Список жизни

      У трикстеров нет совести.       Просто не может быть по определению. Она искореняется год за годом, проступок за проступком, глушится, игнорируется, пока полностью не выскабливается из прогнившей души эгоизмом и стремлением спасти собственную шкуру.       Этот незыблемый постулат въелся в мое сознание кислотой и за сотни лет существования стал неопровержимым фактом: трикстерам не знакомо чувство стыда, ущемления, чести или вины. Особенно вины! Однако щемящая боль в груди, спертое, давно не контролируемое дыхание, полный диссонанс мыслей и поступков и ярое желание облиться с ног до головы ледяной водой, чтобы смыть это ощущение грязи и порока на коже, отнюдь не призрачными намеками указывали… скорее не так… позорно тыкали меня носом в бетонную стенку собственного метущегося, никому не нужного раскаяния и, черт бы ее побрал, вины. Да, той самой, почти сгнившей, пропахшей гарью, насмешливо царапающей душу когтями сомнения и выворачивающей все ценностные ориентиры наизнанку.       Огромное, просторное, полупустое здание Щ.И.Т.а казалось пыльной, душной, неприветливой коробкой с парой неровных дырочек в картоне, оставленных для дыхания запертого внутри существа, и даже вездесущие панорамные окна, из которых струился блеклый свет опускавшегося к горизонту солнца, не прогоняли этого иллюзорного, по сути глупого сравнения. Впервые за мое пребывание на Земле штаб-квартира секретной службы была настолько тесной и бездушной: однотонность, простота и строгость бесцветного интерьера, ранее не олицетворявшая ничего кроме нудного официоза, сейчас выглядела безобразной, тщательно выверенной, продуманной насмешкой. Вся эта деловитая расчетливость и незатейливость в контрасте с сумбуром в душе и разуме доходила до нелепого абсурда, вызывающего какой-то панически-нервный тик.       Загнанные в угол и мучаемые совестью мысли не давали сосредоточиться и своим настырным, тревожным метанием и гулом сбивали с толку даже самые верные, укоренившиеся убеждения. Сердце тихо кололо, жгло горечью, отвлекающей от целей, путающей и без того закрученные логические цепочки своей тянущей, склизкой болью, отдаленно похожей на ту, что насаждает мне от недостатка магии в теле; в кровь медленно, но верно просачивался яд отчуждения, раздражения и затаенной злобы, а само размеренное биение сердца уже мешало дышать, с каждым ударом вонзая тонкие иглы мне меж ребер.       Я не могла понять, до какого состояния меня довел Фьюри своим упрямством, самодовольством и недальновидностью: я не злилась, я не была разочарована или взволнованна, но неприятный осадок, похожий на колючки, застрявшие в горле, и хаотично построенные мысли однозначно давали понять, что мое состояние далеко от спокойствия, которое сейчас было просто необходимо: неспособность контролировать чувства и разум хуже пробрешины в доспехах – она не просто демонстрирует слабость, а является этой самой слабостью.       Систематизировать мысли. Совладать с эмоциями. Убрать ненужное раздражение, сгладить острые грани, потушить волнение за чужие жизни, которые могут быть отобраны столь несправедливо по глупости одного человека. Как?       Идея спуститься в архив пришла спонтанно и вначале и вовсе не воспринималась сознанием, как реальный способ вновь обрести контроль над телом и духом. Но чем дольше я плутала по полупустым коридорам военно-исследовательской базы, слушая эхо собственных шагов, тем прочнее укоренялась мысль о том, что маленькое помещение на одном из нижних уровней – единственное место во всем здании, где я могу почувствовать себя в относительной безопасности и привести разум в порядок. К тому же, особо богатого выбора у меня и не было.       Архив встретил меня витавшей в воздухе пылью и непривычной пустотой: обычно к моему приходу здесь уже вовсю хозяйничал Роджерс, пересматривая старые записи и хроники под теплый, желтоватый свет мигающей настольной лампы. Его лицо в такие моменты было расслабленным и умиротворенным, сосредоточенность не вызывала в нем напряжения и отчуждения, напротив, рождала ясность ума; проникновенный, чуткий взгляд светло-голубых глаз быстро скользил по строчкам, не особо вникая в суть, а лишь просматривая ключевые моменты, а рука, сложенная в кулак, лениво подпирала щеку, закрывая от взора губы и правую половину лица. Воспоминания о Капитане Америке, о его немой поддержке после взрыва привели меня к полной рассинхронизации в эмоциональном и рациональном плане: сердце дрогнуло, взгляд помутился, а вновь проснувшееся осознание того, что я подвела его своей спонтанной, самонадеянной ложью, окатили не хуже ушата ледяной воды, о котором я подумывала всего несколько минут назад. Стало еще хуже, чем было. Нужно на что-то отвлечься.       Без особого энтузиазма, по чистой привычке потерев друг о друга ладони и окинув комнату беглым взглядом, я включила печально знакомую лампу и двинулась к дальнему стеллажу, который еще не был изучен ни мной, ни Стивом. Стащив с верхней полки охапку разноцветных папок, потускневших и посеревших из-за толстого слоя пыли на обложке, я с грохотом поставила увесистую стопку на стол и взяла в руки первое попавшееся дело.       Тишина, нарушаемая лишь шелестом перелистываемых страниц и скрипом старого, порванного кожаного кресла, убаюкивала и успокаивала расшатанные нервы. Мысли постепенно переключались на анализ получаемой информации, раздражение плавно сменялось любопытством и праздным интересом, а медленно опускавшийся на Нью-Йорк вечер, отражавшийся цветами заката за стеклом покрытого разводами окна, окутывал комнату сизым полумраком, сгущавшейся вокруг колечка света знакомой, родной темнотой, почти что ласково принявшей меня в свои объятия давно ушедших дней…       Зима и приносимый ею холод всегда доставляли немало хлопот всем жителям Асгарда: простые люди впопыхах вынуждены были искать теплую одежду и непрестанно топить камин в тяжело прогревающемся доме; купцы, зябко кутаясь в порванные полушубки и согревая дыханием медленно, неотвратимо коченевшие пальцы, осипшим голосом зазывали редких прохожих к своему полупустому прилавку; знать вовсе не показывала носа на улицу, предпочитая с картинными вздохами наблюдать за белоснежными хлопьями из покрытого узорами окна; стражники неразборчиво ругались, стуча и клацая зубами, но продолжали нести службу и попивать крепкий, согревающий эль из пузатой фляги, висевшей на поясе; а тем несчастным, у которых не было крова вовсе, и ждать долгожданного возвращения в царство тепла и уюта не получалось, оставалось только беспокойно бродить по Златому городу, под нос бормоча молитвы, вселяющие надежду, что им удастся пережить еще один непомерно тяжелый для усталых, сутулых плеч день. Но мороз и пронизывающий до костей ветер были не единственной проблемой, которую с явно садистскими намерениями подкинула асам природа: с наступлением зимы до безобразия быстро скрывалось за горизонтом и без того едва гревшее землю солнце, оставляя Асгард под покровительством длинных, темных ночей.       Тени всегда приходили быстро, не церемонясь и не давая опомниться, не скользя нарочито медленно и вальяжно по серебристой, промерзшей земле, напоминая о своем присутствии, как это делали в теплое время года. Мгла опускалась на город непроницаемой завесой, быстро, рвано, резко, темня весь мир на несколько тонов, будто на Асгард вместо защитного купола накинули пыльный, старый мешок. Но тьма никогда не была непроглядной или чересчур навязчивой, не сочилась сквозь ржавые щели, ища для себя новую низину: она была мирной и тихой, а ее черное полотно зияло продолговатыми пробрешинами отливавших золотом башен и дырами в канве – точками горевших светом окон - настолько мелкими, что, казалось, они являлись лишь прорезями от уколов швейной иглой.       Сегодня черно-золотая картина казалась приветливей чем прежде: на темно-фиолетовом небосклоне в прекрасном, хаотичном танце сверкали, снисходительно улыбаясь Златому миру, звезды. Ночь была ясная, и оттого их было как никогда много: небеса глубокого темно-синего цвета казались порванной, стертой тканью или широкой полоской бархата, просвечивающей насквозь и являвшей взору свет с противоположной стороны зеркала.       С удовольствием вдохнув прохладный ночной воздух, глубоко, до легкой, давящей боли в груди, я опустила взгляд с поистине ошеломляющего, испещренного звездами неба на дорогу и, плотнее запахнув меховую накидку, двинулась дальше вдоль улицы. Прохожих было мало, в основном, те заплутавшие, которые в темноте ненароком добрели до окраин города, или же всадники, уже сонные, усталые, как и лошади, недовольно фыркавшие и трясущие головами, явно выражавшие тем самым раздражение и нетерпеливое ожидание, когда же непутевый хозяин оставит их в конюшне.       Метель, разыгравшаяся днем, приутихла, свистящий голос ветра замолк, а снег пушистыми белыми хлопьями точно не сыпал, а соскальзывал с неба, играючи кружась в воздухе, до последнего оттягивая момент падения на землю, устланную хрустящим и трескавшимся под ногами белесым ковром. Тусклое, боязливо выглядывающее из-под хрустальной корки золото, снег, шапками лежавший на крышах зданий и тонким, паутинным кружевом на стенах и мощеной скользкой мостовой, звезды, которые то загорались, то притухали, словно перемигиваясь между собой - всё это сияло, из-за чего даже самые темные силуэты разбивались вдребезги робкой полоской лучистого света, змейкой чертившей бледную ленту меж серых камней. Горящая, светлая ночь… Кто бы мог подумать…       Дорога давно стала ýже, а ее полоса из идеально ровной прямой превратилась в извилистую, корявую линию; мостовая закончилась, сменившись грунтом, покрытым притоптанным снегом, а гудящая, густая тишина постепенно разбавлялась звуком грубых, низких голосов и звоном стекла, доносившимся тем четче и громче, чем дальше меня уносили ноги. Гомон доносился из окраинной таверны, стоявшей в неком отдалении от прочих зданий; из окон, разбитых на ровные ромбы черной решеткой, лился желтоватый, теплый свет; по красно-бордовым черепицам крыши, уложенным в идеально выверенные ряды, скользили белые и золотые блики, а на заднем дворе раздавалось из стойла невнятное ржание и глухое постукивание копыт. Замерев на несколько мгновений и воровато оглянувшись по сторонам, я натянула капюшон до самого носа и двинулась ко входу в трактир.       Остановившись у массивной деревянной двери с небольшим резным отверстием в верхней части, я потянулась к изогнутой ручке, но резко вздрогнула, почувствовав, как что-то холодное и влажное коснулось головы. Вскинув руку к затылку, я нащупала пальцами рыхлые, несвалявшиеся комья снега и, цокнув языком, стряхнула их с капюшона, параллельно подняв голову, чтобы разглядеть причину своего нелепо-глупого испуга. На уровне второго этажа, прямо над входом, был воткнут длинный металлический шест, на котором, мерно покачиваясь на цепях, висела деревянная выкрашенная табличка с надписью «Красный дракон» и вырезанной рельефной рептилией, оплетающей название кабака шипастым хвостом. Сверху на этой вывеске лежала горсть переливающегося серебристым цветом снега, от которого с каждым наклоном таблички отщипывался, как мякиш от корки хлеба, небольшой белый комок, тут же сваливавшийся на землю и, соответственно, на головы прихожан. Хмыкнув и еще раз проведя рукой по намокшему капюшону, я открыла дверь в таверну и перешагнула через порог.       Кабак не изменился с момента моего последнего визита: та же стойка, за которой суетился владелец заведения – грузный, но отнюдь не полный мужчина с черной, аккуратно подстриженной бородой и темными, сальными волосами, отросшими настолько, что почти доставали трактирщику до плеч, – те же деревянные столы, меж которыми на удивление ловко для своей комплекции тела мелькало несколько служанок, без всякой упорядоченности или логики расставленные по просторному помещению, казавшемуся невыносимо тесным и душным из-за большого скопления народа. В воздухе витал запах алкоголя и крепкого табака, раздражавший носоглотку и вызвавший сухой, гулкий кашель; полумрак разгоняли многочисленные свечи, лампады и светильники, разукрасившие витавший полупрозрачный серый дымок, кольцами исходивший от трубок курящих, в грязно-желтый цвет. Основной шум, состоявший из смеха, возгласов и бессвязных речей на древнем языке, лишенных смысла из-за заплетающегося языка говорящего, исходил от компании пировавших мужчин, устроивших попойку прямо посередине зала, сдвинув вместе несколько столов. Асы нескончаемо выкрикивали тосты, поднимая над головой пузатые, почерневшие кружки с элем, из которых, время от времени, выплескивалось за края немного янтарного напитка. Бунтарства или рукоприкладства в дружеской компании пока что не наблюдалось, да и вели себя пирующие относительно мирно, так что угрозы не представляли. Остальные посетители и вовсе не привлекали к себе ровным счетом никакого внимания, скромно ютившись по углам и меланхолично ведя свою трапезу. Появление мое никем замечено не было, и я, еще раз окинув комнату цепким взглядом, подошла к стойке.       Трактирщик, скорее почувствовав, чем увидев, мое приближение, с несвойственной крупным людям изворотливостью и скоростью схватил висевшую у себя на плече то ли тряпку, то ли полотенце и круговыми движениями поспешно протер ею столешницу, смахивая мелкие крошки и вытирая капли воды или эля. Потом этой же тряпицей с каким-то рьяным отчаянием стал протирать изнутри стоявшие рядом кружки и стаканы, прокручивая их в руках и с особой тщательностью осушая дно. Я усмехнулась себе под нос, еще ниже опуская голову и присаживаясь за стойку прямо напротив трактирщика. Была у него эта странная то ли особенность, то ли потребность в постоянном движении и активности: если не было работы, он сам себе ее придумывал, лишь бы не сидеть на месте и не казаться кому-то из посетителей ленивым, пустым человеком. Каждый раз, когда к нему обращались с просьбой, пускай стандартной или мелкой, наподобие заказа комнаты на пару ночей, он всеми силами изображал из себя крайне занятого, загруженного человека и услугу оказывал с таким видом, будто его отвлекают от невообразимо важного и трудного задания, а он, по доброте душевной, идет на уступки. Ему, отчего-то, всегда казалось, что напускной недовольный вид и комично нахмуренные, густые, всклокоченные брови придают ему серьезности и деловитости, но вызывали у прихожан лишь умиленную улыбку. Однако упрекнуть его в некачественной работе было невозможно: еда была вкусной, постель – свежей, внутри всегда было чисто, тепло и опрятно, со всех посетителей брал поровну, не делая ни скидок, ни наценок, хулиганства не терпел, а потому особо драчливых мог вытолкнуть на улицу взашей (ровно, как и пьяниц, особо охотных до женского пола и увидевших в разносчице напитков даму из борделя). Спуску своим работникам он не давал, прислуга его уважала, ценила и слушалась беспрекословно, и даже с отвратительным, раздраженным настроением или влагой, блестевшей в глазах и готовой пролиться слезами по щекам, они стискивали зубы и выдавливали из себя вежливую улыбку. К тому же слухов и сплетен он знал поистине немереное количество: начиная с украденного колье какой-нибудь знатной графини или побоища на соседней улице, заканчивая результатами переговоров с ванами или последних новостей дворцового круга. Последнее слушать было особенно интересно и полезно, а, зачастую, еще и забавно. Выдумок и красочных деталей выдумывалось столько, что правда в этой шуршащей лживой обертке становилась какой-то мелкой и незначительной, однако даже всю эту шелуху владелец кабака не выдумывал, а брал из того, что лично слышал, и с легкостью мог назвать, кому какое слово из этой истории принадлежит. Он лишь собирал сплетни в цельный, связный рассказ, но сам не вплетал в него ничего своего, заботясь о своей незапачканной репутации. – Бахус*, – поприветствовала я трактирщика, опираясь локтями об отполированную до блеска столешницу. – Тень, – басом протянул мое прозвище мужчина, с напускной неохотой отставляя от себя кружку и закидывая тряпицу обратно к себе на плечо. – Давно не видал тебя в здешних краях. Ты за новостями или так… – Бахус поморщился и неопределенно-пренебрежительно махнул рукой, затейливо поведя в воздухе пальцами, – …проездом заскочила? – закончил вопрос трактирщик, изогнув бровь дугой. – У меня здесь дело, – лаконично ответила я, не скрывая предостерегающей раздраженности в голосе. Бахус примирительно вскинул руки, мол, понял, лезть не буду, и вообще я сама невинность. Тряхнув копной запачканных волос, он вновь подхватил с прилавка кружку и с кропотливой тщательностью обтер ее насухо снятым с плеча полотенцем. – Встреча с кем-то? – безэмоциональным, скучающим тоном уточнил он. Я улыбнулась краем губ, отчетливо уловив фальшь в строго-незаинтересованном тоне. – Бахус, – отчеканила я его имя, подавив в себе неуместный смешок. – Не подумай, я не собираюсь ничего выпытывать, – тут же пошел на попятную мужчина, забавно выпучив глаза и замотав головой. – Просто, если ожидание выйдет долгим, то время нужно как-то коротать. – А у тебя есть предложения? – хмыкнула я, обнажив зубы в кривоватой ухмылке. Бахус с задумчивым видом почесал макушку. – Пару историй могу рассказать: ты много интересного пропустила, – растягивая гласные, проговорил он. – Нет настроения на сплетни, как-нибудь в другой раз, – мягко отказалась я, чем вызвала у трактирщика недовольное сопение и поджатые губы. Все эти сборища отрывочных повествований он предпочитал обзывать «рассказами», «историями» или «новостями», а когда им приписывали звание Сплетен, пусть даже и с большой буквы «С», всегда несказанно обижался. Вроде бы взрослый, состоявшийся мужчина, по возрасту годный мне в отцы, а ведет себя как ребенок. – Ну, – добавил Бахус после небольшой паузы, за которую уже успел простить мне все грехи и злодеяния. – Тогда могу предложить другой вариант: столик в самом темном и неприметном углу, а также сытный ужин – похлебка, свиная рулька и свежие овощи, – заговорщицки пробормотал он, приложив правую руку к левому уголку губ. – Сколько? – кратко поинтересовалась я, отстраняясь от стойки и давя в себе улыбку. Трактирщик причмокнул губами, покачал головой из стороны в сторону, изображая крайнюю степень задумчивости и кропотливого подсчета, и, промычав что-то нечленораздельное, ответил: – Четыре денария. – Пять, и ты меня здесь не видел. – По рука-ам, – довольно протянул Бахус, обнажая в улыбке зубы, полумесяцем забелевшие на фоне черной бороды. – Вот за что люблю иметь с тобой дело, Тень, так за справедливую оценку чужого труда, – протараторил он, принимая из моих рук пять золотых монет. – Тот столик – твой, – указал мужчина в противоположный угол комнаты, настолько темный, что отсюда казался пустым. Однако стоило мне подойти к указанному месту, из густой мглы прорисовались очертания грубого деревянного стола круглой формы и угловой скамьи, на которой могло без проблем поместиться два-три человека. Отсюда прекрасно просматривалось все помещение, хотя сам угол тонул во мраке. Что ж, недальновидный трактирщик умеет держать свое слово. Удовлетворенно хмыкнув, я присела за столик, предварительно скинув меховую накидку, из-за которой уже становилось нестерпимо жарко, и положила ее рядом с собой.       Время стремительно приближалось к полуночи, а знакомое лицо все не хотело появляться среди собрания изрядно выпивших мужчин. Взгляд цеплялся за раскрасневшиеся физиономии пирующих, широкие улыбки, недовольные, хмурые гримасы посетителей, ужинающих в одиночестве, но светлую копну волос и тонкую фигуру выловить никак не удавалось. Когда ожидание начало сменяться растерянностью и раздражением, а терпение, над которым нещадно поглумились, нагло-возмущенно зашипело хозяйке несвязные ругательства, уже не особо внимательный и настороженный слух уловил тихий шелест на соседней скамье, а в поле зрения попало едва заметное движение. – Обычно собеседника извещают о своем присутствии, – протянула я с мягкой улыбкой, не поворачивая головы в сторону подошедшего. – Например, шумят при приближении, чтобы не застать врасплох. И где твои манеры? – театрально вздохнула я. – С каких это пор тебя интересуют манеры? – донесся до меня возмущенный женский голос. – Дворец тебя изрядно подпортил. – Возможно и так, – неохотно согласилась я, оборачиваясь к мирно сидящей закинув ногу на ногу фигуре, скрытой темно-бордовым капюшоном. – Лаверна, – чуть исказив тон голоса, поздоровалась я. – Эрида, – хмыкнула в ответ девушка, приспуская накидку и давая заглянуть себе в глаза. – С каких это пор ты зовешь меня Эридой? – спародировала я ее, переплетая пальцы на столе замком. – Это твое имя, – невинно пожала плечами воровка, качнув головой из стороны в сторону. – Мне казалось, что ты отказалась от своей… клички, – поморщилась Лаверна. – Не клички, а прозвища, – пробормотала я, недоверчиво рассматривая хмурое лицо. С чего бы ей пытаться меня оскорбить? Чем я успела ее задеть? – Я, хоть и сижу в золотой конуре, пока что не превратилась в собаку, чтобы носить кличку.       Девушка вздохнула, зеркально мне подавшись вперед и оперевшись локтями о столешницу. На напряженном лице читалась усталость, по лбу проходила вертикальная морщинка, взгляд, озаренный теплым светом лучин, казался отстраненным и потухшим. Лаверна была измотана, физически и душевно, и даже не пыталась это скрыть за ложью или притворством. – В чем дело? – тихо спросила я, всматриваясь в знакомые черты измученного лица. – Днем в тебе не было такой озлобленности. Мне даже на мгновение показалось, что ты была искренне рада меня видеть. – Рада? – Лаверна резко вскинула голову, иронично изогнув проколотую бровь. – Я была в искреннем недоумении: это скорее, – процедила она, кивнув пару раз, словно подтверждая эти слова для самой себя. – Я даже не поняла толком, что произошло; отвечала первое, что приходило на ум; смотрела на тебя и не могла узнать, – в голосе девушки столь явно читалась досада и укор, что к горлу подступил ком, а губы против воли сложились в ровную нить. – Ты пришла через несколько сотен лет и, как ни в чем не бывало, попросила о помощи, словно мы виделись на прошлой неделе! – А нужно было по-другому? – возмущенно прыснула я. – С букетом цветов и ожерельем? Как на свидание? Я не собиралась устраивать цирк при встрече только потому, что давно тебя не видела. Для подобных целей обычно нанимают шутов, и самое большое их сборище почивает в тронном зале.       Лаверна сморщила нос и прищурила свои медовые глаза; светлые ресницы, затерявшиеся в отблесках золотого пламени, чуть дрогнули, а бусинка булавки на брови явственно блеснула в полумраке. – Ты изменилась, – констатировала воровка, не сводя с меня пристального взгляда. – Да-да, я уже слышала твою реплику, – язвительно протянула я, закатив глаза. – «Дворец меня подпортил». Никогда не считала себя зазнавшейся особой голубых кровей, но будь по-твоему: допустим, что моя тщеславная душонка потонула в пороках высшего общества. – Не-ет, пороков у тебя как было по пальцам одной руки, так и осталось, – возразила Лаверна с удовлетворенной улыбкой. – Мне… мне жаль тебя по другой причине, – выдохнула она. – Жаль? – недоумевающе переспросила я, едва сдержавшись, чтобы не повысить голос. – Тебе не кажется, что это глупо, и для этого нет ни одной причины? Что-что, а жалость – это последнее, что можно ко мне испытывать. Возможно, ты подобрала неверное слово, – пробормотала я, нервно поведя плечом. – А как еще можно назвать то чувство, когда видишь птицу с обрезанными крыльями? – хмыкнула воровка, по-доброму усмехнувшись и вздернув бровь. – Не говори метафорами: тебе не идет, – медленно проговорила я, стараясь вникнуть в смысл сказанных слов. Интонация, с которой они были произнесены, мне совсем не понравилась… – Что ты имела в виду? – Что тебя теснит твоя «золотая конура», и ты скучаешь по улицам, – мягко пояснила девушка, практически перейдя на шепот. – И безумно боишься признать, что тебе не хватает былой свободы. – Умоляю, – протянула я, прикрыв глаза и мотнув головой. – Свобода в наше время измеряется длиною поводка. – И длина твоего поводка тебя раздражает, ошейник - душит и шаг за шагом превращается в ловко скрученную петлю, – раздраженно добавила Лаверна, сдвинув брови к переносице. – Что тебя держит в Златом дворце? Тень никогда бы не променяла вольную жизнь на светские рауты. – Эрида – тоже, – пробормотала я, проведя пальцем по гладкой деревянной поверхности. – Тогда почему ты не хочешь вернуться? – в отчаянии спросила воровка дрогнувшим голосом. Напряженность мигом испарилась из ее фигуры, досада тяжелым камнем опустилась на сутулые плечи, а в глазах появилась столь ненавистная жалость, тенями падшая на лицо. – Вернуться куда? – вспыхнула я, по-звериному сморщив нос. – В объятья верной смерти? За мою голову назначена награда среди доброго десятка кланов наемников, и любой бродяга, умеющий владеть ножом, со счастливой улыбкой на лице перережет мне глотку, пока я буду спать. И закон будет явно не на моей стороне. Скорее, противореча самому себе, снисходительно улыбнется моему убийце и тихо поаплодирует ему, спрятав руки за спину, чтоб никто не заметил подобного своеволия. – Тебе ведь дали звание богини Хаоса на «Раскрытии имен», я права? – с ехидцей поинтересовалась воровка после небольшой паузы. – И что? – отозвалась я, стараясь скрыть за грубостью голоса толику удивления ее осведомленности: праздник был совсем недавно, а всенародным достоянием становились лишь имена членов царской семьи. Мое имя не озвучивалось публично. – А то, что тебе на правила и законы плевать положено по статусу, призванию и рангу, – довольно ответила Лаверна, ухмыляясь краем губ. – А опасность и риск тебя никогда не останавливали и даже затормозить были не в силах.       Я тяжело вздохнула и спрятала лицо в ладонях, потирая кончиками пальцев складку меж бровей, словно если разгладится эта досадливая морщинка, то вместе с ней уйдет горечь произнесенных слов. Все утверждения воровки были небезосновательны и, что хуже, безобразно близки к истине, отчего моя хваленая выдержка теперь трещала по швам, грозя разорваться на тонкие, ничего не значащие нити. Колючее раздражение и нежелание признавать собственную глупую слабость колыхали ткань терпения в попытке проделать в ней дыру, то дергая за торчащие, выбившиеся из ровного плетения нитки, то опаляя огнем их концы, то выплескивая на ровную канву то ли яд, то ли кислоту, разъедающую туго скрученные петли.       Молчание уже становилось насмешливым, относительная тишина за столиком грызла изнутри, язвительно замечая, что на все вышеизложенное мне элементарно нечего солгать, а правда сидит настолько глубоко и укромно и своим присутствием вызывает настолько длинную, запутанную и болезненную, но при том необъяснимо теплую цепочку ощущений, что мне самой не особо хочется ее запускать и тем более посвящать в ее подробности других. – Что это у тебя на шее? – вдруг спросила женщина с неприкрытым интересом в хриплом, простуженном голосе. Я отняла руки от лица и непонятливо на нее уставилась, безмолвно спрашивая, о чем идет речь. Лаверна вскинула брови и в ответ едва заметно кивнула головой, указывая куда-то в район моей ключицы или чуть ниже. Я неохотно опустила взгляд и раздраженно рыкнула, с досадой обнаруживая, что денарий, обычно спрятанный под костюмом или рубашкой, сейчас приветливо блестел золотой гравировкой в свете лампад, покоясь поверх угольно-черного доспеха. – Ничего, – коротко, сухо и так непривычно-безинформативно ответила я, пряча монетку обратно под ворот. – Обычный талисман, – брезгливо отмахнулась я, не успев придумать лжи получше. – И ты поэтому его у сердца носишь, раз он такой обычный? – язвительно поинтересовалась Лаверна, окинув меня скептическим взглядом. – Я сюда не за душевным разговором пришла, – не сдержавшись, прошипела я, вновь натягивая на себя безэмоциональную, холодную маску. Непривычно ее было надевать в столь знакомом и, на самом деле, довольно близком обществе, но ее своенравное любопытство и маниакальное желание выпытать причины моего проживания во дворце уже перешли все возможные и невозможные границы. Сознания на мгновение коснулась мысль, что воровка может обо мне беспокоиться, но я поспешила ее отбросить: идея была столь же глупа, сколь и наивна.       Лаверна недовольно поджала губы, но все же согласно кивнула, встретившись с моим озлобленным, раздраженным взглядом. Да, дорогая, ты попыталась залезть туда, где висит тяжелый замок, уже успевший покрыться ржавчиной. И да, ты правильно все поняла: исповеди моей ты не услышишь, даже когда я буду лежать на смертном одре.       Коротко вздохнув, воровка потянулась рукой в один из многочисленных карманов костюма, скрытого под тяжелым плащом, и извлекла оттуда маленький пузырек из прозрачного стекла, в котором почти на уровне горлышка плескалось снадобье цвета разбавленного водой вина. – «Рубиновая слеза», как договаривались, – холодно отчиталась асинья, протягивая мне заветную склянку.       Молча приняв бутылочку из рук воровки, я бегло осмотрела ее со всех сторон, с удовлетворением не находя ни трещин, ни подтеков, ни каких-либо других следов того, что содержимое пузатого пузырька вылили и заменили дешевой подделкой. Быстро открутив крышку и закупорив пальцем горлышко, я на мгновение перевернула склянку вверх дном, едва ощутимо смачивая влагой кожу, и коротко попробовала экстракт на язык: от едкой горечи, обдавшей колючим жаром вкусовые рецепторы, я непроизвольно поморщилась. Концентрированный, качественный. В наше время редко подобный найдешь, тем более в таком удалении от Муспельхейма – родины редкого шипастого растения, из которого гнали обладающий неслыханными магическими свойствами сок. Я тихо хмыкнула, собираясь похвалить Лаверну за выполненную работу, но рядом раздались уверенные шаги приближающейся служанки, и мне пришлось скоропостижно закрыть рот, спрятав склянку в рукав и прикрыв поблескивающее горлышко руками. – Ваш заказ, – коротко оповестила нас женщина, с глухим стуком поставив на стол супницу, из которой обильно валил пар, простую деревянную тарелку с аппетитно пахнущим мясным рулетом и нарезанными овощами и завернутые в тряпичную салфетку столовые приборы. – Благодарю, – кивнув служанке, мягко отозвалась я. Та, дежурно улыбнувшись, поудобнее перехватила в руках пустой металлический поднос, закинула полотенце себе на плечо и, легко поклонившись, вновь ловко запетляла между столиками.       Тихо, глубоко вздохнув, я вытащила из рукава концентрат и положила его в карман костюма. Последний раз взглянув на хмурую воровку, я взяла с лавки свою накидку и, прощально кивнув, поднялась из-за стола. – Ты не будешь есть? Зачем тогда заказывала? – удивленно, но все еще напряженно и сухо поинтересовалась Лаверна, кивнув на поданный ужин. – Это не для меня, – мягко усмехнулась я, с тихим скрежетом отодвигая блюда в противоположный конец столика. – А для тебя.       Ресницы девушки дрогнули, а теплые глаза, потерявшие привычный цвет миндаля в окружающем полумраке, удивленно распахнулись, отразив несколько желтоватых бликов лучин. Воровка поморщилась, явственно не желая принимать помощь подобного рода, и, осклабившись, открыла рот, чтобы отказаться, причем не самым вежливым образом, но я ее прервала: – Ты целый день носилась по городу в поисках заказа и, готова поспорить, так и не отобедала после нашей встречи в переулке. Ты заслужила отдых, и тихий, спокойный ужин – меньшее, что я могу сделать в знак благодарности. – Этот бег был оправдан: ты мне за него заплатила, – спокойно возразила Лаверна, склонив голову набок. – Вообще-то заплатила не я, а Локи, – ехидно заметила я, накидывая плащ на плечи. – Скажи, – неожиданно довольно и раскованно добавила воровка, вскинув подбородок. – Твой друг носит имя младшего принца Асгарда по чистой случайности? Или же ты свободное время коротаешь в компании сына Всеотца, склонного к противозаконной деятельности? – Разумеется, по чистой случайности, – безразлично пожала я плечами, с улыбкой встречая насмешливый взгляд блондинки. – Простое совпадение.       Подмигнув Лаверне и накинув на голову капюшон, я сделала шаг от стола и замерла, услышав тихое, мягкое обращение: – Тень… Я просто хочу, чтобы ты знала: ты можешь вернуться в любой момент, когда захочешь. – На улицах мне не рады, – холодно отозвалась я, не оборачиваясь, но повернув голову к плечу. – Да, но в Гильдии – рады, – с усмешкой возразила воровка. – Ты бы знала, сколько раз дети просили меня пересказать историю об амбициозном трикстере, повелевающем тенями. Тебя давно там считают своей. – Благодарю за предложение, – тихо проговорила я, не сдержав печальной ухмылки и оглянувшись на мирно сидящую фигуру. – Но нет, – после небольшой паузы закончила я шепотом.       Лаверна нахмурилась, но все же понимающе мне кивнула. – Иди, – досадливо вздохнула она, пододвигая к себе супницу и разворачивая приборы из салфетки. – А то твой принц тебя уже заждался, – ухмыльнулась девушка, даже не скрывая золотых искорок веселья, пляшущих в темных глазах и звенящих в голосе. – Он не мой принц, – как-то устало и лениво протянула я слово за словом. Такие безосновные намеки сначала удивляли, потом раздражали, а затем просто надоели и вызывали только тягучую сонливость. Все прекрасно знали, что нас с Одинсоном не связывает ничего более серьезного, чем дружба, но отчего-то (от врожденной вредности, по большому счету) при личной встрече не могли обойти эту тему стороной и не поддеть нас хоть единожды, выдавив из себя язвительную реплику или плоскую шутку. Однако, несмотря на подобную странность, обитатели дворца к нам относились с толикой уважения и необъяснимого восхищения, как к яркому исключению из незыблемого правила. В свое время в рядах фрейлин и дворцовой прислуги ходило крылатое выражение: «Если перед вами мирно беседуют мужчина с женщиной, и они не связаны кровными узами, то они или любовники, или друзья, а, значит, скоро станут таковыми, или же это Локи Одинсон и Эрида Эребдоттир». Подобная фраза льстила, разумеется, но и наталкивала на определенные раздумья. Я так и не смогла разобраться, кем для меня являлся бог озорства: ощущениям и эмоциям, которые он вызывал, да и ему самому просто невозможно было подобрать точное определение. Что значит сердце для моего тела, то значит трикстер для моей души – подобного понятия не существует ни на одном языке Девяти Миров. Так что мы всегда ограничиваемся простым, лаконичным, а, главное, понятным и не требующим запутанных, сложных объяснений словом: «друзья». Не более - не менее. – Ну-ну, – ехидно хмыкнула воровка, медленно водя ложкой внутри глубокой тарелки, то ли размешивая суп, то ли разглядывая его составляющие.       Я предпочла не возражать и, поджав губы, молча двинулась к выходу из таверны.

***

      До дворца я добралась уже в потрепанном, изможденном состоянии - еще бодрая телом, но знатно увядшая духом. Напряженное ожидание, разговор с Лаверной, выматывающие размышления по дороге назад – все это осело в душе кислым осадком и усталостью. Главные ворота я намеренно проигнорировала, не желая добираться до своих покоев, петляя по пустующим коридорам, и направилась к левому крылу замка, быстрым шагом проходя вдоль ограды по мощеной дорожке, время от времени лениво спихивая мысом сапог мелкие камушки в белеющий вокруг тропы снег.       Поблескивающие в свете факелов золотые ворота, ведущие на территорию дворца, в столь поздний час уже были закрыты на тяжелый магический замок, висевший на увесистой цепи, обвивавшей изогнутые прутья. Эти врата, высотой в два моих роста, были, наверное, единственным элементом декора Асгарда, отличавшимся изящностью и плавностью линий. Все прочие архитектурные сооружения, даже если имели в качестве украшения рунную вязь или узор, оставались массивными, грубыми постройками, хоть и отлитые чуть ли не из цельного куска драгоценного металла. И, отчего-то, несмотря на все изумленные вздохи и восхваления мастера, срывавшиеся с губ послов других миров, во мне они не вызывали должного трепета и восторга, скорее напротив – мое чувство прекрасного отторгало этот концентрированный пафос, как переслащенное вино. А вот эти ворота мне нравились по невиданной причине: в них было какое-то изысканное спокойствие, тщательно продуманный, выверенный ритм, путанная, сложная симметричность и простая, понятная красота.       Аккуратно проведя пальцами по граням рельефного рисунка, я прикрыла глаза, сосредотачиваясь, и тенью соскользнула на землю. Прошмыгнув под воротами, я вновь выпрямилась и, бегло отряхнув от осевшей дорожной пыли плащ, двинулась ко входу во дворец.       В ночном сумраке, едва-едва разбавленным светлым покрывалом снега, утром слепившего глаза – сейчас же скромно поблескивавшем в темноте, не получалось разобрать ни одну из многочисленных террас первого этажа, ни балконов, ни уж тем более искомого западного входа. Левое крыло сильно выделялось из общей структуры замка, поскольку практически целиком находилось на возвышенности, и витиевато выложенная дорожка сейчас шла под уклон, а далее была изрезана лестницами так, что ступени со стороны выглядели гигантскими стопками бумаги. Сейчас подъем был плавным; временами, со стороны холмов, становился чересчур крутым, а по бокам лестниц появлялись перила; иногда попадались ровные участки со скамейками, заваленными снегом, а далее, если миновать вход во дворец, лестницы вели на тренировочную площадку, откуда прекрасно просматривалось пространство перед парадным входом и левым крылом.       В теплое время года вся дорога от врат до дворца превращалась в огромный сад невообразимой красоты: пестрые цветы всевозможных оттенков спускались с холмов целыми водопадами; через листья деревьев, высаженных вдоль тропинок и образующих высокие арки или тенистые аллеи, пробивались желтоватые лучи солнца, осветлявшие изумрудную зелень на несколько тонов; от ароматов, витавших в воздухе, кружилась голова и подрагивали кончики пальцев. Однако зимой сад увядал, пустел и медленно вымирал, впадая в крепкий, лечебный сон. Наступавшее затишье, подбадриваемое шепотом и гулом ветра, оголенные деревья, тянувшиеся к лицам прохожих своими крючковатыми ветвями-пальцами, промерзшая земля и бело-серая пустыня заместо ярчайших красок – отпугивали асов не хуже сказаний о бродивших здесь, среди теней, потерянных душах. Все легенды – фикция, разумеется, а в печали и тоске, накатывающими здесь волнами, виноват не сад, а сами рассеянные боги; однако все беды, ужасы и страхи были, разумеется, суеверно списаны на счет проклятий древних магов и проказы острых, точно выточенных из грифеля теней, падающих от дряхлых, погнувшихся деревьев. Если сперва эти нескончаемые и безумно похожие друг на друга выдумки веселили, то теперь стали походить на оскорбление, вызванное трусостью говорящих: во всем всегда виновата тьма. Неизменная константа. Не болезни, не бездействие асов во время холодов – только тьма и всё, ей сопутствующее. Просто потому, что тьма – это зло; просто потому, что черно-белое заведомо проще и понятнее серого. И почему же всегда остается безнаказанным ваш алчный, обманчивый, лживо-беспорочный свет?..       Каменные, местами покрытые трещинами ступени закончились, сменяясь красновато-бурыми плитами разных размеров, выложенных в круговую мозаику. Двери дворца были приветливо распахнуты, все террасы пустовали, скамьи едва заметно темнели металлическими, изогнутыми ножками из-под сугробов, а повисшая в воздухе тишина, едва нарушаемая шелестом ветра, ласкала слух.       Неожиданно царившее беззвучие, легкое, прозрачное, не тяготившее душу, как может тяготить затянувшееся молчание или неловкая пауза, с треском разбилось на тонкие отголоски эха: неподалеку послышалась череда глухих ударов и краткий, звонкий лязг стали. Непонимающе нахмурившись, я оглянулась вокруг себя, стараясь определить источник шума, и с удивлением обнаружила, что на тренировочной площадке были зажжены огни, желто-оранжевыми пятнами пестревшие в стоявшем мраке. И кого только принесло на арену в столь поздний час?..       Кинув беглый взгляд на открытые двери и вновь обернувшись к манившему яркому свету, я скучающе, как-то досадно щелкнула языком, недовольная собственной любопытной натурой, и, пробормотав заклинание, бесшумной тенью заскользила по ведущим к арене ступеням.       Площадка, действительно, не пустовала, и чем ближе я подбиралась к покрытой песком арене, тем ярче становились доказательства: расплывчатые кляксы света стали четче, приняв форму четырех полыхавших факелов, похожих, скорее, на пузатые, приземистые жаровни; глухие удары стали громче и отчетливей, а возле тренировочного манекена тенью прорисовывалась мужская фигура, виртуозно орудовавшая кинжалом. Время от времени она, не отворачиваясь от своего «противника», практически вслепую метала ножи по соседним мишеням – и все клинки, со свистом вспарывая воздух, с назойливым треском достигали деревянной цели. Зачатую, самой ее сердцевины, отмеченной красным пунсоном. Прошла целая вечность, прежде чем мне удалось различить у дерущегося мужчины зачесанные назад волосы и проблески зелени на кожаном костюме. Локи. – Не спится? – вернув себе человеческий облик и облокотившись на одну из колонн за спиной у трикстера, протянула я с ухмылкой. Услышав мой голос, Локи резко замер, остановив согнутую руку в незавершенном ударе; плечи принца явственно напряглись, а голова едва заметно склонилась набок. Паузу прервал короткий, ехидный смешок и глухой, шероховатый звук падающего на песок оружия. – Не многие могут подкрасться ко мне, – не оборачиваясь, едко отозвался он, то ли, и впрямь, одобряя мой навык, то ли ставя разоблаченное шпионство в укор. – Но я ведь не многие, – самонадеянно заключила я, безразлично пожав плечами и двинувшись к краю арены, где продолжал стоять мужчина. – Твоя нахальность просто не знает границ, Эрида, – цокнув языком, устало вздохнул он, медленно оборачиваясь в мою сторону и проводя ладонью по лицу. Одинсон выглядел заметно потрепанным: под глазами залегли синеватые круги, дыхание было тяжелым и подсбитым, пот градом катился с лица, а несколько черных влажных прядей выбились из прически и прилипли к вискам. Взгляд изумрудных глаз был измученным, потухшим, изможденным, как у загнанного в ловушку зверя; гордая осанка уступила место опущенным, сутулым плечам и скованным, напряженным движениям. В груди что-то скребнуло и досадливо завыло, подступая тревогой к сердцу. – Что ты здесь делаешь? – стараясь выровнять тон голоса, спросила я, проигнорировав подколку трикстера.       Иронично вскинув брови, мужчина демонстративно огляделся вокруг себя, лениво-вальяжно ворочая головой из стороны в сторону. – Тренируюсь, – невинно пожал плечами трикстер, изогнув губы в добрейшей полуусмешке. – Ты - воплощение гениальности, Одинсон, – прыснула я, возводя глаза к призрачно-темному небу. – Чем же еще можно заниматься на тренировочной площадке?... Но почему ночью? – Захотелось, – флегматично протянул ас, качнувшись с пятки на носок и лукаво прищурив зеленые глаза. – Это не ответ, – пробормотала я, пряча руки за спину и до хруста костяшек переплетая пальцы в замок. Этот хитрец прекрасно понимал, что меня беспокоит его состояние – он мучился уже почти месяц, наотрез отказываясь объяснять мне причины дурного самочувствия. Хотя днем это было не столь заметно, и маг тщательно скрывал свою слабость, я видела, буквально ощущала кожей, как что-то грызет принца изнутри, не дает покоя, жалит ядом, впивается когтями в сердце – я видела: ему было больно, но он молчал. Его душа – ураган и полнейший сумбур, разум – отравленная тревога, а измотанное тело готово рухнуть на землю от усталости…но он молчал. Отшучивался, когда я пыталась задать ему вопрос, отдергивал руку, стоило мне только прикоснуться, и молчал-молчал-молчал. Мне казалось, что те времена, когда Локи скрывал свою сущность колючей, едкой, бодрой обложкой давно минули, что за долгие столетия он научился доверять мне, пускай и в своей специфичной манере. Однако вот он трикстер – дразнит меня фальшивой улыбкой, отталкивает от себя при попытке предложить помощь, замкнутый, черствый, холодный, кажется, даже бездушный. Но я не верила в это притворство, в этот дешевый маскарад, ведь знала: душа у него была. А под прочным доспехом, под клеткой из ребер, где-то под слоем высокомерия, жесткости и отрешенности билось живое, сильное сердце, уставшее нести непосильное бремя в одиночку.       Понять, что с ним случилось за этот треклятый месяц, я была не в силах, а сам Одинсон просвещать меня не собирался, предпочитая отгородиться за каменной стеной и ежедневно скармливать мне жизнерадостную подделку самого себя, жалкую копию, наивно позабыв, что я умею отличать эфемерные иллюзии от него настоящего. – Почему же? Это ответ, – с ухмылкой возразил трикстер. – Ответ, – раздраженно процедила я сквозь зубы, потирая указательным пальцем переносицу. – Но ответ не искренний, – терпеливо пояснила я, с тихим ужасом наблюдая, как после моих слов замирает его выражение лица, ожесточается маска и стекленеет взгляд. – А ты ожидала от меня искренности? – со злобой, намеренно грубо прошипел Локи, не стирая, однако, с губ кривой, неестественной ухмылки.       Я глубоко вздохнула, отчаянно пытаясь привести кипящие эмоции в порядок. Маг с поистине дьявольским усердием силился оттолкнуть меня, то ли не осознавая, то ли игнорируя тот факт, что мне это было неприятно. До боли прикусив собственный язык, я выдохнула слово за словом, с трудом выговаривая звуки, оседавшие иглами в горле, в надежде, что последняя попытка не будет напрасной: – Твоя ложь не означает, что я не могу говорить искренне. Я волнуюсь за тебя.       Маска трикстера исказилась, едва ли не развалившись с позорным треском на осколки; предательски дрогнула щека. Но тон остался сухим и безжизненным, словно все оттенки чувств из голоса выкачали, оставив лишь колючую оболочку: – Твое волнение беспочвенно. Оставь его при себе.       Два коротких предложения оглушили не хуже звонкой пощечины. В груди что-то взвыло зверем, сломалось на части и рухнуло, осыпаясь прахом на кровоточащую рану. – Как скажете, Ваше Высочество, – потеряв терпение, неожиданно резко и колко бросила я в ответ, пригнувшись в делáнном поклоне. Обрезанная ухмылка на губах аса сразу же потухла, взгляд потемнел, а насмешливое, безучастное выражение лица сменилось недовольством и усталым раздражением: ему никогда не нравилось это обращение. Меня же сей факт не переставал изумлять: с принцем так здоровалось практически всё население дворца (за исключением царской семьи, разумеется), и на их официальное приветствие он реагировал одинаково спокойно и гордо, даже величественно. А вот от моего проявления примерного тона он всегда морщился и кривился, словно ядовитый, трикстерский язык стандартную фразу делал кислой на вкус, а с моих уст она срывалась колкостью или издевкой. – Если Вы не забыли, то завтра с восходом солнца мы отправляемся на охоту вместе с братом Вашего Высочества и Троицей воинов. В этом случае, если Вы, по собственной невнимательности или усталости, от медведя или пузатого чибиса получите увесистой лапой или не менее увесистым копытом по своей упрямой голове, то справляться с последствиями будете самостоятельно, – почти что ласково продолжила я и, пафосно махнув на прощание рукой, развернулась обратно к длинной лестнице. В сознании робко шевельнулась мысль, что речь была чересчур резкой, но ни голоса, ни шагов, ни каких-либо других посторонних звуков за моей спиной не раздавалось, так что огонек сомнения тут же потух, лишенный кислорода сонливостью, горькой обидой и упрямством.       Однако выводы оказались поспешными.       Рядом с моим ухом раздался страшный, громкий треск, похожий на хруст ломающейся кости. Вздрогнув, я скосила взгляд в сторону шума и опасливо замерла, разглядев в четырех дюймах от своего лица торчащий из колонны метательный нож с выточенной змеей на рукоятке. Клинок вошел в мрамор, как в масло, оставив вокруг себя нити трещин, чернеющие на белом фоне замысловатой вязью. – Казенное имущество портишь? – съязвила я, повернув голову к плечу. – Забываешь, с кем ведешь беседу? – грубо отрезал Локи, говоря громче меня на несколько тонов. Я нервно сглотнула и поджала губы, почувствовав, как всколыхнулся воздух от ноток плохо сдерживаемой ярости. – И чем же я заслужил этот яд в голосе? – притворно смягчив тон, спросил мужчина. – Задел твою гордость? Честь? Изнеженную психику, не видавшую кровавых баталий? – растягивая гласные, перечислял он. – О, или, быть может, оскорбил? Чем же, в таком случае? – наигранно задумался трикстер, наверняка приложив указательный палец к подбородку или постучав им по губам. – М-м. Странно, но я не припомню ничего оскорбительного в своих словах. Или же дело в жестах? Ах, да… – ас кратко, холодно усмехнулся. – Я ведь улыбался. Моя улыбка уже настолько Вам омерзительна? – Локи, довольно! – оборвала я его, наконец оборачиваясь и, пусть и издалека, но заглядывая в непроницаемое лицо. – Что за бред ты несешь? – Позвольте, я лишь пытаюсь понять, в чем причина столь вспыльчивого поведения, – всё в той же деликатно-пафосной манере пояснил он. – Раньше Вы не раздражались, проведя менее минуты в моем обществе, так… – Локи, пожалуйста, замолчи, – неожиданно для самой себя выдохнула я, устало опуская плечи и качая головой. Сил на споры больше не осталось, а ни жалости, ни сострадания, ни даже элементарного сочувствия эгоистичный принц к себе не потерпит. Но еще большей неожиданностью стал тот факт, что Одинсон, вняв просьбе, не произнес более ни единого слова.       Я повержено вздохнула и мотнула головой, возвращая взгляд к торчавшему из колонны ножу. Сталь пронзила мрамор, будто та была прогнившей деревяшкой. Интересно, как он это сделал?... Неотрывно наблюдая за лукаво прищурившейся змеей, распахнувшей свою пасть и обнажившей длинные клыки, меж которыми тонкой линией извивался раздвоенный язык, я потянулась к рукоятке, намереваясь вытащить кинжал и рассмотреть более детально, но меня остановил озорной, почти что довольный оклик: – Не советую этого делать.       Я непонимающе покосилась в сторону Одинсона, сдвинув брови к переносице. Веселые нотки в голосе были напускными, но если такова цена временного перемирия, то она невысока и даже приемлема: я вполне могу сыграть в эту игру и хорошо знаю ее правила – в шуточной драке не бьют по больному и не получают боли взамен. Просто, как перевернутая ансуз**. – Он заговорен, – кратко пояснил он. – И отравлен, – добавил мужчина, ухмыльнувшись. – А если бы ты промахнулся и попал мне в голову? – прищурившись, спросила я, делая пару шагов в сторону собеседника. – Не промахнулся бы, – покачал головой Локи с усмешкой. – Ты невнимательно меня слушаешь. Он заговорен всегда попадать в цель. – Мошенник, – досадливо цокнула я языком. – Только хотела восхититься твоей меткостью, – лукаво протянула я, указывая на пробитые в центре мишени, – как выясняется, что ножи заколдованы. Плут, – констатировала я с улыбкой. – Не делай поспешных заключений, – возразил Локи, оскорбленно приложив руку к сердцу еще на середине моей реплики. – Заговорен только один кинжал, так что ты смело можешь восхвалять мой талант. – Ма-астер, – с издевкой пропела я, закатывая глаза и доставая из кармана полученный пузырек. – Лови, – прокомментировала я, встряхнув склянку и безбоязненно кинув ее в сторону мужчины. Тот, как и предполагалось, вскинул руку у самого своего лица, ловко поймав пузырек пальцами. Нахмурившись, Локи аккуратно покрутил бутылочку у себя в ладони и, изумленно вскинув брови, пробормотал: – Не ожидал, что воровка сдержит слово. – Ее зовут Лаверна, – поправила я, медленно приближаясь к кропотливо изучавшему снадобье мужчине. – Или же царственная особа не снизошла до запоминания имени простого горожанина? – с ухмылкой поинтересовалась я. – Не начинай, – практически прорычал Одинсон, коротко глянув на меня исподлобья. Я в ответ только недоумевающе пожала плечами и, кашлянув в кулак, продолжила: – Теперь все ингредиенты имеются? – Все, – сухо отозвался ас, пряча склянку куда-то в складки костюма. – Вот только план мероприятия был немного изменен. – В смысле? – нахмурилась я. – Нам ведь ничего не помешает? – Даже не надейся увильнуть, затея по-прежнему остается в силе, – ухмыльнулся маг. – Изначально планировалось, что подписание договора состоится после пышного праздника. Однако сегодня Совет решил поменять местами торжественную и официальную часть. – Зачем? – настороженно спросила я. – Чтобы заключать союз на трезвую голову, – иронично хмыкнул Локи. – Как только послы Ванахейма и советники придут к соглашению и выпьют за здоровье Царя и крепость мира, начнется бал. Тем лучше для нас, – пожал плечами принц. – Будет больше свидетелей не вполне адекватного поведения достопочтенных послов, – с улыбкой закончил он. – Только не говори мне, что нам придется идти на бал, – практически проскрежетала зубами я, нервно всматриваясь в лицо трикстера. Мужчина только прицокнул языком и сделал неопределенный, пренебрежительный жест рукой. – Подождем пару танцев, пока подействует зелье, в полной мере насладимся зрелищем и под шумок сможем уйти, – равнодушно отозвался он, вытаскивая ножи из мишеней и с металлическим скрежетом убирая их себе на пояс. – Надеюсь, ты будешь не против, если я в это время тихо понаблюдаю за событием из темного угла, – как можно более спокойным тоном произнесла я, внутренне надеясь, что ответ будет положительным. – Не стоит, – нахмурился Локи, оправляя на себе ножны. – Тебя могут заподозрить: к нам и без того предвзятое отношение. Лучше будет, наоборот, следить за послами из гущи толпы. – Может, не надо? – по-детски взмолилась я, сморщив нос. – В чем дело? – ехидно спросил трикстер, делая несколько вальяжных шагов в мою сторону и останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. – Настолько не хочешь со мной танцевать? – прищурив глаза и склонив голову набок, добавил он. – Локи, – вздохнула я, прикрывая глаза рукой. – Ты постоянно забываешь одну важную деталь, – четко произнесла я по слогам. – В чем главная разница между тобой и мной? – мягко спросила я, отнимая руку от лица. – Кроме внешности и пола, – добавила я, заметив, что Одинсон уже с довольным видом раскрыл рот.       Моя поправка, видимо, выбила аса из колеи. Он скривил губы в непонятной гримасе и качнул головой, мол, «где ты вообще различия увидела?». – В воспитании, – терпеливо выдохнула я, стараясь донести намек до Одинсона. – В происхождении и воспитании. – Выражайся яснее, – недовольно пробурчал трикстер, не находя связи между моим ответом и сложившейся ситуацией.       Поджав губы, я замерла на мгновение, не решаясь озвучивать причину своего нежелания идти на бал, однако скрывать подобное было как-то глупо и, в принципе, абсолютно бесполезно. Странно только, что выясняется сей очевидный факт только спустя почти пятьсот лет общего знакомства, сопровождаемых моими качественными отмазками и избеганиями многочисленных раутов. – Я не умею танцевать, – наконец выпалила я, всплеснув руками и на миг, точно в подтверждение, прикрыв глаза.       Повисла неловкая пауза. Лицо мужчины приобрело абсолютно нечитаемое выражение, среднее между «Вы, должно быть, издеваетесь» и «Серьезно? Даже так?». Изумрудный испытывающий взгляд озадаченно скользил по моей фигуре, возвращался обратно к глазам, задерживался ненадолго, словно спрашивая «Ты не передумала? Все еще не умеешь?», и снова сосредоточенно выискивал одному ему известные детали. – Нет, а разве могло быть иначе? – пожала я плечами, не выдержав столь пристального рассматривания. – На улице было как-то не до вальса, а после… зачем оно мне нужно было? – Так это не шутка? – наконец хрипло спросил Одинсон. – Нет, – ровно ответила я. – И не наиглупейшая из возможных отговорок? – уточнил трикстер. – Нет, – слегка поспешно и раздраженно повторила я. – Прекращай издеваться, – потребовала я уже громче. – Ваше Высочество, – буркнула я напоследок, силясь привести замершего аса в чувство.       Последнее обращение подействовало на мага безотказно: меж бровей залегла морщинка, губы сжались, и принц, хмуро заглянув мне в глаза, двинулся обратно в центр арены, попутно снимая свой плащ, пояс с ножами и поочередно отбрасывая их за пределы площадки. – И зачем? – недоуменно поинтересовалась я, кинув взгляд на зеленый комок теплой ткани и поблескивающую сталь оружия. – Мешать будет, – лаконично ответил Локи, разворачиваясь ко мне лицом. – Мешать чему? – все еще не понимая, вздернула бровь я.       Вместо ответа Одинсон молча спрятал одну руку за спину, деликатно согнув ее в локте, а другую протянул ко мне ладонью вверх в приглашающем жесте. – Ты спятил, – через мгновение глухо заключила я, переводя взгляд с его тонких, длинных пальцев на лицо. – Учиться никогда не поздно, – разглядывая меня исподлобья, прокомментировал он, невинно пожав плечами. – Ага. На арене?– иронично заметила я, поддев мысом сапога немного песка, перемешанного со снегом, и взметнув крупицы в воздух. – Ночью? – добавила я со смешком. – Почему бы и нет? – хмыкнул ас, настойчивей протягивая руку в мою сторону. – Или ты предлагаешь мне наслаждаться смятением ванов в гордом одиночестве? – Мечтай, – пробормотала я, на ходу скидывая меховую накидку и тут же зябко ежась, не без зависти удивляясь полному равнодушию принца к пониженной температуре окружающей среды. – Я тебе все ноги отдавлю, – предупредила я, опасливо вкладывая правую руку в раскрытую ладонь трикстера. Кожа была ожидаемо мягкой, тонкой, точно бархатной на ощупь и на удивление теплой, почти что горячей от магии, гудящей в крови. – Даже не пытайся отговориться, всё равно не выйдет, – тихо возразил мужчина, осторожным, неторопливым движением притягивая к себе за талию и беглым, но твердым взглядом указывая на свое плечо. Когда я соизволила, поджав губы, аккуратно опустить на прохладный наплечник руку, он спокойно продолжил, тщетно пытаясь посмотреть мне в глаза: – Представь, что смотришь на свое отражение, и повторяй за мной.       «Ты и есть мое отражение», – с какой-то досадой и обреченностью пронеслось в голове.       Получив мой согласный кивок, Одинсон сделал небольшой шаг назад и, отклонившись, потянул меня в свою сторону, вынуждая шагнуть вслед за ним. Осторожный поворот, движение, симметричное первому, развернутое в обратной последовательности, еще два шага с незаконченными поворотами, и мы оказались на том же месте, где начинали, замкнув своеобразный квадрат. – Еще раз, – нравоучительным, но на удивление сиплым тоном произнес Локи, удобнее перехватив мою руку тонкими, не огрубевшими от оружия пальцами. В этот раз я фактически впилась взглядом в землю, запоминая последовательность движений и следя, чтобы действительно не наступить трикстеру на ногу. – Теперь круг, – прокашлявшись, кивнул Локи себе за спину. Я стиснула зубы, понимая, что сейчас окончательно запутаюсь, но спорить не стала, приблизившись к магу вплотную и почувствовав у себя на лице его теплое дыхание.       С того момента комбинация стала сложнее и путанее: простой квадрат превратился в череду фигур, кружение стало безостановочным, чужая рука на талии удерживала всё крепче и на поворотах легко, едва уловимо касалась спины, практически тут же плавно, неохотно соскальзывая обратно, и я в буквальном смысле слова не отрывала рассеянного взгляда от земли, где постоянно семенили, вздымая клубами песок и снег, две пары ног. Ни беззвучную мелодию, ни ритм мне уловить не удавалось, в отличие от Локи, которого полное отсутствие музыки нисколько не смущало, а все движения были доработаны до такого автоматизма, что, казалось, засели вместе с манерами, язвительностью и умением лгать прямо в костном мозге.       На втором круге трикстер, до того неотрывно наблюдавший за моим лицом, неожиданно выпустил мою талию из уверенной хватки и, легко приподняв вверх наши сцепленные руки, провернул меня вокруг своей оси, тут же притягивая обратно и возвращаясь обратно в безмолвный танец. Сие действие ненадолго вывело меня из привычного состояния кружения и заставило первое время расслабленно двигаться по инерции, не следя за тем, что я делаю. Но практически сразу порядок вальса в голове вновь превратился в неразборчивый клубок, и я, тихо рыча на саму себя, опять опустила взгляд в пол, отсчитывая и отслеживая шаги. Раздраженно выдохнув, опаляя замерзшую кожу дыханием, Одинсон недовольно цокнул языком и пробормотал с напускным интересом: – Что ты там увидела? Ответы на все вопросы Мироздания? – Кое-что поважнее. У тебя на левом сапоге подошва сбита, – спокойно отозвалась я, так и не поднимая взгляда. – Это, конечно же, стоит твоего пристального, но, увы, неразделенного внимания, – пропел Локи, еще раз прокрутив меня на месте. – Твой ботинок мне весьма признателен, – возразила я, когда смогла включиться в размеренный танец и возвратила взгляд к многострадальной обуви. – Я и то ему внимания уделяю больше, чем его непосредственный хозяин, судя по трещине на мысе. – Можешь оторваться от его созерцания. Уверен, он поймет, если ты уделишь его безответственному хозяину чуть больше своего времени. – Ох, боюсь, что не выйдет. Он слишком ревнив, – возразила я. – Эрида, – устало позвал младший принц, прижав к себе ближе и теснее положенного. – Посмотри на меня, – хрипло попросил он, мягко соскользнув рукою с талии на спину. – Не могу, – выдохнула я, заворожено слушая едва различимый, чарующий голос и громкое, частое сердцебиение, ощущаемое даже сквозь ткань костюма. – Можешь, – тихо отозвался Одинсон, на следующем же шаге склонившись к моему лицу и на долю секунды коснувшись кончиком носа оголенного участка шеи. – Просто взгляни, – выдохнул он мне на ухо и, быстро сделав шаг назад и отпустив мою руку, ненадолго поднял меня в воздух, прокружив и поймав за этот короткий промежуток времени мой блуждающий взгляд в зеленый, стремительно темнеющий омут. В этот раз опомниться он мне не давал, то кружа, то прижимая к своему телу, не давая вновь опустить взгляд и удерживая в этой черной, манящей бездне до тех пор, пока ноги, усвоившие урок и привыкшие к повторяющимся движениям, не начали послушно исполнять пируэты, решив заместо своей хозяйки, что те не многим сложнее боевых выпадов или уклонов. Мое непосредственное участие им больше не было нужно, и, даже когда танец стал спокойнее и размереннее, отводить взор от знакомого, сдерживающего ухмылку лица уже не хотелось. – Не смейся, – с укором пробормотала я, разглядывая лучистые морщинки по уголкам улыбающихся глаз. – А я разве смеюсь? – с неподдельным удивлением поинтересовался трикстер, вскинув брови и показательно поджав губы, рвущиеся сложиться в ровную улыбку. – Смеешься, – кивнула я. – Что вообще забавного в том, что бродяга с улицы не умеет танцевать? – Ничего забавного, – скорчив серьезную гримасу, подтвердил Одинсон. – А вот то, что бравая валькирия, видавшая десятки боев, игнорирующая всяческие законы и приказы вне зависимости от тяжести наказания, будет бояться оторваться от созерцания трещины на сапоге – весьма и весьма забавно, – закончил Локи, все же не удержавшись и ухмыльнувшись краем тонких губ.       Я показательно закатила глаза и с усмешкой покосилась на довольного собой бога. В груди разлилось приятное, необъяснимое тепло, в миг придавшее уверенности неуместному любопытству. – Почему тебе не нравится, когда я называю тебя Твоим Высочеством? Я говорю не про сегодня, а в целом. Это ведь не насмешка, а банальное проявление уважения, – не сдержавшись, выпалила я.       Плечо под моей рукой заметно напряглось, пальцы ощутимо сжали талию, а ухмылка исчезла с бледного лица, сменяясь показательным равнодушием. Облизнув пересохшие губы краем языка, трикстер с расстановкой проговорил, явственно желая закончить этот разговор, даже не начав: – Ты не прислуга замка, не случайный гость и не простолюдинка, чтобы так обращаться ко мне. – Троица воинов и леди Сиф так тебя называют, а они однозначно не служанки и не проезжие графы, – заметила я. – Это разные вещи, – покачал головой Локи, окончательно замедляя танец и постепенно вновь приходя к простому квадрату. – И в чем же разница? – Она очевидна. Ты просто глумишься надо мной или действительно ее не видишь? – с горечью проговорил Одинсон, завершив вальс и остановившись на месте. Однако, отпустив мою ладонь, он не отступил назад, а не спеша обвил руками мою талию, замирая в теплом полуобъятии. – Видимо, я слепа, – невесело ухмыльнулась я, вновь и вновь останавливаясь взглядом на выбившейся из прически пряди, прилипшей к бледной щеке. Мужчина поморщился и отвел взор в сторону, с яростью стискивая зубы, из-за чего на острых скулах заходили желваки. Нахмурившись, я осторожно потянулась рукой к его лицу и, подцепив пальцами черную прядь волос, медленно, практически не касаясь прохладной кожи, заправила ее за ухо, тут же проводя по следу большим пальцем и аккуратно накрывая ладонью его щеку. Замок на моей талии резко ослаб. Трикстер, словно желая отстраниться, повернул голову к моей расслабленной руке, невольно скинув ее со своего лица. Уловив нездоровый огонек в блиставших зеленью глазах, я попыталась деликатно положить руку обратно на его плечо, но Локи с неожиданной силой схватил меня за запястье, останавливая, и, рвано вздохнув и прикрыв глаза, невесомо коснулся сухими губами тонкой кожи, вызвав непроизвольную, позорную дрожь на кончиках пальцев. Прикосновение было целомудренным, почти невинным, и удивляться ему было бы глупо, но предающее меня раз за разом тело все равно бросило в жар. – Я устал доказывать тебе, что мы равны, и ты должна быть выше подобных слов, – тихо, хрипло заговорил маг, неуловимо прильнув к раскрытой руке. – Все те, кого ты перечисляла, мне безразличны, и они могут называть меня, как им заблагорассудится. Хоть лжец, хоть шут, хоть предатель – мне будет смешно от любого из них. Но одно твое «Ваше Высочество», – прошипел Одинсон, практически выплевывая обращение по буквам и снова припадая к ладони, целуя синеватые переплетения вен, где магия чувствовалась особенно остро и сейчас буквально бесновалась, горела, будоража кровь. – Я готов добровольно оглохнуть, лишь бы никогда в жизни его более не слышать, – пробормотал он, качнув головой и мимолетно прижавшись губами к полыхавшим пальцам. – Не смей… не смей меня так называть, – сорвавшимся голосом закончил он, опуская руки, но не выпуская из тяжелого, какого-то странно-томительного плена глаз. – Как же мне тогда к тебе обращаться? – с неуверенной ухмылкой спросила я после небольшой паузы. – Чем тебя мое имя не устраивает? – возмущенно прыснул мужчина, отвечая вопросом на вопрос. – Я говорю об официальном приветствии, – поправила я, задумчиво закусывая нижнюю губу и перебирая в голове возможные варианты. Как-то абсолютно не вовремя в памяти всплыл разговор с Лаверной и ее последние слова, эхом прокатившиеся по сознанию озорной насмешкой. – Как насчет «мой принц»? – предложила я, цокнув языком и вернув взгляд к его лицу. – Твой принц? – с ухмылкой переспросил Локи, интонационно выделив первое слово. Я закатила глаза. – То есть «мой Царь» - говорить можно, а «мой принц» - нельзя? – возмутилась я, легонько стукнув аса по плечу. – Ну почему же? Можно, – протянул мужчина, игриво вскинув левую бровь. – Только к Тору с такими приветствиями лучше не подходи: он может неверно истолковать, – шепотом посоветовал он, заискивающе склонившись к моему уху. – Как прикажете, – беззвучно рассмеялась я, наигранно-недовольно покачав головой, – мой принц. На тонких, бескровных губах заиграла знакомая усмешка…       Упрямо встряхнув головой и настойчиво сомкнув-разомкнув веки усталых глаз, я с громким хлопком закрыла изученную вдоль и поперек желтую пыльную папку и отбросила её к высокой стопке идентичных дел, завершив разноцветную, шаткую пирамиду этакой золотой громоздкой верхушкой. Время, проведенное в архиве, было потрачено фактически впустую: ни одного стоящего материала, ни одного упоминания загадочного проекта, ни сведений, ни хроник – ни-че-го! Мысли, однако, стоит признать, пришли в наичистейший порядок, на душе было спокойно, а в недавно бушевавшем сердце – тишина и беспробудный штиль. Из неприятных ощущений осталась только гулкая пустота, но она уже стала до боли привычной и не вызывала даже крупицы былой тревоги, отрешенности или чувства одиночества. Старая знакомая соседка, безбоязненно, по-дружески обнимавшая меня за талию и настырно поглядывающая мне через плечо. Гораздо проще и складней той колючей, кричащей во всё горло вины, с несказанной грубостью отвешивающей мне пощечины и, не жалея силы, толкавшей в непроходимый хаос мыслей. Неоспоримо, так стало намного легче.       Устало выдохнув и прочесав пальцами донельзя растрепанные волосы, я подхватила со стола поблескивающий сталью кинжал и как-то неловко заколола им привычный пучок, из которого неаккуратно выбилась пара прядей. Несколько раз с гудящим треском мигнула настольная лампа, поочередно то погружая комнату во мрак, то ослепляя яркой вспышкой света. Поморщившись и бесцельно постучав пальцами по деревянной поверхности, отбивая незамысловатую мелодию, я окинула взглядом опустошенный стеллаж, на полках которого виднелись серые полосы пыли - в местах, где их не прикрывали файлы или книги. Уже собравшись взять в руки стопку папок и начать расставлять их в изначальном порядке, я ненароком наткнулась взглядом на еще один толстый томик, скромно лежавший на самом верху стеллажа переплетом к стенке.       Небрежно отряхнув ладони от пыли, тут же скатавшейся в продолговатые комки и медленно упавшей на пол, я потянулась за выцветшей красной папкой и, привстав на носках, пальцами поддела кромку обложки, стараясь дотянуть документ до края полки. Когда больше половины поверхности папки свесилось со стеллажа, она накренилась и упала мне в руки, тут же вновь испачкав пальцы пылью. Тихо цокнув языком и поморщившись, я с грохотом опустила том на стол, жалобно скрипнувший от подобного обращения.       Лицевая сторона обложки, как и ожидалось, была полностью покрыта серой, сухой пеленой с чистыми пробрешинами в местах, где я касалась пластика. Решив, что грязнее мои руки уже не станут, я ладонью протерла табличку с неразборчивым названием, белевшим из-под пепельных частиц. На ровной черной строчке прорисовалась четкая надпись: «Дело №196 309***». Что странно, никаких стандартных заметок, приписок или примечаний наподобие срока выполнения, даты зачисления в архив, списка участвующих лиц (что, отчего-то, всегда присутствовало в отчетах и официальных документах Щ.И.Т.а) не имелось. Только выцветшая по краям, некогда ярко-красная, сейчас же розовато-малиновая обложка с подтертым номером дела. Содержание папки поразило меня еще больше: никакой хронологии, пояснений, печатей, грифов, вступительных слов или строго прописанных, выверенных докладов о проделанной операции. Скажем так, вообще никакого текста, который мог бы внести ясность в ситуацию или определить цели создания документа. Просто огромный сборник различных источников информации: фотографии, обрывки газет, схемы, ксерокопии с различных свидетельств, заявлений очевидцев, и всё это аккуратно разбросано по вшитым файлам без всякого порядка или последовательности. Похоже, скорее, на личный дневник сумасшедшего ученого, чем на документацию секретной службы.       Устало потерев замерзшими пальцами переносицу, я пролистнула документ в самое его начало, решив следовать относительной последовательности, предоставленной составителем. На внутренней стороне обложки, прикрепленный за мятые уголки полосками скотча, красовался обычный листок бумаги, который, судя по ряду ровных круглых дырок вдоль края и тусклым синим клеткам, покрывающим всё его пространство, был взят из блокнота или блочной тетради. На потрепанной странице выстроилась колонка разнообразных символов, нарисованных простым карандашом, и угловато выведенных подписей рядом с ними. Самой свежей, судя по более темным серым линиям и расположению в самом низу списка, была миниатюрная молния, рядом с которой, через тире, красовалась буква «Т» с жирной точкой. Всего на бумажке было семь иконок; у некоторых сбоку, на полях были помечены плюсы, минусы или знаки вопроса, а одна из них – пунсон с тремя равными долями окружности вокруг себя (символ радиоактивности, если мне не изменяет память) – была щедро обведена в кружок красным маркером и удостоена огромного восклицательного знака. Нахмурившись, я перевела взгляд вправо, на первый файл в документе – вырезку из газетной статьи с громким названием: «Скандал в Будапеште». Я бегло прочитала вложенный отрывок, но ничего интересного в нем так и не обнаружила: крупное побоище среди местных группировок, таких в мире сотни, если не тысячи, и чем это примечательнее любого другого – я решительно не поминала. Однако мое внимание привлекло уже не содержание текста, а небольшая серая пометка, приютившаяся в уголке страницы и мною сперва не замеченная – нарисованная маленькая, кособокая букашка с восьмью изогнутыми лапками (то бишь, всего-навсего, криво изображенный паук) и стрела с по-детски выведенным треугольным острием и елочкой-оперением. Скользнув взглядом обратно к непонятному списку иконок, я с удивлением обнаружила точно такие же символы с подписями «Ч.В.» и «С.Г.» и двумя жирными галочками у обеих записей на полях. Бегло пролистав папку, я поняла, что на всех без исключения файлах стоит хотя бы один из нарисованных символов. А вот это уже любопытно… Аббревиатуры? Инициалы? Сокращенные названия замешанных организаций?       Чувствуя разгорающийся в сознании интерес, я предвкушающе ухмыльнулась и рывком содрала записку с обложки, принявшись кропотливо изучать все собранные материалы. Работа была нудной, однако с неожиданным жаром распаляла желание докопаться до истины и не вызывала ожидаемой скуки своей монотонностью; тем более многие материалы я пролистывала, останавливаясь взглядом лишь на иконке и заголовке файла. Со временем во всех этих обозначениях начала проявляться относительная закономерность: больше всего документов было собрано с пометкой «радиоактивности» (подпись «Б.Б.»), и в основном состояли они из обрывков газет, свидетельствующих о массовых разрушениях в самых различных уголках планеты, и размытых черно-белых фотографий, где тем же красным маркером была обведена огромная, нечеткая тень монстроподобного существа. Записи с пометкой в форме звезды («К.А.») содержали в себе многочисленные хроники военных действий Второй Мировой войны: в большинстве своем ксерокопии с официальных документов, чьи оригиналы также хранились в архиве. Нарисованный зазубренный кружок, напоминавший шестеренку («Ж.Ч.»), появлялся довольно-таки редко, и чаще всего данные были взяты из баз военных организаций и касались явно засекреченной информации, наподобие несанкционированного испытания прототипов оружия или изображений с радаров с поясняющими записями о неопознанном объекте в воздушном пространстве над полигонами. Вероятно, подразумеваемая информация или была хорошо известна публике, и остальные детали находилась в открытом доступе, или же напротив: являлась неуловимой тайной за семью печатями, и конкретики было мало по определению. Стрелка и паук практически всегда появлялись в тандеме; в делах, их касающихся, постоянно отсутствовали фотографии, а свидетельства тем или иным образом затрагивали действия военного характера.       Единственное, что выбивалось из намеченной системы – это то, что папка была изучена практически до конца, но мне до сих пор не встретилось ни одного материала с символикой молнии или еще одной, ей предшествующей – мелко заштрихованного человечка с подписью «Т». Когда документ исчерпал себя, я пристальней всмотрелась в листок с обозначениями и бездумно стукнула указательным пальцем по так и не найденной зигзагообразной картинке, отмечая про себя, что она была мне смутно знакома и видела я ее относительно недавно… Кажется, на одном из чертежей; просто тогда я не придала неуклюжему рисунку должного внимания…       Захлопнув дело, я принялась просматривать валявшиеся на столе схемы, скрученные в свитки, поочередно разматывая их и пробегаясь взглядом по углам. Заветная молния нашлась на темно-синей миллиметровой бумаге с детальной, исчирканной стрелками и контурами схемой какого-то устройства, в подробности конструкции которого я решила не вдаваться, все свое внимание уделяя подписям. Среди характеристик металла и формульных расчетов было выловлено сухое, но настораживающее название - «Фаза 2». Цокнув языком и отложив чертеж в сторону, я пробежалась пальцами по корешкам выстроенных в стопки папок. «Фаза 2» оказалась тонким, полупустым делом, которое я просто-напросто проигнорировала, купившись на его непотребный вид.       И лучше бы я не узнавала его содержание…       Среди энергетических разработок, несуразных схем, длинных, местами перечеркнутых формул обнаружилось несколько свидетельств о разрушениях, отрывков из рассказов очевидцев и печально знакомая стопка фотографий, под проклинаемой подписью «Инцидент в Нью-Мексико». На языке явственно почувствовалась горечь, а тупая, ноющая боль растеклась тяжестью по сердцу. Дрожащими пальцами я вытряхнула карточки из прозрачного файла, просматривая их одну за другой: следы Радужного моста, выжженные на песке; старый, облупленный городок, объятый огнем и дымом; гигантская золотая фигура и уверенно шагающий в ее сторону бог, сейчас ничем не отличавшийся от простого смертного... А вот дальше замелькали кадры, которые Фьюри предпочел от меня сокрыть, и чувство отрешенности в грудной клетке тут же сменилось интересом, непоколебимостью, а пальцы стали быстрее перебирать сменявшие друг друга картины. Белые вспышки молний, загораживавшие ломаными линиями обзор и пронзавшие острыми гранями здания; грозовые тучи, серым туманом осевшие на землю и окружившие противников ореолом; смерч, как пылинку поднявший в воздух колосса-Разрушителя, машины, обломки и воина с кроваво-красным плащом; столкнувшиеся энергетические столпы, ярко осветившие, выбелившие фон. Битва, как и говорил Коулсон… Битва, чьи причины мне до сих пор неизвестны.       Вздохнув и убрав фотографии на свое законное место, я пролистнула папку дальше и тут же в недоумении склонила голову набок, рассмотрев на следующей странице лицо улыбающегося громовержца. Под фото располагалась череда пустующих строчек, усыпанных вопросительными знаками и пометками «Неизвестно»: «Происхождение», «Возраст», «Раса», подсбито описанные «Отличительные способности»… И ярко обведенные фломастером поля «Методы сдерживания», «Слабости» и «Восприимчивость к оружию». Восклицательные знаки, коими были усыпаны белеющие строчки, заставили нервно поджать губы и вздрогнуть от холодка, пробежавшегося по коже. А стоило перевести взгляд на фотографию, небрежно прикрепленную к файлу скрепкой, едва ощутимая дрожь превратилась в настоящий, лихорадочный озноб: на карточке, поверх черного фона светился неестественно-голубыми всполохами энергетический куб. От Тессеракта тянулось множество стрелок, путающихся, измазанных, потертых, но точно указывающих то в сторону ничего не ведающего, беспечно улыбающегося Тора, то на схему крупнокалиберного пистолета с мигающими синим огоньком патронами, то на гигантскую винтовку, больше напоминающую Свартальфхеймский бластер, на щиты, неоновой пеленой ограждавшие своего владельца-манекена, на гранаты, сверкавшие из-под чеки голубым сиянием… Взгляд в панике метался от одного страшного оружия к другому, пока я, наконец, в отвращении не отбросила от себя треклятую папку и подрагивающими пальцами не развернула валявшийся без надобности чертеж. Из тонких белых линий на миллиметровой бумаге складывалась схема ядерной боеголовки, изнутри искрившейся энергией Тессеракта как Рождественская елка. А внизу, как-то скромно и тихо, разместился значок молнии, окруженный со всех сторон формулами.       Покачнувшись и налетев спиной на край стола, я схватилась за голову, в каком-то омерзительно-гадком чувстве рассматривая пустующую строчку «Методы сдерживания» и чертежи энергетического оружия, зловеще тянувшиеся к незаполненному полю лучами неонового света. Щ.И.Т., напуганный событиями в Нью-Мексико, начал готовиться к войне, выискивая способы убийства представителей других рас. Инстинкт самосохранения? Не говорите мне про него… Складывается такое чувство, что Фьюри или безумен и сам жаждет кровавой бойни на родной планете, или ослеп, поглощенный собственным цинизмом, силясь доказать всем и вся, что невинное человечество обрело свои клыки и зубы. Я не знаю, что из этого хуже…       Погодите минутку. Символ молнии на чертеже. Он ведь относился не к оружию, не так ли?       Нахмурившись, я вновь подхватила со стола свернутый план и слепо уставилась на пометку, к которой тянулась белая, прерывающаяся стрелка. Затем нервно покосилась на фотографию Одинсона, перелистнула папку на страницы, где упоминалась потасовка в Нью-Мексико, вытряхнула карточки себе в руку, тут же переворачивая их на обратную сторону, и в ступоре провела кончиком указательного пальца по двум серым знакам: молнии и заштрихованному, полупрозрачному человечку, похожему на… Тень. – Бартон, у инициативы была основополагающая идея? – Создать отряд. Или подразделение, выполняющее особые функции.       Я вздрогнула и в ужасе покосилась на вырванный из клетчатой тетради листок. Аббревиатуры вдруг заиграли на языке знакомыми именами, а информация, скопленная в деле, стала похожей на гигантское досье на членов единой команды. Черная Вдова, Соколиный Глаз, Железный Человек, Капитан Америка, Брюс Беннер, известный мировому сообществу как «Халк», Тор Одинсон и… я. «Мстители» – это не просто отряд спецназначения; это сборище самых опасных, неконтролируемых, могущественных героев планеты, среди которых невообразимым образом появился поверженный, падший трикстер, некогда подчинявший себе тени и тьму. – Ох, Звезды… – пробормотала я на выдохе, почувствовав навалившийся на плечи тяжкий груз.       Сглотнув ком в горле и отступив от стола, я уже потянулась рукой к толстому тому Дела №196 309, как на лестнице, ведущей в архив, раздались четкие, уверенные шаги. Прошипев пару смачных ругательств на древнеасовском себе под нос, я всё же подхватила интересующий меня документ и, судорожно вслушиваясь в приближающееся эхо, забросила его на верхнюю полку стеллажа, откуда и доставала изначально. Бегло отряхнув ладони от пыли, я скрутила в трубочку развернутый чертеж, закидывая его в угол комнаты, на тонкую папку «Фазы 2» переставила пару других увесистых томов и в спешке выхватила из стопки первое попавшееся дело, распахнув его на произвольной странице, присев на самый краешек стола и притворившись кропотливо изучавшей его содержимое за мгновение до того, как распахнулась дверь в архив. Все еще уткнувшись носом в шуршащие прозрачной пленкой файлы, я, усердно изображая из себя крайне занятого человека, аккуратно посмотрела на вошедшего из-за неоново-зеленой обложки, стараясь не сильно отводить взгляда от материалов и косить глаза как можно менее заметно. В поле зрения попала только пара старых, потрепанных временем кроссовок и края джинсов, что не давало ровным счетом никакого представления об их владельце. Ботинки чуть подвинулись в сторону, неуверенно потоптались на месте, и паузу прервало деликатное, негромкое покашливание. Шумно втянув воздух и широко распахнув глаза, я, всем своим видом показывая, что застигнута врасплох, резковатым жестом вскинула голову и оторвала взгляд от дела: на пороге комнаты, спрятав руки за спину, в неизменно-простой белой футболке со светло-серыми, похожими на разводы прожилками, стоял Стив Роджерс. На его плече, чуть выше локтя, светлела аккуратно наложенная повязка – кончики бинта были подвязаны узлом и спрятаны под плотно прилегающий к телу слой марлевой ткани, по центру которой темнело бордовое пятнышко крови. Губа Роджерса была рассечена кривоватой алой полосой, похожей скорее на прилипшую к уголку рта нитку; на виске красовался фиолетово-черный синяк. Серо-голубые глаза потускнели, похолодели, покрывшись пепельной дымкой, и глядели на меня устало, изможденно, без единой капли ожидаемого упрека. – Здравствуй, – с едва уловимой хрипотцой в тихом, ослабшем голосе пробормотал Стив, скользнув по мне беглым взглядом. Я не торопилась отвечать. Пристально всматривалась в его фигуру, следила за мельчайшими жестами и движениями, которые могли бы выдать его эмоции. Но ничего, кроме звенящей пустоты на сердце и измотавшего душу чувства несправедливости произошедшего, я так и не увидела ни в померкшем свете прозрачно-льдистых глаз, ни в острых чертах напряженных скул, ни в выпачканной пылью копне спутанных волос. Из легендарного, прославленного героя Капитан Америка превратился в обыкновенного рядового солдата, опустошенного после тяжелого боя. – Тебя сегодня сильно потрепали, – вместо приветствия сипло озвучила я свои мысли. – Выглядишь паршиво.       Удрученно качнув головой, Кэп только устало, согласно хмыкнул, приподняв уголок губ. – Скоро приду в себя. Сыворотка сделает свое дело: через пару часов от ссадин ничего не останется, – безразлично пожал он плечами, сделав в мою сторону несколько кратких, осторожных шагов и с тягуче-завывающим лязгом-скрипом подвинув к себе одиноко отставленный стул. Ловко прокружив его на одной ножке, Стив привычным жестом перекинул ногу через обтянутое облупленной кожей сиденье и, опустившись на самый край, прислонился грудью к спинке, сложив согнутые в локтях руки поверх верхней перекладины и устроив на них подбородок. Желтоватые блики, падавшие от лампы, путались во взъерошенных прядях, горели полумесяцами в хрустально-серых глазах, оттеняли луку правильно очерченных губ. – Как ты? – наконец, произнес он, почти шепотом, щемяще-участливо, с несвойственной для военных людей заботой. – Легче, – искренне ответила я, борясь с настойчивым желанием стереть с лица Роджерса кирпично-бурый кровавый след, тянувшийся размазанной змеевидной полоской от шеи до подбородка. – Работа отвлекла. – Что-нибудь нашла? – невинно полюбопытствовал Кэп, подавшись вперед и заглянув в текст документа, лежащего у меня в руках. Вот что мне ему ответить?... Дыхание резко перехватило, словно кто-то чужой сбил с его с размеренного ритма, выкрал драгоценный воздух из легких. Грудь сдавило металлическим обручем. А в сознании билась дикая, сумасшедшая мысль, что я могла бы всё ему рассказать, показать найденные файлы, поделиться опасениями, обсудить, выложить все, что терзает разум – ведь удержать всё невысказанное внутри отгороженной от мира клетки казалось абсолютно нереальным, невозможным: слова будто сами запросились на язык, умоляя быть сорванными с плотно стиснутых губ. Хотелось в кой-то веки ничего не утаивать, храня тузы и козыри в драных рукавах, а выложить всё, как было: побег из больницы, свою вербовку, невольный договор с Фьюри, чертову папку с кроваво-чернильной подписью «Фаза 2»… Но нельзя. С любым из этих пунктов напрямую было связано слишком много объяснений. Странноватое, гортанное слово «Асгард», некогда означавшее «дом», сейчас же рассыпавшееся на буквы и едва ли дотягивающее до былого понятия Златого мира. Рычаще-отрывистое слово «Эрида», ставшее за эти годы практически бесцветным, беззвучным и абсолютно бессмысленным, как старая собачья кличка. Слова «богиня хаоса», когда-то ласкавшие язык и слух гордым переливом, сегодня стали лишь кривовато выведенной строчкой, выдранной в спешке из пожелтевшей страницы сборника древних мифов и легенд.       До скрипа стиснув зубы, я досадливо выдавила из себя, лживо качая головой: – Нет. Перерыла весь стеллаж, но ничего так и не нашла.       Но Роджерс меня, кажется, даже не услышал, схватившись пальцами за края обложки лежащего у меня в руках дела. Меж светлых бровей залегла недоумевающая морщинка, взгляд намертво приклеился, прицепился к документу, гуляя по строчкам без порядка и разбора, словно те писались по диагонали. – Тень, с тобой точно все в порядке? – с толикой какого-то напряженного, обеспокоенного подозрения уточнил Стив. Я хмуро, неуверенно кивнула, не вполне понимая, откуда взялся подобный вопрос. Вместо ответа Капитан молча указал на папку пальцем. Поежившись и неохотно опустив взгляд на страницу, я в изумлении уставилась на абсолютно непонятные закорючки, лишь отдаленно напоминавшие английский алфавит. Через мгновение до меня дошел прискорбный факт: я держала дело вверх ногами. – Так читать удобней, – с легкой, праздной улыбкой пояснил Роджерс, демонстративно-медленно переворачивая документ, возвращая корявым символам гордый статус латиницы, и, видимо, уже в открытую наслаждаясь невообразимыми трансформациями моего лица. Лучистый, теплый взгляд с удивительно-прозорливой, ярко-сапфировой искоркой мягко скользил по волосам, вискам, скулам, плавно опустился до подбородка, поднялся чуть выше… и словно поцарапался о кожу, как о наждачную бумагу, потемнел и резко замер. Темно-синий обод разводами растекающейся краски подбирался к зрачку, заполоняя радужку индиговыми полосами. Спокойная, расслабленная улыбка слетела с побледневших, искривившихся дугою уст. – Ладно, – с неожиданным энтузиазмом заключил солдат, вскакивая со своего места и до странности нервным жестом облизывая пересохшие губы кончиком языка. – Это… это был последний стеллаж? – не зная, куда теперь деть взгляд, потерянно спросил он, кивая в сторону пустующих пыльных полок. – Последний, – отложив дело, угрюмо подтвердила я, отлипая от стола и скрещивая руки на груди. – Весь архив перебрали, и ни одного упоминания «Мстителей».       И ведь правда. Почти. – Плохо, – глухо констатировал Роджерс, в задумчивости осматривая захламленный стол, трещавшую, помигивающую лампу и невзрачный шкаф с вываливающимися наружу свитками и полураскрученными чертежами. – А это что? – в интересе прищурив просветлевшие глаза, указал он пальцем на верхнюю полку стеллажа. – Ничего, – проглотив всевозможные нелестные эпитеты и откровенные ругательства касательно своего чрезмерного везения и баловницы-Судьбы, под чьим крылом мне посчастливилось родиться, в позорно-судорожной спешке отчеканила я, подлетая к Стиву и загораживая собой ряды полок. – Ничего интересного: я ее уже пролистала. – Я просто взгляну: быть может, ты что-то упустила, – мягко возразил Капитан, настойчиво протягивая руку к верхней полке. – Не надо, – едва ли не рыча и не воя от досады, процедила я, перехватывая мужчину за запястье. – Стив, в папке собраны сведения о зверствах фашистов во времена Второй Мировой. Списки жертв, сухие расчеты, чудовищная статистика концлагерей – я потому ее и убрала подальше, чтобы ты ее не трогал. Пожалуйста, не надо, – взмолилась я, боготворя и проклиная свое сознание за столь бессовестную ложь. Боготворя – за то, что суперсолдата удалось остановить. Проклиная – за потускневшие пепельно-серые глаза, за крепко стиснутые зубы, за тяжелый, горький вздох разочарования и за ноющую, давящую боль в исказившихся, огрубевших чертах. Закусив губу, я позорно отвела взгляд в сторону, не зная, чем прервать затянувшееся молчание, тщетно искала подходящие слова, пока в панике мечущиеся мысли не отвлекло одно странное обстоятельство, замелькавшее где-то на краю сознания предостерегающе мигавшим маячком: пульс Капитана, легко прощупывавшийся через кожу на крепко стиснутом запястье, явно участился, отмеряя мелкими, вибрирующими под моими пальцами ударами заметно ускорившееся сердцебиение. Горе бы не заставило его сердце так рьяно колотиться в груди, на гнев или ярость он, опустошенный, обессиленный, еще физически не был способен… Тогда что это? Страх? Нет – ему просто неоткуда взяться. Предвкушение? На вряд ли, но даже если так, то предвкушение чего?...       Двусмысленность и неловкость ситуации дошла до меня не сразу, напротив, словно издеваясь, дразнила своей ленивой неспешностью умозаключений, пока разум не проколола иглой элементарная, простая мысль, заключавшая в примитивнейшем определении местоположения моего бренного полубожественного тела во времени и пространстве: правая рука, отчаянно стискивающая чужую кисть, была безвольно вскинута вверх, спина – на уровне поясницы и лопаток плотно прижата к твердым полкам стеллажа, за одну из которых я в судороге вцепилась пальцами, а Роджерс, глубоко, размеренно вдыхая и выдыхая душный воздух, склонился надо мною, нависая гигантской тенью, очерченной мутно-желтым, раздробленным песчинками пыли светом лампы. Щепетильное положение.       Вид у бравого солдата был донельзя потерянный, не сказать ошарашенный: обесцвеченные в сумраке глаза были широко распахнуты, смотрели дико, ошеломленно, точно не понимая, что здесь происходит, намеренно избегали, ускользали от прямого взгляда; всё его тело напряглось, будто в преддверии удара; губы плотно сжались. Нервно переступив с ноги на ногу, я, ослабив хватку, осторожно опустила руку, при этом ненароком задев кончиками пальцев ткань на груди мужчины: от легчайшего прикосновения Стив мелко, почти незаметно вздрогнул, как в ознобе, и судорожно сглотнул – было видно, как дернулся в горле кадык и перекатились под футболкой мышцы. – Кхм-кхм, – деликатно прокашлялась я в кулак.       Молниеносно выйдя из состояния ступора, Роджерс отпрянул от меня, отойдя на несколько шагов назад. На щеках проступил едва уловимый румянец (или же всё дело в освещении, и мне просто померещилось?), лежавшая на полке за моей спиной рука взметнулась к затылку, смущенным жестом приглаживая всклокоченные волосы, голова раздосадованно качнулась из стороны в сторону, словно Капитан не мог подобрать нужных слов. – Стив?.. – осторожно позвала я.       Мужчина в ответ только неопределенно махнул рукой, отвернувшись от меня к миниатюрному круглому окну у самого потолка. Окинув Капитана хмурым взглядом, я глубоко вдохнула спертый воздух и подошла обратно ко столу. – Где ты пропадал всё это время? – решив сгладить последствия минувшей неловкости и всё же завязать светскую беседу, спросила я, подхватывая несколько папок и выравнивая стопку ударом о стол. – Беседовал с Фьюри, – неохотно ответил Кэп, скрещивая руки на груди. – Успешно? – беспечно ухмыльнулась я, ставя дела на нижнюю полку стеллажа и пододвигая их к стенке. – Двадцать семь человек погибло, одиннадцать ранено, остальных извлекают из-под обломков, – сухо отрапортовал солдат, с противным хрустом сжав пальцы в кулак. Улыбка тут же стерлась с моего лица, в горле премерзко защекотало – от склизкой горечи на языке меня передернуло – и что-то болезненно-тягучее, тошнотворно-вязкое шевельнулось в груди, с треском скребясь о ребра. Закусив губу, я в бессилии прижалась лбом к деревянной перекладине, вдыхая кисловатый запах старой бумаги. – Мне жаль, – сипло пробормотала я, жмурясь и качая головой.       Пальцев внезапно коснулась болезненная судорога, спазмом свело мышцы рук, кровь пламенем загорелась в венах – видимо, тело решило в очередной раз красноречиво напомнить хозяйке, что ему туго живется без магии. По спине, неприятно раздражая кожу, покатился пот; сознание уплывало куда-то в сторону, картинка перед глазами померкла и накренилась; сердце протестующе дрогнуло, сжалось и неистово заколотилось в груди, отзываясь острой резью с каждым ударом; озноб дрожью пробежал вдоль позвоночника. Зашипев сквозь стиснутые зубы, я лихорадочно схватилась за ворот костюма, сжимая кожаную ткань в кулак. Зрение подводило все сильнее, изображение двоилось, покрывалось рябящими черными точками и бледнело, бледнело, бледнело, смываясь в неразборчивый фон…       Металлическая змейка, свернувшаяся клубком на моей ладони, в тусклом свете магических шаров казалась вьющейся лентой из атласа или шелка; чешуйки на ее теле, обведенные черными линиями и складывающие затейливый, сетчатый узор на тонкой спине, робко блестели на фоне бледной кожи серебром, а прищуренные глаза крошечными изумрудами лукаво переливались, стоило только чуть повернуть руку и поймать в камень, как в призму, белесый луч. Понимание символизма не было одной из моих примечательных черт – на мой вкус в нем было слишком много сентиментальности и слишком мало практического смысла. Однако теперь мне чересчур навязчиво и слепо заместо остро отточенных драгоценных камней мерещилась манящая зелень, а вместо бликов и неживого блеска – яркие, озорные магические всполохи, мерцающие в холодных глазах.       Медленно выдохнув, я на мгновение склонила голову и, ухмыльнувшись краем губ, зажмурила глаза, стараясь прогнать восставший перед взором образ знакомого лица. Пальцы, бесконтрольно сжавшие прохладный металл украшения, приятно кольнуло от магии, а только-только отступившее состояние эйфории ударило по быстро бьющемуся сердцу новой, всепоглощающей волной. Никогда не подумала бы, что радость за кого-то, кроме себя самого, может быть настолько искренней и сильной… Простая, тихая радость приятного события, теплом растекающаяся по венам и отдающаяся сладкой дрожью в теле – столь редкое состояние моей неспокойной души, что я уже успела подзабыть, каково это: испытывать счастье не едкое, косвенное, схожее с садистским, трикстеровским удовлетворением от совершенного проступка, а что-то чистое, легкое и завладевающее всем существом по доброй его воле. Не жар эмоций, не холод бездушия, а настоящее, тлеющее на угольках тепло…       Невнятно прыснув и невольно растянув губы в довольной улыбке, я резковато вскинула подбородок и окинула свои пустующие покои искрящимся взглядом. Я никогда не любила ни роскошь, ни пафос, так что, думаю, нет ничего удивительного в том, что комната была обставлена скромно и без единого яркого пятна золота или другого драгоценного металла: все цвета были приглушенные, темные, начиная с тканей штор у наполовину занавешенного окна и заканчивая балдахином над непомерно широкой для меня двуспальной кроватью. Мебели было мало: никаких кресел, тумбочек или трюмо – простой письменный стол, захламленный исчирканным пергаментом и раскрытыми книгами, полупустой закрытый шкаф из черного дерева с магическим замком-плетением на изогнутых парных ручках и высокое напольное зеркало в деревянной раме овальной формы, приютившееся рядом с тяжелой, увитой узорами дверью. В воздухе, лениво мерцая, покачивались тускло сиявшие шары света, объятые сероватым, туманным ореолом. Сделать их хоть чуточку ярче мне не удавалось: всё же, основываясь на магии тьмы и тени, играть со светом – дело гиблое и, по сути, бесполезное.       С наслаждением потянувшись, расставив руки в стороны, и прогнувшись в спине, я поднялась с кровати и неуверенно подошла к зеркалу, критически оглядывая свое отражение. М-да. С губ тут же сорвалось невнятное фырканье, лицо сморщилось в недовольную гримасу, бровь скептически взметнулась вверх, а на переносице проступили тонкие линии морщинок. Одно слово, всего одно слово, а сколько раздражения и брезгливости… Платье. Легчайшая ткань черного цвета, чередуясь с изумрудными вставками шелка, ровными складками спадала до самого пола, прерываясь разбитыми на многогранники участками темной кожи, эмитировавшей боевой доспех. Талия была перехвачена широким поясом, оттенявшим продолжение затейливого орнамента, плавно переходившего на верхнюю часть платья; по бокам, сужаясь к поясу, виднелись переливы разбитой узорами зелени; длинные рукава были сплошь покрыты большими прямоугольными вырезами, оголявшими локоть, часть плеча и предплечья.       Черт.       Нет, я не была недовольна нарядом – портной, на удивление кропотливо и тщательно выслушав мои объяснения, постарался на славу – но даже тот факт, что платье было мне в пору и сидело идеально, не отменял дикого желания сорвать с себя эту тряпку, переодеться в родной костюм, а потом сжечь груду дорогого материала на костре инквизиции. Я чувствовала себя не просто непривычно, а как-то… незащищено. Слишком тонкая ткань на талии – меж ребер легко можно всадить клинок, слишком длинная юбка – ноги будут путаться в складках при быстром беге, слишком плотно прилегающий к телу шелк и слишком узкие рукава – негде спрятать элементарнейший нож или сворованную мелочь. И подобных «слишком» и «чересчур» было так много, что голова шла кругом от внезапной ограниченности возможностей. Всё равно, что связать руки за спиной или лишить полноценного доступа к кислороду, заставляя пленника дышать через раз.       Однако пара деталей от прежней меня всё же осталась: на шее поблескивала золотая цепочка, на которой висел, перемигиваясь с лучами света, заговоренный денарий, а на левом бедре, под платьем, явственно ощущалась прохлада кинжала, примотанного к ноге куском плотной ткани. Всё же существуют в этом мире вещи, с которыми я добровольно не расстаюсь ни при каких обстоятельствах.       Ухмыльнувшись собственным мыслям, я неохотно подняла взгляд к отражению не тронутого изменениями лица, отмечая тонкую кривую обескровленных губ, изогнутую в знакомом подобии улыбки, и поблескивающий магией огонек в темных глазах. Единственное, что выбивалось из привычных представлений и стандартов внешности – зачесанные на одну сторону волосы, черными волнами спадавшими на плечо; пряди были аккуратно уложены, а у висков отчетливо виднелись ровные тонкие бороздки, оставленные гребнем. Обычно столь пристального внимания прическе не уделялось с моей стороны: не раз выпачканные в пыли, крови и грязи волосы распускались только по ночам, постоянно путались, грубо прочесывались и на целый день закалывались кинжалом во избежание неудобств в ни на секунду ни замедлявшей свой бег жизни. Выросшая на улице, я в первую очередь ценила практичность и удобство в одежде, заботясь о своем внешнем виде не многим больше, чем о собственных манерах. Растрепанная после боя или сна, с неровно подстриженными концами, с частично выгоревшими в походе (от долгого пребывания на палящем солнце Муспельхейма) прядями, я разительным образом отличалась от идеально выправленных, надушенных, пропитанных изысканностью придворных дам и даже единственной бравой воительницы Сиф, которая, несмотря на свой исконно мужской круг общения и соответствующие повадки и интересы, следила за собой столь ревностно, полировала доспехи так тщательно, а волосы зализывала в ровный конский хвост с таким усердием, что, казалось, ежечасно ожидала предназначенной ей роковой встречи с принцем на белом коне. Я приглушенно фыркнула: своего принца валькирия встретила уже давным-давно, многие столетия назад, и свое боевое, не по меру храброе, отверженное сердце продала ему за бесценок, ежели не задаром; вот только громовержец, могучий Тор, по необъяснимым причинам не замечал ни единого ее взгляда, слова, намека, ясного, как свет Звезд (или же, что для него нехарактерно, лишь притворялся, что не замечал).       Вздохнув и кинув беглый взгляд на заколдованные песочные часы, мирно отсчитывающие минуты на моем столе, я медленно разомкнула сжатую ладонь и подняла ее до уровня плеча, в зеркале разглядывая, как играют блики на узорчатой спинке змеи. Быстро прошептав слова заклинания, прозвучавшие в тишине неразборчивым, гортанным шипением, я почувствовала, как тепло магии плавно перетекает к кончикам пальцев и током пробегает выше, к неподвижной фигурке, окутывая ее нитями теней. Связь резко оборвалась, энергия потухла, и рептилия, по негласной команде своего кукловода, вздрогнула всем телом, точно отряхиваясь от остатков сна, и прогнулась буквой «S», угрожающе зашипев и шире приоткрыв зубастую пасть. Я недовольно поцокала на нее языком, как мать отчитывая дочь за невоспитанное, невежливое поведение, и та, покорно спрятав раскрытый капюшон и сомкнув челюсти, сползла к краю ладони, сверкнув серебристой чешуей и обвив мой указательный палец хвостом. Удовлетворенно ухмыльнувшись, я невесомо провела кончиком пальца по голове змеи (из-за чего глаза-изумруды тут же довольно прищурились, а меж миниатюрных клыков мелькнул раздвоенный язык) и поднесла руку к своей шее. По последующему приказу, рептилия, моргнув, лентой соскользнула мне на ухо, продевая загнутый фигурным полукольцом хвост в проколотую мочку, а металлическую мордочку свесив с завитка. Последний раз неловко поворочавшись на месте, точно устраиваясь на подушке, змейка приоткрыла пасть, обнажая клыки, раздула увитый узором капюшон и застыла, вновь превратившись в бездушную скульптурку.       Подмигнув собственному отражению и спрятав под платье заговоренный денарий, я крепче завязала узел висевшего на поясе свитка, в последний раз окинула черно-зеленое платье скептическим взглядом и вышла из покоев, напоследок громко щелкнув пальцами и погасив парящие у потолка шары. – Тень, – глухо, отдаленно, как сквозь толщу воды, прошелестел обеспокоенный голос, пробиваясь, просачиваясь чередою неразборчивых звуков в шум сбитого дыхания и сердцебиения, заглушившего весь остальной мир. – Тень! – позвали уже громче, отчетливей, ближе; чья-то рука крепко схватила меня за плечо, встряхивая и возвращая к реальности. – В чем дело?       Гудение в ушах резко оборвалось, точно по щелчку пальцев; давление, тяжким грузом ложившееся на плечи, пропало, и к миру постепенно стали возвращаться былые краски и цвета. – Ни в чем… – прокашлявшись, выдавила я, не без злости и раздражения приходя в себя – безмагическое существование с каждым днем становилось все более отвратительно-привычным, обыденным, и каждый примитивнейший, панический позыв изголодавшегося сердца воспринимался все болезненнее и острее.– Всё в порядке, – голос хрипел, в горле было сухо, язык еле-еле ворочался во рту, – Здесь просто очень душно, – холодно отозвалась я, грубовато-нервным жестом стряхивая чужую ладонь со своего плеча.       Роджерс беззвучно шевельнул губами, точно пробуя на вкус какую-то фразу, и кинул хмурый взгляд в сторону крохотного темного окна. – В таком случае, – тихо начал он. – Как насчет небольшой прогулки по Нью-Йорку? – неуверенно предложил мужчина, оборачиваясь ко мне и улыбаясь самым краем губ. Тепло, открыто, так по-светлому просто и прямо; вопросительно-робко вскинув бровь, из-за чего на лбу проявилось несколько складчатых морщинок. – Уже поздно, – с досадой покачала я головой. – Нас никто не выпустит. – А мы разве будем спрашивать разрешения?       Несколько раз удостоверившись, что правильно разобрала ответ, я буквально поперхнулась воздухом, в недоумении и изумлении смотря на невинно-спокойное лицо суперсолдата. – Что я вижу? – ехидно растягивая гласные, пропела я, пряча довольную улыбку. – Мистер Порядочность хочет нарушить правило? Нехорошо, Роджерс, нехорошо, – в ласковой укоризне поцокала я языком. – Я уже нарушал приказы, – мягко возразил Капитан. – Когда же? – Когда считал их несправедливыми, – просто ответил он, безразлично пожимая плечами и отворачиваясь к выходу на лестницу. – Ты идешь или нет? – с лукаво-хрустальной искоркой в небесно-голубых глазах полюбопытствовал Стив, повернув пузатую ручку и приоткрыв дверь. Я только молча закатила глаза и, озорно прищурившись, с ухмылкой проскользнула в образовавшийся проем. Примечания: * Вакх или Бахус, называемый иногда греками Дионисом, а римлянами Либером, - бог плодоносящих сил земли, виноградарства и виноделия. **Ансуз – руна, дословно означающая "уста", обычно указывает на произнесенное слово, принятие совета или приобретение мудрости. В перевернутом состоянии, однако, она указывает на хитрость, ложь и обман. «Просто, как перевернутая ансуз» - дословно, «так же просто, как солгать». *** №196 309 – жалкое подобие пасхалки или отсылки. В сентябре (в девятом месяце, то бишь) 1963 года вышел комикс The Avengers #1, где впервые появилась элитная команда супергероев, созданная писателем Стэном Ли и художником Джеком Кирби.