантастическими описаниями и страданиями я едва мог уловить ценную суть. Разговоров о политике крайне мало, более того, нет никакой гарантии, что они воспроизведены точно и что позиция Тёмного Королевства до сих пор не изменилась. Я взглянул на прочитанные свитки, которые уже устал резать, тем более, что оставалось слишком много обрезков, — из них надо бы выписать крупицы информации, которые они содержат, но для этого их надо перечитать, как минимум, а на это нет времени. Я вновь взглянул на четвёртый свиток — осталось не так и много, но полностью прочитать уже не удастся — за мной скоро придут. Ладно, буду выискивать только самые интересные места, выпуская всё лишнее. — Я не могу сказать, какие из восьми несчастий постигли меня, — я склонила голову перед монахом. — Да, я признаю, что горе и страдание сейчас есть в моей душе, но я верю, что они не помешали бы мне принять постриг. Радость и наслаждение теперь точно не будут мне ведомы после таких потерь. — Но вдох и выдох вы исключить не можете, мать страны, — возразил он. — Впрочем, главное, чтобы вас не касались шесть скверн, а уж несчастья пройдут сами собой. — Подумайте сами, — начала я, уже не сдерживая слёз, — разве сладострастные грёзы могут преследовать меня? Разве любовные песни могут теперь услаждать мой слух? Разве запах плоти может сейчас приносить мне удовольствие? Разве смогу я прикасаться к обнажённому телу? А чревоугодие и суесловие никогда не были моими пороками. — Это главное, госпожа мать страны. Мне казалось, что он не слушает меня, не понимает моего стремления отрешиться от мира и встать на путь благочестия. Особенно сейчас, ведь я чувствовала себя с каждым днём всё хуже. Я не могла понять, что это за болезнь. Мне казалось, что однажды я уже испытывала нечто подобное, но давно, когда ещё Зойсайт уезжал в монастырь. С тех пор ничего такого не бывало. Я держалась из последних сил, не показывая даже служанкам своей муки, хотя уйти от мира мне нестерпимо хотелось. Мой сын — государь страны, близкие мне демоны погибли, что может быть лучше, чем отрешение от мира или уход из него? Проходили дни, становилось мне всё хуже. Я уже не могла постоянно молиться, мысли путались в голове. Хотелось чего-то нового. И тут я вспомнила, как однажды супруг сказал, что после его смерти мне достанутся его дневники. Может, он не забыл об этом? Я направилась в наши общие покои, куда не заходила с того страшного дня. Там было пусто. Казалось, будто в комнатах даже не убирали. Я была столь беспечна, что даже не сразу заметила склонившуюся передо мной Виноград! Моё лицо едва не скривилось — ну почему именно она попадается постоянно на моём пути. — Мой муж завещал мне свои дневники, — начала я без предисловий. — Могу я увидеть их? — Странно, — ответила Виноград, медленно подходя к стоящему в углу ящичку. — Очень странно, но если он так хотел… Не нам сейчас судить не совсем нормальных. Я молчала, не собираясь препираться с юмой. В некотором роде я даже чуть торжествовала — Зойсайт всю жизнь обращал на юм гораздо больше внимания, чем на меня. Подруги стояли у него на первом месте, а жена хорошо если на втором. И вот теперь моё сердце разрывается от горя по поводу его смерти, а вернейший друг со спокойным выражением лица выдает мне его вещи. Как же непостоянен наш мир! Как быстро мы забываем тех, кто был нам ещё вчера так дорог! И хорошо забыть того, кому суждено вечное блаженство, но как можно забыть обречённого на дальнейшие круги перерождений? — Какие вам дневники? — нарушила молчание Виноград. — Здесь чуть ли не сотни свитков, Зойсайт вёл его очень долго. — Так много? — я удивилась. — Двести лет, как-никак, — хмыкнула юма. — Так вам какие? Или все? — Нет, не все, — я задумалась, — дай, пожалуйста, за последние пять-шесть лет и что-нибудь совсем старое. — Как пожелаете, — юма протянула мне около десятка свитков. — Но вряд ли вам будет интересно это жизнеописание. — Я сама решу, — мне хотелось побыстрее закончить разговор. — Госпожа мать страны, — окликнула меня Виноград. — Есть ли демон, которому сейчас отдано ваше сердце? Я промолчала. На такие вопросы благовоспитанная женщина не может ответить, а благовоспитанная служанка никогда их не задаст. Я вновь пожалела, что вообще заговорила с юмой, — мне ли не знать, сколь низки эти существа и что в них нет никакого благочестия и изящества. — Если есть, то хорошо, — продолжила тем временем девушка, подходя ко мне. — Постарайтесь с ним увидеться в ближайшие вечера. И перед тем, как расстанетесь, выпейте это, — она протянула мне флакончик, в котором я с удивлением узнала то, чем поил меня Зойсайт! Я вновь не ответила, ожидая какого-нибудь объяснения. — Ваше тело должно сейчас страдать от боли, — Виноград отошла от меня, поняв, что мне неприятно её присутствие. — Эта жидкость её снимет, но только если рядом будет мужчина.

***

Поздно ночью я решила последовать совету юмы и выпить настойку. Да, это оказалось то самое, что мне давал Зойсайт. На мои глаза вновь навернулись слёзы, а ведь мне казалось, что я уже не могу плакать. Мы столько всего пережили вместе! Вдруг его образ исчез, возник образ Сестры, милой, любимой, такой, какой она была до того жуткого позора. Я медленно погружалась в сон, ощущая негу. Мне снился Зойсайт. Мы шли с ним по саду мимо статуй долгой жизни. Прошли мимо черепахи, а остальных почему-то не было видно. Зойсайт стоял передо мной как живой. Он говорил: — В моей жизни было столько всего, чего вам никогда не узнать, не понять, не постичь. Из четырёх тяжких грехов я, кажется, не совершал только одного — прелюбодеяния. Убийства были для меня в порядке вещей. Воровство в меньшей мере, но и без него не обошлось. А лживость долгое время была моей сущностью в отношениях с Кунсайтом. Вам не понять, как ужасно долго жить. Ведь все грехи, которые обычные демоны совершают за сто лет, мы можем совершить за пятьсот, восемьсот, представляете, насколько на нас много грехов. — Но и добродетели больше, — возразила я. Во сне меня не удивляло, что Зойсайт жив, что он снова со мной, это казалось таким естественным. — Добродетель — удел женщин и детей, — рассмеялся он. — Чем старше становишься, тем меньше добродетели ощущаешь. Я, во всяком случае, точно. Может, вы иначе, но я… — Вы прекрасны! — почему-то вырвалось у меня. — Вы красивы человеческой красотой, которой давно нет у нас. А красота тоже добродетель! — Или проклятье, — ответил он, будто процитировал. Зойсайт резко сжал мою руку. Пейзаж вокруг нас изменился — мы уже стояли в доме. Как так произошло — не знаю. — Красота может стать проклятием, ведь когда ты её потеряешь, то будешь сильно страдать, а страдания отвращают от нирваны, не так ли? — он заглянул мне в глаза. В его собственных отражалась какая-то не свойственная ему животная грубость. — Но красоту тела определяешь не ты сам, а окружающие, — возразила я. Он хотел что-то ответить, но будто резко передумал. В окно почему-то светила Луна, мы были одни. Зойсайт той ночью был очень груб со мной, как никогда. Я не могла понять, почему он так сильно мнёт мои одежды, в чем я виновата перед ним? Я открыла глаза — на них легли лучи летнего солнца. Было утро, середина четвёртого месяца. Я села на полу. Из головы не выходил странный сон. Я могла поклясться, что этой ночью со мной был Зойсайт, я его видела, я чувствовала его прикосновения! Будто ничего не произошло, будто мы просто расстались на день. Я бросила взгляд на недопереписанную лотосовую сутру. Может ли быть такое, что его дух приходит ко мне ночью и услаждает меня? Я задумалась: мятежный дух — вполне возможно, учитывая, как поступил с моим мужем Кунсайт. Но если так, надо провести обряды и помочь его душе успокоиться. С другой стороны, возможно, он, увидев мою скорбь, решил поддержать меня в этот тяжёлый период и приходить ко мне хотя бы во сне. Я терялась в догадках. Собственные чувства и ощущения обманывали меня, я не знала, кому доверять — своему рассудку, утверждающему, что мой муж умер на моих глазах, или моему сердцу, которое наполнялось нежностью, стоило мне вспомнить эту ночь. А может быть… Мне пришло в голову, что, может, всё это игра? Может, мы просто не поняли, и представление ещё не закончилось? Быть может, всё происходящее только представление: и смерть, и погребение, и молитвы, а настоящий Зойсайт на самом деле отдыхает где-нибудь и скоро вернётся ко мне? Конечно, это ужасная шутка, это издевательство над самой смертью, но, зная Зойсайта, я бы не удивилась, узнав, что права. Быть может, юмы знают? Но вряд ли скажут мне. С другой стороны… Я вспомнила ту ночь… Ту самую ночь, когда Яша держала Зойсайта на коленях. Неужто всё это разыграно? Неужто это было просто актёрским мастерством? Неужто я видела театр без масок? Вернее, с масками, но с масками на душах, а не на лицах? Я помнила, как не смела войти, не смела нарушить священное, как мне казалось, таинство. Неужели всё это было обманом? Но кому он лгал? Яше? Или знал, что я рядом? Но моё умение… А может, обитатели Тёмного Королевства всё видят насквозь? Я терялась в догадках и не знала, у кого спросить совета. Я оказалась между двух огней — мой мир, мир моей семьи, который плакал и молился, но ничего не знал, и мир юм, который мог знать очень многое, но в котором мне не было места и куда я попасть и не стремилась. Я не знала, что мне делать и как вести себя. Я с трудом открыл закрывающиеся глаза. Пора кончать с этим. Если сейчас окажется, что всё это и правда была милая шутка и Зойсайт на самом деле жив, я точно уничтожу этот дневник, не дочитывая. Слишком поздно — уже некогда ложиться спать, но завтра важный день, точнее, уже сегодня, мне вновь предстоит разговор с Королевой, а я, вместо того, чтобы продумать своё поведение, читаю уже много часов этот дневник. И почему сестра не могла просто сказать мне несколько строк? Мы бы могли остаться наедине, и это не вызвало бы ненужных вопросов. Или почему нельзя было для меня написать записку поменьше, а не на четыре свитка? Возможно, в свободное от дел время я бы с радостью ознакомился с её жизнеописанием, оно неплохо написано и может завлечь в часы досуга, но не сейчас, когда меня ждёт напряжённая работа. Я с грустью взглянул на ровные иероглифы — сколько их тут ещё? Долго ли мне ещё мучиться, и есть ли в этом смысл?