Никогда больше

«А этим утром достаточно велика вероятность открытого рта и вставленного туда пистолета».

      Дорога к дому, вопреки распространённому мнению быть легче и короче, напротив — казалась невероятно длинной, тянущейся в бесконечность и далее. Тэхён шёл не быстро, не медленно, но мокрая асфальтная плитка под ногами почти не менялась рисунком, впитывая в узоры одинаково бесполезные капли.       Улицы плыли перед глазами, превращая ещё недавно яркие краски в смятую чёрно-белую фотографию, люди казались совершенно одинаковыми и пустыми внутри, словно манекены в витринах дорогих магазинов. Смех, болтовня ни о чём, смайлики кому-то онлайн быстрыми пальцами в светящихся дисплеях — всё эфемерное, кратковременное. Любое высказанное слово сразу же терялось в глубинах мироздания, утопало, чтобы уйти безвозвратно, никто не разберёт его на цитаты, потому что слушать стало не модно. Наверное, только мысли человека являли собой что-то более-менее постоянное; раз за разом ты прокручиваешь в голове то, что вряд ли когда-нибудь сможешь сказать вслух. Смешно, но иногда даже такое простое слово, как «прости», невозможно выдавить из себя, ты проглатываешь чёртовы буквы, крича в душе, что тебе жаль, но, увы, тебя никто не слышит.       Любовь, ярость, счастье, горечь… Достаточно одной вспышки и всё в сердцах людей моментально сгорало, будто и не было никогда; тогда лишь пепел воспоминаний причинял невыносимую боль, но и тот развеивался ветром времени. Всё в этом мире было относительно и каждый всегда слышал то, что хотел услышать, совсем позабыв, что не слова делают человека человеком, а поступки. Иногда казалось, что жизнь и правда не имела никакого смысла, упираясь в один-единственный свет в конце тоннеля, свет, которого не видно, пока не вступишь в его плен на издыхании. Зачем жить, если мы, в конце концов, всё равно умрём? Вопрос риторический. Тэхён, смакуя небольшую фразу холодными губами, находил его таким же пропащим и вечным, как и прежде. Опыт или прожитые годы не приносили в понимание ничего нового, только отбрасывали назад, давя новыми дилеммами.       Сильная усталость била по вискам, отдаваясь колкими ударами сердца. Мысли, окутывающие Тэхёна, сдавливали грудь, не давая продохнуть, и казалось, что сама осень безжалостно размазывает его по асфальту. В такие моменты реальность точно ускользала от него, подкидывая очередного кота в мешке.       Песни в наушниках сменялись одна за другой, но даже музыка не могла заглушить поток мыслей. Пока не заиграла «Mino — Fear (Featuring Taeyang)». Песня, которая выворачивала Тэхёна наизнанку, обнажая изорванную на мелкие клочки душу, она доводила его до того состояния, когда хотелось падать на колени и скрести ногтями сырую землю, всё время истошно крича.       «Ты должен быть сильным, хотя это чревато одиночеством». Слова разрывали парня на части, в них — жертва за возможность быть собой, а Тэхён не мог и этого, он себя неумолимо терял, раскидывая по рисункам, суть которых переставал помнить. Всегда был сам себе бесталанный палач, наказывающий чаще ни за что. И не за то, что являлся не таким как все, потому как — обыкновенный, а за то, что из себя ничего не представлял вовсе, не способен был продраться сквозь пелену страха к желаемому. И ничего не желал, возвращаясь в замкнутый круг. Одиночество — единственное чувство, которое всегда было с ним, занимало место для родителей, друзей и вероятных знакомых. Потому что раскрыться полностью Тэхён ни перед кем не мог, страшась показаться слабовольной нежной пустышкой с открытым тылом, созданной для использования и втыкания ножей поострее. Охотников найдётся немало, а он не хотел кончить как какой-нибудь убитый повседневностью подросток. Тэхён умирал по-взрослому: просто жил.       Тэхён — та крохотная частичка мира, что откололась от сильного удара о реалии и теперь плыла по холодным просторам остывшего космоса в поисках себе подобной. Но найдётся ли такая? Вряд ли. Слишком уж этот мир жесток. А если не был жесток, то не имел в себе справедливости, ни хорошего, ни плохого, чётко выделенных границ. Мир не решал, каким ему быть, подчиняясь мнению большинства, дробясь бесконечным множеством на сотни тысяч непохожих судеб, сплетающихся в целую эпоху. А Тэхён не решал вообще ничего, подставляя лицо и ладони дождю, вымаливая у неба ещё немного сил для того, чтобы добраться и упасть плашмя на кровать, закопаться в одеяле с головой и отчётливо громко обозначить голосом, как больно там, на стыке рёбер.       Но вместо любых истерик Тэхён улыбался неожиданному солнечному просвету, зажёгшему на мгновение стёкла многоэтажек и раскрасившему ровно половину города. В нём тоже половина от него самого, он знал наверняка и чувствовал. На одной стороне пропасти — он, на другой же — такая темнота, что её боишься ровно настолько, насколько готов ей отдаться. У той тьмы тоже должен был быть хозяин.

«В грозы, в бури, В житейскую стынь, При тяжёлых утратах, И когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым — Самое высшее в мире искусство».

      Одной строфой Есенин крайне точно описал то, что делал всю свою жизнь Тэхён. Он — и ещё масса людей следом, но о них парень никогда не узнает. На его сцене загубленных декораций он — отличный актёр крайне дерьмового театра, который играл спокойного человека с тёплой улыбкой на устах, хотя на самом деле он просто гнил и иссыхался изнутри.       Замкнувшись в себе, Тэхён решил достойно придерживаться избранной роли. Одному только Юнги, впущенному будто по особому приглашению, — и то пришлось преодолеть тернистый путь, ломая маску простоты и недоверия, чтобы его лучший друг смог искренне улыбаться и рассказывать то, что так долго копилось у него на душе. Их дружба на лезвии семнадцати лет, такая несерьёзная поначалу, оказалась спасительной: тогда Тэхён всерьёз подумывал отправиться к праотцам. Такой же промозглой осенью. А Юнги, привязавшийся и не выгоняемый, наглый и сердитый, ворвался в комнату и так врезал ему, что у него от занывшей челюсти напрочь отпало желание пилить вены. Раз и навсегда. Тэхён впервые задумался, что может быть кому-то нужным, кроме матери. А аргументами испуганного, но старающегося держаться Шуги оказывалось дрожащее: «С кем я играть буду, сволочь?! А рисунки я твои куда дену? За них с твоими нынешними умениями ни гроша не выручишь! Вот научишься, как какой-нибудь Дали, картины писать или возведёшь шедевров, как Гауди, тогда катись к ебеням, а сейчас — сопли вытер быстро и поднялся».       Удивительно, но Тэхён послушался, заручившись, что Юнги никому не расскажет о не случившемся. Больше они об этом никогда не говорили. Но это не значило, что Тэхён избавился от точащей болезни ― тоски.       «Когда я стал таким хрупким? ― уничтожающая мысль не давала ему покоя уже долгое время. ― Почему мне сейчас так одиноко? Я ведь никогда не нуждался ни в ком, был сам по себе. Я, кажется, начинаю сходить с ума».       Крупная холодная капля, преодолев расстояние с набухшего чрева тучи до щеки Тэхёна, разбилась о его задумчивость, и он поёжился, хмуря брови.       «Отлично, самое лучшее время для дождя».       И следом обрушилась не морось, а наконец-то по-настоящему дивная стихия; зонт Тэхён с утра не взял, но и бежать от неё не собирался, давая дождю смывать себя по улице вниз. Парень не боялся простыть, шлёпая по слякоти и постепенно намокая. Если бы он мог выбирать, что должно течь по его венам, вполне вероятно, что выбрал бы дождь, специально ноябрьский, какой в Сеуле противнее некуда, самый печальный.       Порог родного дома. Тэхён прислонился к стене в прихожей, тяжело вздохнул и прислушался к голосам в гостиной. Замысел уютно поплакать в постели разбился о присутствующего в доме гостя. Но ему он был всегда рад.       В кресле восседал Юнги, рьяно рассказывающий что-то матери Тэхёна. Разувшись, парень прошёл мимо гостиной, по пути тихо поздоровался с Шугой и попросил его подняться в комнату.       Послышалась серия внушительных шагов по лестнице. Вошёл Юнги и, скинув рюкзак на пол, чуть ли не с разбегу прыгнул на тэхёнову кровать, пока тот переодевался, вальяжно раскинулся на пышных подушках. Тэхён и ухом не повёл, но, почувствовав на своей спине неодобрительный взгляд и услышав яростное сопение, вздохнул:       ― Давай уже, выскажи всё, как есть.       ― Какого хера ты матери нагрубил, баран? ― голос Юнги бил по ушам, и парень невольно поморщился.       ― Да не знаю я, чёрт возьми, не знаю! ― обернувшись, выпалил он и развёл руками. ― На меня впервые в жизни нахлынула такая злоба, что я банально не успел уследить за тем, что сказал ей.       И судя по раскаивающемуся лицу — он определённо сожалел, что для Юнги было лишь поводом продолжить.       ― Это отсосыч, Тэхён, ― деловито сообщил Шуга. ― Она очень расстроена, так что, блять, приходи в себя и извинись. Не знаю, нарисуй её, ты же никогда не рисовал портреты, насколько я помню, вот возьми и нарисуй. Поступи галантно.       Так выразился человек, забравшийся в кровать Тэхёна с ногами и вещавший оттуда в ритме уличных понтов.       ― Да блин, ты решил усложнить мне задачу? ― бессильно вскипел парень. ― Ты же знаешь, что если я начну рисовать, то не усну, пока не закончу, а я и так спал по два-три часа, чтобы сдать чёртов проект.       ― Возьми и пересиль себя, она же мама твоя, а ты повёл себя как кретин последний. Давай-давай, не ленись. Кстати да, чучело, как проект? Отлично или налажал с недосыпа?       «Юнги как мамочка, ― улыбнувшись, подумал Тэхён. ― Или как бабушка».       ― Хорошо, свалишь — засяду за портрет, ― буркнул он, сдавшись. ― А что касается проекта: отлично. Кёсу-ним впервые похвалил меня и сказал, что это лучшая моя работа. Видать не зря я все соки из себя выжимал, ― тут Тэхён подозрительно зыркнул на присвистывающего Юнги. ― Ты всё это время мне зубы заговаривал, только чтобы я не спросил, какого лешего ты без звонка припёрся и до сих пор не уходишь?       Юнги вздохнул так, будто его раскрыли в кульминации сложной миссии, напустил раздосадованный и крайне жалобный вид и даже присел, спустив ноги. Тэхён обратился во внимание, сев в кресло напротив и сложив руки на груди.       ― Ну, тут дело такое. Ко мне родственники приехали. Всё бы ничего, но они с собой припёрли четверых своих спиногрызов. Ты представь себе картину маслом: я сижу, никого не трогаю, тут забегает эта орава — и как давай орать на весь Пусан, у меня чуть уши не лопнули, ― Шуга поморщился, прикрывая голову руками. ― Там сейчас такой шум-гам! А мне ж на работу рано вставать, малых не заткнуть, впечатления новые, вся хуйня же с ними. Мою комнату, естественно, моментально приватизировали, комп забит уже игрулями всякими, на полу рисуночки — всё как надо. Детский садик у Мин Шуги, блять. Так вот, к чему я это всё. Мне моя маман заявляет: «Сыночек, пиздуй-ка к Тэхёну на ночь, купи тортик, я думаю, его мама не будет против, если что, я попрошу её сама». Вот я, собственно, и здесь.       Приоткрыв рот, Тэхён пытался понять тот словесный поток, что на него обрушил Юнги. Вроде бы уловил суть. Самую важную.       ― Торт шоколадный? ― прищурившись, уточнил он.       ― Ты что, издеваешься надо мной? ― возмутился было Шуга, но приправил все самодовольной улыбкой. ― Конечно, я ж знаю, что ты, падла, другой не жрёшь. Твой любимый купил, между прочим. Стоп. И это всё, что ты мне скажешь? А как же «ну не переживай» там всякие или «чувствуй себя как дома»?       Вместо однозначного ответа, Тэхён изогнул бровь и кивнул на занятое положение «гостя» в комнате.       ― Куда уж больше, как дома, чем сейчас?       Шуга, ничуть не тронутый замечанием, только показал язык и углубился в изучение телефона, выпросив пароль от вай-фая. А Тэхён занялся подготовкой рабочего места и приготовился делать эскиз портрета, найдя подходящую фотографию. В разбавляемой тихой музыкой тишине парни провели достаточно долго. После чего Юнги, от нечего делать, пихнул одну руку под кровать и, побледнев, спросил:       ― Эй, Тэхён.       ― Что? ― не отвлекаясь, спросил тот.       ― Мне только что что-то облизнуло пальцы.       ― Наверное, моё чудовище. Извини.       ― Бывшая твоя, что ли? ― нашёлся Юнги, прыснув.       К сожалению, Тэхён не обнаружил, чем потяжелее взгляда можно было бы запустить в друга, поэтому вежливо промолчал, предоставив Юнги возможность исчезнуть на мгновение под кроватью, а после вынырнуть с недовольным разоблачением Фридрихом на руках.       ― Ну извини за сарказм, ляпнул, не подумав, ― Шуга похвалился находкой и сообразил, что лучше заткнуться.       Не прошло и пяти минут, как послышалось урчание живота и кашель, который пытался его прикрыть, а так же уверения, что котик хочет кушать.       ― А урчит так, будто мой Фридрих — кит, а не кот, ― иронично подметил Тэхён и дождался, пока Юнги скажет напрямую.       ― Тэхён, короче, ― не выдержал Юнги. ― Погнали кушать.       ― Время видел? ― парень кивнул на часы, где значилось девять вечера, посерьёзнел до страшного. ― И ты что, пожрать сюда явился, грешник?!       Икнув, Юнги помотал головой и выдавил:       ― Не-а. Я только после шести не ем. После девяти начинаю.       ― Ладно уж, твоя взяла, пойдём, ― смягчился Тэхён, подмигнув. ― Сам не откажусь.       Спустившись вниз, парень не без отвратного облегчения заметил, что пальто и сапоги матери отсутствуют, а это означало, что они совершенно одни. Пройдя на кухню, юные путешественники обнаружили, что в холодильнике, кроме тортика, поживиться и нечем. Видимо, мама объявила кулинарии бойкот в честь обнаглевшего сына.       Поставив чайник, Тэхён очередной раз запнулся о бедное священное животное, за что получил подзатыльник от Юнги.       ― Не обижай мою диву, ― на полном серьёзе заявил Шуга, усаживаясь перед Фридрихом на колени. ― Почему твой хозяин такой придурок, мальчик мой? Был бы ты моим котом, я бы тебя холил и лелеял.       Если бы кот умел говорить, он бы рассказал Юнги, какой его хозяин тупая задница, но увы и ах. Всё, что он мог сейчас, — затянуть трогательное «мяу» и поставить нежный взгляд.       ― Так забирай, ― обиженно сказал Тэхён, потирая отбитую о плотность кота ступню.       ― Ты же знаешь, у маман аллергия. А так с лапами и хвостом забрал бы это сокровище, ― умилился Шуга, трепля кота за ушки.       Отрезав по внушительному куску торта и заварив белый чай, Тэхён рухнул за стол рядом с Юнги. Они многозначительно посмотрели друг на друга и, включив телевизор, залипли в какую-то совершенно идиотскую дораму, на глупости содержания которой и держалась беседа за поздним чаепитием. Эмоциональнее всего реагировал Юнги на романтический момент:       ― О, бля, ты глянь, он её сейчас по-любому поцелует! Что-о? Видел? Нет, ну ты видел?! ― парень пытался привлечь рассеянное внимание Тэхёна, тыча указательным пальцем в экран. ― Он её даже обнять не смог, где вообще такие мужики рождаются? ― выразил своё разочарование Юнги, запихивая в рот очередной кусок торта.       ― А почему мы вообще это смотрим? ― полюбопытствовал Тэхён.       ― А хуй его знает, ― сердечно признался Шуга.       Хотя оба знали, что чем распаляться на серьёзные разговоры, куда легче перенести невзгоды со смехом. Прикончив свой царский ужин и помыв за собой посуду, парни вернулись в спальню.       Юнги по-хозяйски порыскал по плей-листу друга, поставил на расслабляющую «Tinashe — Cold Sweat» и разлёгся морской звездой, раскинув конечности. Тэхён же сменил стержень карандаша и убрал с рисунка некоторые вспомогательные линии. Последовавшее нытьё Юнги вовсе не казалось ненавязчивым.       ― Слышь, Тэхён, что-то обожрался я торта. Сука-а. Бросаю есть с завтрашнего дня. Так много куда? Обожрался, говорю, слышь? ― Шуга приподнял голову и похлопал себя по животу, прося хоть немного сочувствия.       Но Тэхён только широко зевнул и стёр выступившие слёзы.       ― Ага, я посмотрю, как ты бросишь есть. Схожу в душ, а то засыпаю.       ― Ну и пиздуй, ― обиделся Юнги, не получив должной поддержки и сопровождая шаги Тэхёна громкими восклицаниями: ― Оставляй друга на верную смерть от избытка шоколада и сливок, предатель, смывай там с себя свою гнилую совесть, стирай следы неоправданной жестокости и наслаждайся холодом кафельной плитки!..       ― Не премину, друг мой, ― в духе ответил тот и, откланявшись, закрыл дверь ванной.       Пока он принимал водные процедуры, от которых в комнату просочилось цветочно-пряничное марево, Шуга продолжал лежать и вздыхать, потом устал и вернулся к телефону, где без интереса погонял в игры. Он немного удивился, когда в окошке чата скайпа появилось сообщение. От того парня, с которым они иногда переписывались после того знаменательного дня. Но Юнги всё равно понадобилось пару минут, чтобы вспомнить его имя, а не напыщенный ник, сути которого он ни грамм не верил. DanceMachine27: Привет.

Vatt666: Привет. Танцор всея Кореи, правильно же?

DanceMachine27: Хосок вообще-то, сколько можно повторять?       Тут появилось фото. Неожиданное для Юнги и его рук, из которых телефон едва ли не выскользнул. Там значилось открытое полотно тонкой шеи, оголённые ключицы и ухмылка на губах вроде: «Запомни уже моё имя».

Vatt666: Хуя себе фокусы.

      Он начал сомневаться, что Хосок — парень, фотография ввела в полнейшее заблуждение. Дело даже не в пепельно-сером фильтре. Чрезвычайно нежные изгибы, плавная линия подбородка, сексуально приоткрывшийся рот и музыкальные пальцы, оттягивающие воротник свитшота вниз. Юнги попытался избавиться от фантазии, как было бы здорово на этой шее оставить следы от своих зубов, но его рука уверенно легла на ширинку и исключила выбор. Мысли перемешались под битом музыки и насыщенной эротики с дисплея. DanceMachine27: Чем занят?       Юнги тяжело печатать одной рукой, потому что другая насиловала его, невзирая на обстоятельства. Не то чтобы Юнги был конченым извращенцем, развлекался мастурбацией на всё подряд — такое с ним крайне редко происходило. Но врал он убедительно.

      Vatt666: Засыпаю от скуки.

DanceMachine27: Спать ещё скучнее.       Зря Шуга вообще так выразился, потому как Хосок решил добить его ещё одним фото. На этот раз ниже пояса — вполоборота и отражением в зеркале, где в коротеньких шортах рисовались настолько стройные подкачанные ноги и завидные ягодицы-бёдра, что Юнги сжал рукой член и терпко выдохнул, мысленно клянясь, что у него не было ни одной девушки с такими невъебенными параметрами. Более всего его поражало, что он не против таких сессий, парень всерьёз стал верить, что общается с представительницей прекрасного пола, и увлёкся беседой как никогда остро.       Тэхён же пробыл в ванной не меньше часа, напарившись так, что сморщилась кожа на кончиках пальцев. Он расслабился и вздремнул, по пробуждению обнаружив, что усталость чудесным образом испарилась. Смыв с себя остатки пены, Тэхён вылез из ванны. Осмотрев своё лицо в зеркале, он обернул полотенце вокруг бёдер и направился в комнату.       И пожалел, что не задержался. Шуга, пялясь в телефон и покусывая нижнюю губу, изучал себя, не выпуская ладонь из-под пояса джинсов. Тэхён застыл на месте, на всякий случай быстренько завернувшись в полотенце полностью, как в греческую тогу, и сурово поинтересовался:       ― Эй… у тебя ведь не встаёт на тортики, правда?       Вздрогнув, Юнги убрал руку и, густо покраснев, неловко рассмеялся. Тут же испугался, что мгновенно оценил всю гибкую изящность тела Тэхёна, прежде ни видную в упор.       ― Ну что ты, я просто чесался.       ― Шишку начесал ничего такую… ― откашлявшись, заметил Тэхён.       ― Тебе кажется, ― попытался выкрутиться из положения парень и повернулся на бок.       Тэхён бочком подкрался к шкафу, взял одежду и вышел в другую комнату, а Юнги уткнулся лицом в подушку, сгорая со стыда и понимая, что друг даёт ему время воспользоваться ванной и не быть услышанным. «Блять, охуенно ты задумался, Мин Юнги, красава просто. Что со мной творится…».       Очередное появление Тэхёна опустило занавес напряжения, он ядовито ухмыльнулся.       ― Ты бы ещё на меня подрочил.       ― А ты разрешаешь? ― Юнги приблизился к нему и облизнулся.       ― Пошёл ты, ― рассмеялся Тэхён, толкая его в грудь и усаживаясь за рисунок.       Обсуждать оказалось нечего: в базовых потребностях они друг друга прекрасно понимают.       Окончание портрета показалось Тэхёну работой не идеальной, но хорошо проделанной для человека в таком подавленном состоянии.       Мама сидела полубоком, чуть наклонив голову, и ласково улыбалась так, что светились глаза-полумесяцы и появились гусиные лапки прожитых лет. Она была потрясающе красива, и у Тэхёна её утончённость, её безграничная доброта и радушная улыбка, но он знал, как похож на отца, от внешности которого досталась порядочная мужественность. Наверное, ни разу не задумывался, каково матери смотреть на него — почти копию бывшего мужа в молодости.       Печально вздохнув, Тэхён погасил свет и присоединился к давно спящему Юнги. А тот в порыве сновидения схватил его за запястья, потянув на себя и шепча: «Хосок». Тэхён скорчил гримасу, тихо отбиваясь от ослабших рук и, наконец, благополучно провалился в сон.       В комнате послышался «Имперский марш». Дело серьёзное.       Парни проснулись вяло и неохотно разлепили веки. Шуга сразу понял: что-то не так, потому что перед ним пленительные губы Тэхёна, его собственная нога закинута ему на бедро, а рука покоится на талии. И если они ничего не натворили — слава небесам.       С перепугу Юнги спихнул Тэхёна прочь с кровати, через последовавший грохот и мат понёсся к телефону, где на том конце провода была «Маман».       ― Доброе утро, Юнги, ― сказала она и услышала из динамика недвусмысленные вздохи Тэхёна.       Юнги шикнул на него и пригрозил кулаком, но тот продолжал недвусмысленно стонать от псевдо-боли падения, что матери Юнги таковым не кажутся.       ― Сынок?.. Ты что с Тэхёном делаешь?!       ― Продолжай, Юнги, не останавливайся! Ах!       Обозлённый Шуга процедил сквозь зубы: «Мам, я перезвоню», ― а сам прямой наводкой пошёл душить друга подушкой и точно пообещал не останавливаться. Спасло смеющегося от души Тэхёна только то, что Юнги заметил готовый портрет и припал к нему с раскрывшимся от восторга ртом.       ― Твоя мама, Ким Тэхён. Она прекрасна.       И Тэхён квадратно-радостно улыбнулся.