16 лет предсмертной жизни

Кагуя-химэ

В пятом месяце обычно стоит несносная жара. Из-за неё даже многие дамы не могут прибыть ко двору. В этот месяц дворец похож на сонный улей, из которого улетели почти все пчёлы. Это время, когда из столицы в провинции посылаются сотни писем юным особам, которые не могут выехать из своих поместий, куда переезжали на время празднества сакуры. Недавно во дворец прибыли монахи, которые рассказывали юному императору, а также придворным дамам захватывающие истории из своей жизни и жизни своих близких. Впервые я услышала, например, историю о крысах, после которой не могла всю ночь сомкнуть глаз. Никогда бы не подумала, что крысы льнут к тому, кто болеет проказой, и пытаются его съесть. Немыслимо, чтобы хоть какая-то тварь не стремилась уйти как можно дальше от больного этим страшным недугом. Другая история повествовала нам о делах минувших, о давних днях, когда императором был ещё прапрапрадед моего отца. В зимнюю пору все сановники не могли оторвать глаз от чудовищного представления — два камня, до того момента мирно покоившиеся в саду и служившие украшением, вдруг ни с того ни с сего начали подкатываться друг к другу и наносить страшные удары, пока не раскрошили друг друга. А через несколько месяцев началась настоящая междоусобица. Так боги предупреждают нас, простых смертных, о грозящих несчастьях. Подобные рассказы весьма занимали меня, особенно сейчас, когда все мы были озабочены болезнью юного императора. Настоятели говорили, что ничего страшного ещё не случилось, но такую жару тяжело перенести и здоровому ребенку, не то что больному. Моё сердце трепетало от одной мысли, что с юным императором что-то случится. По дворцу ходили такие противоречивые слухи! Я сильно завидовала принцессе Пятой, которая как поселилась в храме Аматэрасу, так больше оттуда и не выезжает. Как бы и мне хотелось удалиться от мира! Придворная жизнь, в которой я выросла, начинает докучать мне. Раньше в моей свите были девушки, вызывавшие в моём сердце сочувствие и понимание, но больше их нет рядом со мной. С тех пор, как мой отец принял постриг, судьба Соны и Тонагу стала незавидной. Отец настаивал на том, чтобы обе они вошли в свиту молодого императора, но и я была против, и их родители. Мать Соны и её кормилица только и твердили о том, чтобы она оставила придворную службу и вернулась в поместье, поскольку отец серьёзно болен и может не оправиться от недуга. Его посетил даже сам государь-инок, которому тот служит много лет. Сона послушалась и покинула дворец, обещав писать мне. Какие трогательные письма приходили от неё! Она жаловалась на свою горькую судьбу и скуку. Её окружали девицы, которые и понятия не имели ни об изысканных манерах, ни о стихосложении. Не раз она просила матушку отправить её назад, во дворец, но не получала никакого ответа. Тонагу удачно, хотя и не без курьёзов, вышла замуж и стала госпожой из северных покоев. Теперь она супруга одного из принцев, моих троюродных братьев. Она вынуждена была оставить службу и переехать в другой дворец, где теперь предаётся счастью и купается в любви своего мужа. Говорят, что ему не везло с женщинами — любая, кого он навещал, становилась несчастливой и уже никогда не могла выйти замуж. Многие окончили свои дни в монастыре. Но Тонагу много молилась, и проклятье не пало на её голову. Вместо неё при мне теперь служит её родственница, чудесная юная прелестница, чья красота поражает всех во дворце. Знаю я многих достойных юношей, кто добивается её руки. Некоторые даже осмеливаются пытаться через меня передать ей стихотворения. Девушка отличается очень добрым и милым нравом и очаровала даже меня. Давняя история со снегом была забыта, и я думала, что юная дева останется в моей свите надолго. Её стихи поражали вкусом и мастерством: Пурпурная листва осенних клёнов Вдоль берегов несётся по реке. Как видно, нынче от потоков горных, От тающих снегов В реке — прилив воды.* Если бы я была мужчиной, то всё отдала бы только за возможность прочитать несколько строк, написанных её чудесным почерком. Но скромность девушки делала ей честь. Несмотря на службу во дворце, она вела столь скромный образ жизни, что это удивляло даже меня. Её молодость могла бы обольстить любого, но она так тщательно скрывала её. Не было демона во всём дворце, который мог бы очаровать её. Так я считала, пока случайно не узнала о том, что в последнее время она плохо себя чувствует. Тайно пригласили врачей. Так мы узнали, что она уже некоторое время находится в весьма изысканном положении. Её кормилицы не знали, куда и глаза девать от стыда, а мы и представить себе не могли, как такое могло случиться, ведь девушка отличалась показательным благонравием и никому не отдавала предпочтения. На расспросы она не отвечала и только тихо плакала. Мы стали предполагать худшее, что к этому делу причастен её брат. До сих пор некоторые семьи ещё допускают такую оплошность: воспитывают девочек и мальчиков вместе, как будто не понимают, какие страдания может принести обоим такое положение. Но господин генерал вряд ли мог быть замешан в таком деликатном деле. Будь он юн и неопытен в вопросах любви, такое ещё можно было бы предположить, но не при его состоянии. Я не помню, кто впервые предположил подобную глупость, но через некоторое время в женском кругу стали поговаривать, что бывший государь не соблюдает все заповеди Будды. Я с таким презрением и удивлением слушала подобные речи! Отец мой даже во дворце почти не бывал, как можно было подозревать его? Слухи отвратили меня от девушек, которые раньше казались мне весьма милыми и обаятельными. Девицу же тайно переправили в монастырь, и я более не имела о ней вестей. А вот слухи продолжали распространяться и затрагивали уже не только моего отца. Слушать всё это было невыносимо, и я объявила себе дни удаления, заперлась одна в своей комнате и предалась самому настоящему отчаянию. Ещё одна моя старинная подруга Карея давно состояла в браке и навещала дворец очень редко. Приемные дети занимали весь её досуг. К тому же ранние роды серьёзно подорвали её здоровье, так что часто выезжать из поместья она не могла. Зато, сидя взаперти, она стала жуткой сплетницей! Какие только байки не рассказывала она мне в письмах. Вспомнить хотя бы, как однажды она читала на веранде и вдруг заметила, что в саду появилась красная гречиха, которая никогда там не росла. Прошёл дождь — и красная гречиха обратилась в белую! Карея смеялась, что, видимо, кровь, окрасившая когда-то этот цветок в красный цвет, смывается дождём. А уж сколько всего она рассказывала мне о Хиган — празднике весеннего и осеннего равновесия. В такие дни она всегда с мужем посещала буддийские храмы и обязательно замечала какой-нибудь милый курьёз. В этом году они поторопились, приехали в храм чуть раньше положенного срока и успели заметить, что весь его пол был украшен травой мипури, и никто им так и не объяснил, зачем. Карея считала, что дело в каком-нибудь волшебстве или легенде, связанной, как она считает, с битой скорлупкой*, потому что именно она недавно снилась настоятельнице храма, и та приняла это за добрый знак, предвещающий большой урожай. С милой же Хигой произошло недавно несчастье. Она ездила с мужем и братом поклониться святилищу бога Инари и преподнести пять хлебных злаков, но в дороге они попали в грозу, а поблизости не было никакого жилья. Им пришлось оставаться прямо на дороге, которая в момент размокла настолько, что превратилась в озеро. Они посчитали это дурным знаком и повернули назад. И о чудо — не прошло и одного дня пути, как гроза миновала и вновь засветило солнце. В тот же день они встретили странного старца, поведавшего, что им стоит направить свои стопы к храму на равнине и просить там прощения у Будды за свои прегрешения в прошлых жизнях. Они подарили ему несколько связок монет и отправились туда. По дороге они видели престранную картину — в каком-то храме проводился обряд выпускания на волю птиц, а ведь ещё далеко до пятнадцатого дня восьмого месяца. Не одна Хига видела тот странный обряд, о нём много говорили при дворе, видя в этом дурное предзнаменование. Сам настоятель объяснил, что обряд не проводился, просто случилось несчастье — клетки прохудились, и птицы вырвались на волю задолго до срока. Из-за всех этих потрясений Хига сейчас не желает возвращаться во дворец, а хочет остаться у себя и заказать молитвы самым разным богам, вплоть до Фудо. Она всю жизнь боится, что её поразит та же болезнь глаз, что была и у родителей, поэтому при любом удачном случае заказывает молитвы этому богу. Но, кажется, он не милосерден к ней — её зрение слабеет. При дворе осталось совсем мало демонов, которых я знала до замужества. Кто-то умер, кто-то вернулся в свои поместья. В последнее время особенно много стало юных девушек. Принцесса Четвёртая сейчас гостит у нас, но её свита состоит из таких красивых и юных особ, что моё сердце наполняется невольной завистью. Я мать страны, и ко мне служить идут в основном женщины блистательные, но уже не молодые, которые к тому же превосходят меня во многих видах искусств. Когда-то я была увлечена игрой на цитре, но в последние годы забросила занятия. Недавно собирались гости у господина дайнагона, и они решили поиграть ансамблем, чтобы усладить слух моей матери, прибывшей к нам ненадолго. Все пытались заставить меня сыграть, но я не поддалась ни на какие уговоры и в конце концов ушла, оставив блистательное общество. Зато я в большей или меньшей степени, но освоила искусство портрета. Мне нравилось рисовать демонов, окружающих меня. Особенное значение я придавала лицу и, хотя никому не показывала своих работ, о них ходила добрая молва. Однажды я опустилась до такого, что нарисовала Бальзамин, по памяти, разумеется. Я не сомневаюсь, что её привязанность к моему мужу была гораздо большей, чем дружеская, и мне хотелось изобразить их вместе. Рассматривая чудные вещи, которые волею судьбы оказались у меня, я не могла не отметить, что Зойсайт умел рисовать не только сакуру и вараби, но ещё и лунный свет. Я нашла странную картину, на которой ничего нельзя было разобрать, — мазки кисти были такими густыми, что картинка расплывалась, поэтому я не могла узнать того или ту, кто стоял в лучах лунного света, но сам свет был выписан с такой любовью, будто это дорога, по которой вот-вот спустится небожитель. Я оставила картину себе, как и ещё несколько странных вещей, которые Зойсайт бережно хранил. В одной шкатулке я нашла веер, который когда-то сделала мне покойная сестра. Не помню, чтобы передаривала его Зойсайту. На обратной стороне её рукой было выведено: Как тот олень, что молчаливо бродит В равнинах летом по густой траве, Так я теперь… Моих не слышно стонов, И только слёз роса на рукаве!* А под этим маленькая приписка совсем другой рукой, мужским почерком: И с молодой листвы расцветших хаги На землю слёзы падают росой.* Можно было подумать, будто Зойсайт разговаривал с духом моей сестры. Кроме веера, я обнаружила в шкатулочке даруму, чей облик заставлял задуматься о вечности. Окрашен он в странный цвет — розовый, будто сакура. Его я не стала себе брать. Великолепным показался мне и меч старинной работы, украшенный множеством драгоценных камней. Уж не победил ли Зойсайт настоящего дракона, чтобы добыть себе такую чудную красоту? Мало кто из живущих под землёй может похвастаться столь великолепным мечом. Даже моему сыну при рождении преподносили совсем не такой роскошный меч. А между тем незаметно подошла к концу нестерпимая жара, дворец вновь запестрел от всевозможных одежд. Давно миновал и сорок девятый день поминания. После кремации множество монахов и настоятелей читали сутры. Дворец, пускай опустевший, походил больше на храм, в котором днём и ночью читают молитвы. Уж проведены были все обряды, которые помогут достичь Зойсайту лучшего рождения. Сорок девять дней его душа ещё скиталась по миру, находясь между жизнью и смертью. Теперь до самого конца года почти никто и не вспомнит о нём. Но я позаботилась о том, чтобы в главных храмах о нём не забывали. Молитвы должны не смолкать хотя бы до нового года, быть может, тогда проклятье лорда Кунсайта не подействует. *Неизвестный автор, пер. А. Глускиной *Битая скорлупка — маленький рачок, живущий в морских водорослях *Автор — Фудзивара Ёсинори, перевод А. Глускиной *Из стихотворения Фудзивара-но Тоситады, перевод А. Глускиной