Хроники молодого Арчибальда

- Живее! Пошевеливайтесь! Мы должны были выехать из города еще час назад! Жалованье урежу, бездельники! Проклятье, так и знал, что не стоит связываться c этими гражданскими... - неустанно бранился Урдалак на шныряющих туда-сюда минипутов, занимающихся перетаскиванием бочек в повозки.       По наводке уважаемого крота Миро он подрядил бригаду грузчиков загрузить фургоны бочками с медом, которые минипуты собирались отвезти на обмен дружественному племени охотников. Все пошло не как планировалось: накануне предстоящей работы бригада здорово нализалась на празднике в честь прибытия гостей с поверхности, проспала и явилась на работу в неполном составе, в связи с чем порушила Урдалаку все планы и теперь вполне заслуженно получала от него в свой адрес ругань и угрозы.       Оперевшись спиной на повозку (большую телегу с высоким каркасом из обручей, на которые натягивалось полотнище - специально выделанный гибкий древесный лист), Урдалак нервно постукивал от нетерпения жестяным сапогом по брусчатке, временами кидая косые взгляды то на миниатюрные песочные часы в своей руке, то на ползущих со скоростью улитки недобросовестных грузчиков.       А вот прямо на него вышли двое – оба низкорослые кадры. Бочка, которую они тянули, каждый в разную сторону, высотой могла соперничать с их собственным ростом. Глаза минипутов нездорово блестели и слезились - явная улика в пользу того, что кое-кто вчерашним вечерком перебрал мескаля. Потные и раскрасневшиеся от натуги работяги, шатаясь, волокли груз, впрочем, без особенного рвения, чем вызвали у Урдалака страшное раздражение. Он не удержался и вспылил: - Ну что вы вошкаетесь, подлецы? Долго мне еще ждать? Сколько на складе осталось бочек?!       От резкого крика один из грузчиков вздрогнул всем телом и, очевидно, совершенно неожиданно для самого себя выпустил конец бочки из рук. Та шмякнулась о брусчатку с хрюкающим звуком, и дно ее треснуло. Выронивший груз разиня тупо уставился на медленно вытекающую из пробоины густую янтарно жижу, источавшую сладкий аромат. Второй грузчик оказался не только психологически более стоек, чем его товарищ, но и сообразительнее. Он не стал дожидаться дальнейшей реакции начальника и дал стрекача. - Экий болван! Что ты наделал?! - Урдалак в ярости сжал песочные часы в могучем кулаке, обратив их в пыль. - Я н-н-ненарочно... - Заткнись, дурень! Отвечай мне, сколько еще осталось бочек? - Я н-не с-считал, ваше превосходительство... - промямлил этот сельский дурачок, продолжая таращиться на мёд, который образовал уже целую лужу. Нечего и думать было, чтобы собрать его: он смешался с пылью и грязью и был, таким образом, безнадежно испорчен. - Что за кретин?! Убирайся с глаз долой, пока не раздавил! - в подтверждение своих слов Урдалак шагнул вперед, замахнувшись от плеча рукой. Минипут сперва в страхе попятился, а затем решил все-таки не искушать судьбу и повторил подвиг своего прыткого напарника - дал деру что есть мочи. - Чтобы еще раз я связался с этими пьяницами! Хорошую же услугу оказал мне Миро! – командующий королевской гвардии повернулся к высокому стражнику, что стоял рядом, лениво облокотившись на свой бердыш. – Следовало бы вас впрячь в работу! Давно бы уже тогда были за пределами деревни, да и платить не пришлось бы проклятым прощелыгам. Что скажешь?       Торговая миссия на Третий континент имела большое значение. Обоз из десятка крытых фургонов должны были сопровождать два десятка королевских стражников. Это не считая самого Урдалака. Все они, быстро смекнув, что до отъезда еще долго, временно отошли "покурить". Чего ради стоять здесь битый час, как болванчики, когда время идет, а воз и ныне там, как говорится (в данной ситуации буквально)? Помимо командира гвардии у сиротливо стоявших повозок остался самый сварливый и ленивый из тех двух десятков - то был уже известный читателю Такташ. - Да ну, начальник, - вяло отозвался он, щуря левый глаз. - Не дело это, королевскому гвардейцу бочки на горбу тащить. - Так а вы все равно ничего не делаете! Это, во-первых. Во-вторых, как стоишь, балда? Встань прямо, когда с тобой говорю. И, в-третьих, не начальник, а товарищ командир королевской гвардии! - Есть, товарищ командир королевской гвардии! Есть - встать прямо! - Такташ подчеркнуто неторопливо повиновался. - К слову о бочках - они полное барахло. Видал, как эта лопнула, точно переспелый крыжовник? Не знаешь, часом, кто их выделывал? - Они потому и ненадежные, что сделаны из скрученных сушёных листьев да по устаревшей технологии. Сейчас все прошаренные спецы давно из просмоленной коры их мастерят. А насчет того, кто выделывает... Как не знать кто? Фима-Бондарь их состряпал. - Расстрелять Фиму-Бондаря! То есть, тьфу, чего говорю то... Уволить Фиму, всыпать плетей и лишить платы за работу! Сделал говно - пусть отвечает теперь. - Так уж все давно ему уплочено. - Ну, так отобрать! Это, во-первых. А во-вторых, правильно говорить не "уплочено", а "уплачено". Понял, ротозей? - Ну, уплачено, так уплачено. Черт с ним, - мрачно буркнул Такташ. Урдалаку такой настрой не понравился. - Знаешь, Такташ, я тебе никогда этого не говорил, но ты все-таки редкостный урод. Кроме шуток. Если бы все мои молодцы были бы такими же непроходимыми тупицами и лодырями, как ты, то я, дабы не командовать вами, предпочел бы родиться на свет дикарем-охотником. С одной стороны, тебя я даже уважаю: ты никогда для карьеры и выслуги ради не подлизывал мне попец – только этого мало! С другой стороны - такой бестолковой гниды, вроде тебя, еще поискать надо. - Я очень хитрый, - заметил Такташ, по всей видимости, ничуть не обидевшись на слова командира. Урдалак покачал головой. - Наглый ты - вот что! А ведь твой старший брат Сальвин совсем не такой. Он ни чета тебе - и сам по себе парень толковый и боец отличный. - Старший! Как же! Он родился раньше меня всего на восемь минут, - злобно прорычал Такташ; только сравнение с братом не в лучшую для него сторону могло по-настоящему взбесить стражника. - А вот это совершенно не важно, - усмехнулся Урдалак. - Старшим можно быть не только по возрасту, но и по уму и в особенности по поступкам. - Морган идет, - Такташ неопределенно мотнул головой, в тайне видимо радуясь, что появилась возможность уйти от скользкой темы.       В самом деле. На горизонте появилась пусть и невысокая, но коренастая фигура Моргана - друга детства Урдалака. Он уверенно шагал прямиком к ним: сапоги ровно стучали по брусчатке. «Какого черта ему нужно? Я ведь все уже доходчиво объяснил», - с досадой подумал Урдалак.       Морган был облачен в свой привычный штатский костюм, поверх которого он зачем-то надел воронёный панцирь-кирасу и вдобавок прицепил к поясу саблю. Его сабля, кстати говоря, заслуживала особого внимания, так что не будет лишним быстренько описать внешний, так сказать, «облик» оружия. Ее клинок с односторонней заточкой был слабо изогнут - почти прямой - что придавало сабле сходство с японской катаной. Пожалуй, единственным заметным отличием от нее были пилообразные зубья на обухе. Как и кираса, клинок был заворонен. Эфес вырезан из тщательно отбеленной кости и украшен причудливой резьбой. Как у большинства классических рыцарских мечей, рукоять и гарда оружия были прямые, что чисто внешне роднило его больше с мечом, нежели с саблей. - Приветствую, Морган! - нарочито жизнерадостно окликнул его Урдалак. Тот в ответ кивнул: сначала своему другу, а затем и Такташу. В первом случае, чуть даже поклонившись. Он вообще был неразговорчив этот Морган, а внешне так и вовсе совершенно невозмутим, однако Урдалак слишком хорошо его знал, поэтому мельком брошенного взгляда было достаточно, чтобы почувствовать в молчании и прочитать в непроницаемом каменном лице нехорошее настроение товарища. - Вот что, Такташ, сходи-ка погуляй, заодно приведи остальных наших. Чую, скоро мы все-таки сдвинемся с этой чертовой стоянки, будь она неладна, как и сегодняшний день.       Стражник неохотно повиновался, судя по тому, как часто он оглядывался, ковыляя разыскивать сослуживцев, ему страстно хотелось подслушать разговор. Когда он отошел достаточно далеко, Морган заговорил. - Я пришел просить. - Я догадался, - сухо ответил Урдалак. Морган вопросительно изогнул бровь: - И о цели догадался? - Безусловно догадался, но нам нечего здесь обсуждать, мне казалось я однажды подробно обрисовал тебе ситуацию. Странно, что ты пытаешься меня увещевать, на тебя это не слишком похоже... - Так значит нет? - перебил его ледяным тоном Морган. - Это значит нет.       Помолчали. Низкорослый крепкий Морган с бесстрастным выражением лица разглядывал из под полуопущенных неподвижных век жестяные сапоги Урдалака, словно рассчитывал там что-то интересное увидеть. Урдалак молчал, глядя куда-то вверх и заложив руки за спину, не зная куда их девать. Чувство жалости боролось в нем с все нарастающим раздражением. В присутствии Моргана он чувствовал себя неуютно. Урдалак очень не любил этого чувства "неуюта" и обычно готов был любыми способами избавиться от причин его вызывавших. В данном случае – от своего друга.       Каменное лицо Моргана пугало и действовало на нервы. Они были давними друзьями. Морган был простолюдином, но это ничуть не помешало ему крепко сдружиться с Урдалаком. Даже появившийся с возрастом налет тщеславия и высокомерия у Урдалака не оградил его от этой дружбы, тогда как он порвал с большинством своих прежних друзей детства.       И все-таки они были слишком разные, и если в детстве и отрочестве это не вызывало никаких проблем, то со временем разница стала ощущаться слишком явно: они продолжали общаться, но больше по инерции.       Урдалак был юношей благородных кровей, огромного роста, при этом статный, красивый, энергичный, везде развивающий активную деятельность. Морган же был совершенно другого склада: простолюдин, приземистый, малоподвижный (почти что тюфяк) и флегматичный до мозга костей.       Его лицо и глаза ровным счетом ничего не выражали. А как он мог выразительно молчать! Не произнеся ни единого слова, этот минипут при желании мог заставить окружающих кожей чувствовать его настрой или мнение о каком-либо предмете. Да впрочем, и просто молчать был мастер: никто не мог пробиться к его мыслям и эмоциям, если он не хотел никого в себя пускать. Никто, кроме Урдалака. Некоторые весельчаки, нервно хихикая и оглядываясь ежесекундно по сторонам, шутили, дескать, Морган своим молчанием заглядывает окружающим в душу и высасывает ее. В любой шутке есть доля правды. Поначалу все считали, что Урдалаку приятно держать рядом с собой такого кадра, дабы выгодно отличаться в глазах остальных на его фоне, но это было совсем не так. Мало кто подозревал об обратной стороне медали - Урдалак откровенно побаивался Моргана и именовал его "сущим дьяволом". Долго он терпеть Моргана не мог: его грозная молчаливость была пугающе враждебна ко всем без исключения.       Ну, сильно уж отвлеклись от повествования. Вернемся… - Перестань, - поморщился Урдалак после почти минутного молчания. - Ты знаешь, как это действует на других?       Морган мгновенно вышел из оцепенения, быстро поднял окаменелый взгляд, его лицо на какую-то долю секунды свело злобной судорогой. - Ты возишься с ними как с маленькими детьми, таскаешь их всюду за собой, пестуешь – и все это ради глупой мальчишеской бравады! Ради сиюминутной жалкой и эгоистичной прихоти! Тебе так хочется пустить пыль в глаза охотникам и прочей сволоте своей "непобедимой" гвардией, что ты готов окружить себя любым ничтожеством, если ему только посчастливилось родиться в семье, генетически предрасположенной к тому, чтобы все дети вырастали в здоровых трехмиллиметровых лбов! А я ведь лучше большинства из них, но нет - я, точно сопляк, должен сидеть в городе сиднем, пока ты решаешь все внешние проблемы. А все почему? Потому что мне не повезло родиться долговязым жлобом! - Это все, что ты имел мне сообщить? - подражая знаменитому «моргановскому» ледяному тону, спросил Урдалак, глядя на перекосившееся от злобы лицо Моргана. - Знаешь, а ведь так ты мне нравишься больше: сразу вспоминаются счастливые детские годы, когда мы с тобой не были такими врединами и беззаботно ползали в песочнице. Тебе отнюдь не помешает почаще говорить вслух все, что думаешь - окружающие будут лучше к тебе относится. Ах да, я ведь тоже, как ты изволил выразиться, долговязый жлоб. - А я и не девка, чтобы нравиться. Хватит этих игр в слова, - процедил Морган. – Что касается «жлоба» - тебе ли не знать, что в твой адрес это замечание не относилось. - Ах, Морган, мой старый друг, тебе известно, что ты сущий дьявол? Когда-нибудь ты станешь либо великим героем, либо злодеем, поражающим своей жестокостью умы масс, - оскалился Урдалак, но тут же снова посерьезнел. - Я понимаю твое недовольство, но и ты должен понять меня: мы должны предстать перед охотниками в лучшем свете. Наша военная сила должна внушать уважение. Какой из тебя гвардеец с таким-то ростом?! Не смей просить меня об этом! Даже заикаться! В конце концов, не забывай, что мы с тобой не ровня. - Мечом я владею не хуже тебя, - усмехнулся Морган уголком рта. При всей своей надменности Урдалак прежде никогда так прямо с ним не говорил о том, насколько он выше его стоит по положению. - Не все решает меч. Есть вещи несоизмеримо могущественнее обыкновенной живой силы и оружия, и вот тут-то между нами пропасть. - Мы сейчас вконец поссоримся, - мрачно заметил Морган. - Извини. В самом деле извини. Искренне говорю тебе. Не так уж и много у меня настоящих верных друзей, чтобы я мог позволить себе такую роскошь как хорошую ссору. Фактически, ты единственный. И это не лесть. Пойми, балбесина, ты нужен мне здесь. Я отправляюсь хоть и в важный с деловой точки зрения, но абсолютно бесславный поход. Сам знаешь, обменять несколько бочек мёда да немного постращать охотников своей военной мощью, дабы помнили, с кем имеют дело. Ночью уже вернемся: какой славы ты здесь ожидаешь? - Быть может я просто хотел взглянуть на твою невесту. О ней ты отчего-то не помянул. - Я забираю ее сегодня оттуда. У тебя в наличии будет миллион возможностей поглазеть на нее уже здесь. Для этого не надо тащиться в такую дырищу, как Третий континент, - издал какой-то грустный смешок Урдалак.       Тема свадьбы Урдалака раньше была для Моргана табу, но раз уж они так сегодня разговорились да разоткровенничались … Не грех и кое-что разузнать. - Не слышу радости в голосе. Рано или поздно тебе все равно пришлось бы жениться. Может ты и молод, но по меркам жениха ты уже почти старик! Она не такая уж и плохая пара, я считаю. Дочь вождя. - Дочь одного из вождей, - поморщился Урдалак, эти разговоры были для него настоящей зубной болью. – Не самого главного и к тому же ныне покойного. - Она тебе не нравится, стало быть? - Слушай, отстань от меня! – прорычал Урдалак. – Тебя это не касается! И вообще, дорогой друг, шел бы ты отсюда – кажется, тебе было поручено тренировать бойцов для регулярной армии? Вот и займись этим.       Морган неодобрительно покачал головой. - Да я-то уж займусь, будь уверен. Только ты сам себе противоречишь… Пасечник наш ведь с вами-то небось едет? - А ты, друг ситный, мне пасечником в нос не тыкай! У него там своя задача. И если уж на то пошло, он вообще какого-то непонятного происхождения – не фига не минипут, хоть и выглядит заурядно! - Ох-хо-хо-хо-хо, и очень даже я минипут, - вдруг раздался сочный бас откуда-то из недр повозки, рядом с которой стоял Урдалак.       Командующий королевской гвардией резко обернулся и увидел, как из «внутренностей» фургона показалась ехидная мефистофельская физиономия пасечника. - Мать твою! Это ведь никак сам пасечник Щюкайло! Ты что тут делаешь, едрить тебя в корень?! Подслушиваешь небось, проныра?       Тот, судя по выражению лица, отнюдь не был смущен нападками на себя. - Ох-хо-хо-хо, никак нет, лорд Урдалак, я просто забрался сюда пересчитать бочки. Вы интересовались, сколько осталось принести? Я скажу: надо еще десять – как раз на два последних фургона. А подслушал я вас совершенно случайно, уж не обессудьте… Да, и зовут меня не Щюкайло, а Щукарь. - Раздавил бы тебя, Щегол, да уж больно ты полезен для нашего народа, - погрозил кулаком Урдалак, нарочно обозвав и в этот раз его неправильно. – Ступай, проверь: во все ли повозки впряжены гамули.       Щукарь послушно выполз и пошел исполнять приказ, хотя по совести говоря, был не обязан подчиняться, так как не был военным. - Вообще-то у меня еще одна просьба, - внезапно каркнул Морган. - Слушаю тебя, - внутренне напрягаясь, кивнул Урдалак. - Не напрягайся, это вовсе не то, о чем ты можешь подумать, - криво усмехнулся минипут, как бы искусственно окидывая взглядом пространство и тут внезапно выпалил вкрадчивым голосом. - Кажется... Я не вижу здесь старика Хинкласа? - Издеваешься? Да ты и не можешь его видеть, потому что нас здесь всего двое, - мрачно отозвался Урдалак, недовольный поворотом направления беседы. - Не заговаривай мне зубы: я обогнал его по пути. Старик, шаркая, тащился сюда с каким-то свертком. Если бы не задержка, вы с обозом давно уже вышли бы за пределы города. Скажи мне: как так вышло, что твой престарелый, но исключительно пунктуальный слуга так сюда спешит, хотя запросто мог бы ничего здесь не застать? - Больно умный ты, - сердито скривился Урдалак. - Ладно, твоя взяла. Если угодно, ты раскусил меня: я не хотел везти старика с собой, поэтому нарочно назвал ему не то время отъезда... И никогда впредь не буду брать его... Нет, не по той причине что и тебя - просто дед стал мне обузой: ему бы дома сидеть и следить за хозяйством, а он все норовит хвостом гнаться за мной, даром что с него уже песок сыплется. - Тебе следовало бы поговорить с ним начистоту и все объяснить, а то нехорошо получается. Ты еще пожалеешь о своем решении. Возьми уж его сегодня в поход, раз не берешь меня. - Ну, нет! - Урдалак склонил голову набок, презрительно глядя на Моргана. – Что, для тебя это так важно? Сговорились что ли нервы мне мотать все утро? - Тебе известно: он мой дальний родственник. Мой отец хорошо ладил с ним. - Это не повод, чтобы выгораживать передо мной всякую древнюю рухлядь, вроде Дуста. Мне до смерти надоело, что стражники за глаза постоянно его подъелдыкивают, а я ничего с этим не могу поделать. Между прочим, это отражается и на моей репутации! - А ты как думал? Он ведь тебя младенцем помнит. У дедка Хинкласа только и осталось в жизни, что служить, а ты хочешь его и этого лишить. Как пить дать замрет он, если будет все время дома сидеть. - Не лечи меня, Морган! - Урдалак предупреждающе погрозил другу пальцем. - Если уж на то пошло, то ему и без того недолго осталось трепыхаться. Ты слыхал, как скверно он кашляет? А я ведь говорил... – он оборвался на полуслове. - От черт! А вот и дед плетется, легок на помине. - Масса Урдалак! Хвала Богине Леса, я успел добраться! - старческим дребезжащим голосом окликнул старик Дуст хозяина и затяжно закашлялся. - Вы забыли свой шлем, я принес его!       Шаркающей медленной походкой старик доковылял до хозяина и протянул ему куполообразный большой шлем с подвижными бронзовыми нащёчниками. Морган многозначительно посмотрел на Урдалака: в его взгляде читалось одновременно и самодовольство и укор, мол, а я говорил, что так оно и будет. Урдалак отвернулся от него, чтобы не чувствовать на себе этого взгляда и тяжело вздохнул, предвидя неприятный разговор. - Что-то не так? Почему так смотрите, масса? - осторожно спросил Дуст, все еще держа перед хозяином шлем. - Я захватил еще еды в дорогу... - Кхм, вот что, Хинклас, я тут решил… - на мгновение замешкался, а затем выпалил. - Ты никуда не едешь.       На сухом как пергамент изможденном лице старика возникло по-детски растерянное выражение. - Почему не еду, масса? Я всегда сопровождаю вас во всех походах, - выцветшие от почтенного возраста глаза старца совсем потускнели. - Нечего тебе там делать, ты и без того уже старый, чтобы бросаться в любое путешествие. Ночью мы уже вернемся назад, чего тебя зря беспокоить, - Урдалак беспокойно обернулся назад на шум, наблюдая, как возвращаются, гремя доспехами, стражники. - Короче, ступай домой и отнеси назад свою снедь. Дуст пребывал в полнейшей растерянности. До него смысл слов доходил с трудом – так дико и непривычно это звучало. - Так возьмите хоть шлем... - Да на что мне это железо? Мы едем торговать, а не воевать. Ну, я еще за нелюбимой невестой, - неестественно весело произнес Урдалак. - Эй, Такташ! Тащи сюда мою новую крутую шляпу!       Стражник что-то буркнул в ответ и нырнул в глубины первой повозки, через несколько секунд он появился, держа в руках высокий головной убор главнокомандующего, который Урдалак заказал специально для себя. Это была высокая шапка из черного бархата в форме усеченного конуса (а хотя фактически почитай что и почти цилиндр) с вышитым серебром сложным узором и крупным сапфиром посредине. Урдалак выхватил из рук Такташа головной убор и быстрым движением нахлобучил ее себе на репу с довольным видом. - Хорошо. Тогда я в другой раз... - слабым голосом произнес старый слуга. - Нет, Хинклас, другого раза уже не будет. Ты понял меня? - строго спросил Урдалак. - Я понял, - еще тише сказал старик, сгорбившись так сильно, что, казалось, вот-вот переломится надвое, точно соломинка. - Ну, вот и славно. А Морган тебя проводит. Ведь проводит же, верно? - голос Урдалака, обращенный к другу, включал в себя металлические нотки, что ясно давало понять - это приказ. Отказаться нельзя.       Морган невозмутимо кивнул, принял из рук старика ненужный шлем и сверток с харчами, дабы тому было сподручнее, и увлек его за собой. Навстречу им из-за угла вышла целая колонна грузчиков, которая несла последнюю партию злосчастных бочек с мёдом. На этот раз обошлось без происшествий, и бригада погрузила груз в оставшиеся пустыми повозки. - Хорошо, выезжаем! Седлай верблядей, впрягай гамулей! - Урдалак хлопнул в ладоши. - Из гражданских все здесь, кто собирался с нами ехать? - Щукарь на месте, а Дока сказал, что будет со своей телегой ждать у ворот, - отозвался кто-то из стражников. - Дока? Это тот пронырливый разносчик-коробейник, который всех регулярно накалывает? Ему-то что здесь надо? - Он уже не коробейник. Поднялся парень: содержит теперь бакалейную лавку, а право ехать с нами ему выписал лично уважаемый Миро, причем не просто так, а на правах маркитанта при армии. Поговаривают, что он останавливаться на достигнутом не собирается и теперь метит в военные интенданты! - опять выкрикнул "всезнайка" из числа стражников. - Хрен ему, а не место интенданта! - рявкнул Урдалак, - Надо будет очень серьезно поговорить с Миро: пусть впредь внимательно выписывает грамоты, а не кому попало. Ну, а те пришельцы с поверхности? Как их там... Шеттерхэнд, Арчибальд и сотоварищи? Они вроде как тоже просились с нами? - Так-то оно так, да только вчера они так нажрались на празднике, что теперь отсыпаются, протянув ноги на уютных кроватках. А тот, что Арчибальд и тот, что Шеттерхэнд ко всему прочему еще умудрились сгонять в колонию весёлоребятушек и там оттопыриться в тамошних шинках. Смотритель Тогрул лично видел, как шинкарь Гурундук поил их в своем «Бухло-Shop'е» терпкой кактусовой настойкой! - Вот ведь алконавты! - выругался Урдалак. – Еще и свалили с праздника! Как будто наши производители напоить как следуют не могут! Нехай дрыхнут, а мы выдвигаемся! Стройся!       Стражники вскочили в седла своих верблядей и повели караван. Да, к слову сказать, что же это за зверь такой верблядь и с чем его, как говорится, едят. Любой цивилизованный человек, глядя на это животное через лупу (а лучше того – через микроскоп), сразу отметил бы его сходство сразу с двумя знакомыми видами: с лошадью и верблюдом.       Причем сходства было больше именно с лошадью, ибо туловище было почти лошадиное. Мохнатые шкуры чаще оказывались песочного цвета, но были и черные и даже рыжие. От верблюда зверь унаследовал горбы (правда, малюсенькие) и совершенно верблюжью голову, а также небезызвестную верблюжью любовь к агрессивному плеванию. Использовали их, главным образом, в качестве личного транспорта, так как звери славились своей скоростью и мобильностью. В качестве битюгов их почти никогда не заставляли работать - для этого хватало могучих и выносливых гамулей с пауками и прочих прирученных насекомых. Специально для королевских гвардейцев была выведена особая порода боевых верблядей, которые превышали размером обычных особей почти вдвое, благодаря чему даже здоровые амбалы-стражники могли управлять ими вполне свободно и не цеплять землю сапогами.       Колонна скоро добралась до центральных ворот, ведущих по подземному туннелю на поверхность. Ворота были сделаны на совесть – крепкие, большие, красивые. У них стояли двое и меж собой разговаривали: высокий стражник с бердышом и невыразительный низкий минипут. Рядом принадлежащий ему убогонький дилижанс, в который был запряжен седогривый паук. Минипутом был несомненно вышеупомянутый Дока, а стражника звали Сальвин - и это был брат-близнец Такташа. Внимательный читатель возможно помнит, что раньше Сальвин (а заодно и втихаря подменявший его иногда Такташ) дежурил много лун подряд у Ворот Перехода. Да вот буквально вчера Урдалаку неожиданно вздумалось произвести перестановку среди часовых-гвардейцев и он поставил Сальвина к центральным вратам - сменил шило на мыло, иначе говоря.       Стражник не без труда отворил тяжелые ворота. Пока обоз проходил через них, маркитант Дока равнодушно поглядывал на шедших, после чего вышел последним. Ворота захлопнулись.

***

      Солнце уже высоко поднялось и осветило золотистыми лучами лагерь охотников с Третьего континента. Его обитатели к этому часу успевали уже переделать много дел – важных и не очень.       Лучи солнца проникли в каменную комнатку, выдолбленную в большой глыбе камня, и, коснувшись лица спящей девушки, защекотали ей нос. Канин чихнула – и проснулась. Несколько секунд, еще находясь в полудремотном состоянии, и, чуть приоткрыв рот, словно пытаясь понять кто она и где находится, она бессмысленно смотрела в нависшей над ней гладко отшлифованный потолок. Знакомая для всех нас ситуация, не правда ли? Это длилось недолго. Действительность уколола и неумолимо обрушилась на нее: Канин вспомнила, что ей сегодня предстояло сделать. Ночью она долго ворочалась в постели и не могла уснуть, тяжко вздыхая, переворачивалась то с одного бока, то с другого. Она окончательно измяла постель, а одеяло не смотря на то, что ночью в общем-то всегда было прохладно, умудрилось взмокнуть, точно она страдала от жары (по сути так и было, но в другом смысле). Подушка была так горяча, что если на нее плюнуть, она верно бы зашипела, а от слюны поднялся бы сублимированный пар. В конце концов, она уснула уже глубокой ночью с тяжелой думой и с ней же проснулась. Приятного мало, а тут еще солнце словно издевается и нарочно пускает ей в комнату веселых пляшущих на стене солнечных зайчиков. Вот ведь верно говорят, что миру нет дела до вашего горя: например, родственник помер, а на улице солнце, жара, ребятишки веселятся. "Доброе утро, Канин, - тихонько сказала она сама себе (независимо от погоды и собственного настроения всегда желала себе доброго утра). – Ты помнишь, какой сегодня день?"       Она, конечно, помнила. Такое разве забудешь. Сегодня ей предстояло покинуть родной дом и переехать жить на Первый континент - к минипутам. Да не просто переехать, а к самому желанному жениху Первого - самому лорду Урдалаку. С трудом верится…       Ее, в общем-то, роскошные длинные волосы бирюзового цвета свалялись и рассыпались на подушке неопрятными космами. - Хорошо, что я сейчас сама себя не вижу. Должно быть та еще лахудра.       Канин приняла положение сидя в постели, откинула промокшее от жары покрывало (утром оно сильно нагревалось, высокая влажность климата тоже играла здесь свою роль), небрежно поправила сползшую с плеча бретельку ночной сорочки и задумалась.       Днем должен приехать Урдалак… Как, уже днем? А она столько времени тут валяется! Ну, с ума спрыгнуть можно! Да хотя какая, впрочем, разница, кого пытается обмануть? Она раньше полудня никогда и не вставала. Но все-таки себя мысленно поругала, мол, негоже последний день на Третьем провести в постели. Она так срослась с этим местом, не смотря ни на что…       Как обычно ожидается его прибытие с помпой и при полном параде триумфатора. Любит он театрализованные представления. Урдалак был безусловно красив. Даже чертовски. Она бы покривила душой, если бы сказала, что он ей совершенно не нравится (да ей никто из женщин все равно бы не поверил, решив, что она выделывается, ага). А если еще и фантазия разыграется, и воображение начнет рисовать в сознании самые пикантные и интимные моменты, то просто у-у-ух! Вообще кончить можно. Аж глаза пеленой застилает, ноги не держат – настолько сладко… Тьфу, то есть нет, конечно, ничего такого честно-пречестно! Ай, ладно… уже проговорилась.       И все-таки Канин не любила его. Почему? Одному великому духу известно. Она предполагала, как ей завидовали бы и минипутские красавицы и охотницы-сородичи, но самой ей не казалось, что этот брак правильный. Было какое-то чувство…ну безысходности что ли? Когда вроде и нравится и даже очень, а все как-то не так. Как будто на ее месте должна быть другая, как будто она не сделала ничего, чтобы заслужить хорошего мужа. Свахи любят спрашивать мужиков (особенно если речь идет о мезальянсах и прочей такого рода пурге): «Что вы можете собственно ей дать? Можете ли полностью обеспечить женщину?» Но почему-то никто не спрашивает, что может дать женщина мужчине.       А в самом деле что? Вот что она для Урдалака? Работать она не умеет: готовить, шить – все не то. Не тех кровей уродилась. В жизни не брала в руки котелка. Дорогая, а на фига ты тогда такая нужна? Так чего она может ему дать? Подставляться вовремя и без проволочек, когда его припрет получить разрядку? Всегда и везде его нахваливать и быть довольной роскошной жизнью? И все? А может родить ему еще детей? Ах, какая чушь…       Нет, это удовлетворит только самых примитивных, но он ведь совершенно не такой… Он… ах, все-таки совсем другого сорта мужчина, нежели охотники. Он был образован, начитан, богат и имел реальную власть и положение в обществе. Такой заслуживает больше, чем жену-куклу. И как он был вызывающе и непроницаемо обаятелен. Он умел быть обходительным и галантным, но мог и, ничуть не стесняясь общества дам, жестоко пошутить над тем, кто ему не понравился. Пока был жив ее отец, Урдалак был неизменно дипломатичен, но после его смерти уже позволял, почти не таясь, резкий тон по отношении к ее матери, а к самой Канин относился почти по-хозяйски.       Тем не менее, не смотря на почти нутряной страх и смущение перед ним, она никогда бы не уступила свое место другой и ни на что не променяла перспективу уехать к минипутам и, что называется, выйти в свет… Интересно же! Она и боялась и хотела этого.       Есть тут правда одна… выскочка. Но нет, не хочется портить настроение, думая о ней! Все равно они больше не пересекутся, и Канин уже не будет его ревновать к ней. Уедет, непременно уедет отсюда! Тогда юных девушек-аристократок, которые еще остались здесь, можно будет по пальцам руки пересчитать. Ей само собой свезло гораздо больше, чем им всем. Все из-за отца (или все же правильнее будет «благодаря»?). Он был младшим братом верховного вождя охотников: отличным воином и вторым человеком племени. Если вождь уходил по делам из селения, ее отец всем руководил за главного. Урожденная аристократкой-охотницей Канин обладала большими привилегиями. Мужчины-аристократы не слишком сильно отличались от простых незнатных соплеменников: да, они имели более надежное и престижное жилье и оружие, а если бы отправились в военный поход, то получили бы большую долю награбленного, чем простолюдины. Но ведь в остальном им также приходилось охотиться и кормить семью, как и всем прочим!       А вот женщины могли вообще ничем не заниматься. Простолюдинки вставали ни свет ни заря и начинали работать: пожалуй, их труд был тяжелее мужского, кожа женщин от солнца быстро грубела, темнела и вообще старела (Канин страшно боялась этого и мало выходила на улицу, предпочитая сидеть дома, поэтому ее кожа была немногим темнее, чем кожа живущих под землей минипутов), руки их были настолько шершавыми, что об их кожу можно было порезаться, а заскорузлые ладони походили на лопаты.       Канин же, как и еще несколько молодых бездельниц, уже, к слову сказать, по большей части, удачно выданных за минипутов замуж, спали полдня и только и делали, что ничего не делали.       Вы думаете не жизнь, а сказка? А вот и нет. Ску-у-ка-а! Тоска смертная, а ведь так хочется иногда чего-нибудь ин-те-ресненького! Охохоюшки, вот и обломись Канин!       Когда семьсот лун назад они переехали на это место, Канин впервые увидела Урдалака – молодого статного юношу крепкого сложения, ему тогда было примерно столько же, сколько ей сейчас. Даже чуть моложе.       Минипуты обнаружили их новый лагерь довольно скоро и прислали делегацию знакомиться. Отец Урдалака смог заручиться поддержкой новоприбывших и даже пообещать им поначалу посильную помощь.       Охотники пытались уйти от соседства с чингагуковцами, однако ненависть Чинга-Гука и Членвочкока к бывшим братьям и сестрам оказалась так сильна, что они последовали за ними и продолжили досаждать.       Именно тогда для укрепления отношений между двумя народами и пришла в голову идея поженить Канин с Урдалаком. Тот уже давно как мог найти супругу, а Канин по стандартам минипутов только-только поспела как невеста. Их помолвили: ее согласия родители даже не спросили, а Урдалак - садовая голова - отнесся к такой перспективе слишком легкомысленно. Вид на себя он напускать мог, конечно, важный, но тогда в голове его гулял ветер. Злые языки пускали даже слухи, что маленький Урдалак был крайне отстающим в школе, ему стоило огромных усилий догнать сверстников в развитии, да и то в конечном счете он выбрал не дворцовую или дипломатическую гражданскую должность, хотя и имел право выбирать, а военную – там думать надо было меньше и больше полагаться на силу, коей у него было на пятерых. Видно он и сам не ожидал, что в будущем станет командиром гвардии и, по сути, главнокомандующим, ибо гвардия была костяком всей армии. Вот уж где пришлось пускать в ход извилины! Так или иначе, пасквилям и наговорам Канин не верила.       Они должны были пожениться несколько сот лун спустя, но отношения между их народами ухудшились, и все стало слишком зыбко. Минипуты и охотники Третьего континента продолжали торговать, но уже с оглядкой. Урдалак, помятуя наказ отца и блюдя честь благородного мужа, исправно навещал охотников и дарил семье Канин дорогие подарки – своего рода растянутый на годы выкуп за невесту.       Тут она услышала тихие, едва слышимые шаги в коридоре. Айша – ее служанка. Для своих примечательных габаритов двигается поразительно неслышно, буквально стелется по полу – шур-шур-шур. Канин быстро вновь улеглась и накрылась одеялом с головой. Замерла.       Полог дверного проема распахнулся. Вошла Айша, держа в руках ушат с большим водяным пузырем. Смуглая, в простеньком платье, с черными, как смоль волосами, заплетенными в две толстые косы; из-за близко расположенных к коже сосудов на ее щеках всегда играл здоровый алый румянец. Поперек обнаженных по локоть ручищ свисали широкие умывальные полотенца. Типаж у Айши, конечно, не кустодиевский, а до женщин с картин Рубенса и вовсе далеко, но уклон весовой категории идет скорее в эту чашу. Девушка, что называется, в теле. Мужчинам-охотникам такие женщины нравились, а худые, вроде Канин, считались у них «болезными» - таких в жены предпочитали не брать. Минипуты смотрели на это дело иначе: чем стройнее, тем и лучше, хотя и тут у Канин все было не так гладко. В свои более чем зрелые тысяча семьсот лун она сохраняла до сих пор кое-какие детские черты, что было странно. Ее худенькая фигура (по меркам охотников просто скелет!) еще частично сохраняла ту детскую нескладность, присущую подросткам.       Так что охотники любили пышечек. Пфф, пышечек. Ха! Как же! К чему эти недомолвки, вы же все прекрасно понимаете, о чем идет речь. Прямо скажем, толстух. Вот у Айшы отбоя от поклонников не было. Случалось, в те редкие деньки, когда матери Канин ничего от прислуги не требовалось и она пребывала в хорошем расположении духа, Айша иногда удалялась поздними вечерами прогуляться в лесок, а возвращалась под покровом ночи и стыдливо на цыпочках пробиралась в дом. Канин догадывалась, куда та ходила: таких вольных походов служанки по молодым еще неженатым охотникам она не любила, но, как правило, терпеливо сдерживала раздражение и периодически намекала горничной, что если выйдет так, что она вдруг станет безобразно брюхатой, то от гнева матери спасти ее едва ли сможет. Айша, способная до беспамятства отхлестать слишком прыткого и не в меру лихого охотника мокрым полотенцем, страшно боялась матери Канин.       Это было небольшое лирическое отступление. Возвращаемся. - Госпожа, вы проснулись? Я слышала шорохи в вашей комнате.       Никакой реакции. Айша молча нависла над кроватью. Постояв так с полминуты, она осторожно подцепила сильными пальцами верхний край одеяла и медленно оттянула его. Тут же на нее уставились два больших аквамариновых глаза. - Опять вы дурачитесь, госпожа! – нарочито сердито сказала Айша, сильным рывком сдергивая одеяло. – Этак-то можно и всю жизнь проспать. Ну-ка, вставайте, пора умываться. Вы не забыли, какой сегодня день? - Забудешь тут, - проворчала Канин, спуская ноги с кровати; сунула ступни в меховые тапки и поднялась. Айша вытащила из волос шпильку и проколола ею каплю воды. Пузырь звонко лопнул, растекаясь в ушате лужей воды; несколько брызг полетело вне таза. Канин, зачерпывая воду ладошками, стала умываться. - Х-холодная! – пожаловалась она. - Какая уж есть. На солнце боялась греть – испарилась бы, а вы еще когда встали бы! Вода сто раз снова стала бы холодной. - Давай, оправдывайся… Согреешь воду – тогда и стану мыться. Сейчас лишь лицо ополосну. - Сорочку лучше снять. Вы так плещетесь, что она насквозь промокнет. - Она и без того немного влажная еще с ночи. Мне было жарко. - Тем паче снимите. Зачем вам в мокром сидеть? А я ее буду стирать.       Канин косо поглядела на Айшу. Та выглядела серьезно, но Канин все же углядела, что уголок ее рта чуть приподнят – ах, обычная история: Айша даром что подруга и прислуга в одном лице, а все равно любила подтрунивать над госпожой. Наверняка, задумала какую-нибудь хитрющую проделку! Знать бы еще какую… А может нет? А что если она хочет, чтобы я в очередной раз поглядела на себя, какая я тощая, а потом посмотрела на ее пышные формы и вся обзавидовалась при сравнении? Вполне в ее репертуаре, ага. Не прочь милая Айша порою показать, что и она кое в чем лучше Канин.       Айша была ее служанкой. Еще до рождения Канин воины их племени периодически выкапывали топор войны, тем самым объявляя вражду соседним племенам охотников. И вот как-то ее отец, вернувшись из удачного военного похода, привел в дом женщину. Оказалось: их отряду удалось захватить несколько женщин из враждебного племени. Отец уже был женат и в наложнице не нуждался, поэтому не рискнул взять в дом молоденьких девушек, дабы не вызывать подозрений у супруги, а взял в качестве прислуги женщину зрелую и не очень красивую. Однако спустя какое-то время вскрылось, что та была беременна, но она себя так грамотно и искусно стягивала, что это сперва и не поняли. Ей пригрозили сразу: ребенка содержать не позволят и его придется оставить в лесу. К счастью для не родившегося ребенка (а это и была Айша) внезапно выяснилось, что мать Канин тоже беременна, в связи с чем и было принято решение оставить служанке дочь, чтобы маленькой Канин было с кем играть. Айша родилась раньше более чем на сто лун. Дети представителей маленького мира растут очень быстро и довольно скоро становятся сознательными, не то что у людей с поверхности, и Айша, будучи малюткой сама, умудрилась даже немного понянчить малышку Канин, таким образом, с младенчества привыкала к своим будущим обязанностям, а когда Канин подросла, то они стали играть вместе. Но такая относительно беззаботная жизнь продолжалась недолго, и вскоре Айша заняла вместе с матерью место прислуги и выполняла для семьи Канин всю работу. Однако отношения сохранились у них, тем не менее, дружескими. Айша была для Канин по сути единственной и настоящей подругой. В отличие от дочери-горничной, ее мать-служанка, помнившая свою прежнюю жизнь и, вполне вероятно, лелеявшая надежду когда-нибудь сбежать от них, была настроена к своим хозяевам не так дружелюбно, хотя и тщательно скрывала это, ведь за неосторожный косо брошенный взгляд мать Канин могла иссечь ее плетьми. Так они и жили долгое время.       Взглянув на служанку взглядом, ничего хорошего не предвещающим, Канин стянула через голову сорочку и осталась совершенно голышом. От ледяной воды через мокрые руки холод перешел на все тело, и Канин покрылась мурашками. Девушка мельком взглянула на себя, затем подняла глаза на Айшу и… в самом деле вся обзавидовалась. Нет, правда. «Проклятье, ну и чего она добивалась? Вредина. И так понятно, что у нее грудь больше моей раза в три – зачем мне об этом таким завуалированным способом напоминать? Ах, какая подлость! Ну, я найду возможность и над ней подшутить…» Продолжая в мыслях возмущаться и обиженно поглядывая на горничную, юная охотница потянулась вновь к воде.       Только она наклонилась к ушату, как Айша с криком: «А теперь банный день! Быстро мыться!» резко схватила его и окатила Канин с головой.       Та взвизгнула и, вытаращив глаза, запрыгала на месте, всем телом прямо таки содрогаясь от холода. А-ах, ничто не обжигает сильнее льда…       Айша, посмеиваясь, шустро накинула на Канин большое полотенце и стала яростно вытирать ее. Несколько секунд, выбивая дробь зубами, раскрасневшаяся Канин, вся сжавшись, нет не так, буквально скукожившись в комочек, послушно позволяла обтирать себя, но чуть согревшись тут же вырвалась и гневно набросилась на «заклятую подругу», размахивая кулачками. - Айша!! Совсем сдурела?! Какого черта ты делаешь, я думала на месте помру! Я и сейчас-то с трудом могу воздуха в легкие набрать! З-знаешь к-как х-холодно? Я теперь непременно з-заб-болею! Ты от рук совсем отбилась, скажу маме, чтобы тебя выпорола!! - Как хотите, - спокойно пожала плечами Айша и, снова прижав к себе госпожу как ни в чем не бывало, продолжила ее отогревать. Канин десять раз на дню грозилась пожаловаться на нее матери, но как обычно это были всего лишь пустые угрозы. - Ой, да больнее же! Уже докрасна натерла!! Аккуратнее, руки как у лошамота у тебя – всю кожу сдерешь! - Зато будете чистой, сухой и точно не простудитесь. Знаете как для здоровья полезно? - Что-то я не вижу, чтобы ты окатывала себя таким ледяным душем по утрам! - А может и обливаюсь? Вам-то откуда знать, вы же встаете намного позже меня, - улыбнулась Айша, подавая госпоже чистое исподнее. - А вообще я вам платье сшила на свадьбу. Пару дней назад закончила. Между прочим, не только с учетом всех наших национальных традиций, но и веяний моды. - Покажи! И молчала? Что же раньше-то не сказала! Я думала, твоя матушка сделает, – глаза Канин возбужденно загорелись; все обиды, разумеется, были тотчас позабыты. - Сюрприз, - подмигнула Айша и вышла. Через несколько мгновений она вернулась с листовым свертком. - Ну же, ну же! - Канин нетерпеливо выдернула сверток и развернула. Там в сложенном состоянии находились юбка, леггины и разноцветная рубаха с нашитыми на нее в качестве украшений обработанными когтями и зубами хищных зверей. - Э-эй-й, – протянула Канин, морща озадаченно лоб. – Ты что? Почему такая юбка короткая? Ты понимаешь: такое оденет на себя разве что какая-нибудь сомнительная дама, вроде Камиллы Халвук, но я порядочная девушка! - Так все равно же под ними леггины будут. Тут ведь нет никакого срама. Зато очень красиво, - спокойно возразила горничная. - Да? – язвительно спросила Канин. – Так, а это что такое? Отчего в рубахе живот открыт? Хочешь, чтобы я одевалась как…как… (задохнулась от возмущения) Как проститутка?! - И очень даже миленько, госпожа! Главное молодежно – просто шик. Это такой сейчас стиль: я специально узнавала, – деланно удивилась Айша. – Ну, раз не нравится, то я себе возьму – только переделаю чуть-чуть… А вот ваша матушка одобрила костюм, между прочим, а вы знаете, она редко меня хвалит! У нее вроде сохранилось еще ее собственное свадебное платье – старомодное, правда: уж поди несколько тысяч лун прошло, но это ничего, так пустячки. Вы с ней схожей комплекции: думаю, оно вам очень пойдет… - Ну-у-у не-е-ет! Отдай! – Канин вырвала из рук Айши костюм. Та лишь усмехнулась. - Давайте помогу одеться…       Она усадила госпожу на стул и стала помогать одеваться. - Да скорее же, Айша! До чего нерасторопна! – бранилась то и дело Канин, подгоняя служанку, но та давно привыкла не обращать внимания на все эти капризы.       Айша быстро принарядила госпожу; нацепила ей серьги, многочисленные браслеты на руки, сходила за специальной стойкой красной краской и, обмакнув в плошку палец, вывела ей на лице Канин соответствующий торжественному событию свадебный узор. - Щекотно. - Не дергайтесь, госпожа Канин, а то получится криво-косо, а вы сами знаете, как тяжело краска смывается и как легко она размазывается. Если напорчу, то наскоро переделать уже не получится. Так что не отвлекайте-ка лучше, я уже заканчиваю.       Пришлось терпеть, хотя ей ужасно захотелось вдруг чихать. Ну, как всегда… - А теперь самое главное… Как бы ни было это делать неприятно, - грустно вздохнув, произнесла Айша.       Канин поняла, что пришло время расстаться с волосами, но она уже давно настроила себя психологически и смирилась с этим. Больше ее эта процедура не беспокоила. Так ей, по крайней мере, казалось.       Служанка расчесала девушку костяным гребнем и заплела ее роскошные бирюзовые волосы в привычные две косы, как та обычно и ходила. Тяжко вздыхая и охая, она пошла за ножом. - Хватит вздыхать! Покончим с этим поскорее, - нервозно крикнула ей вслед Канин: ан нет, похоже, все-таки это волновало ее.       Айша вернулась, но долго не решалась обрезать девушке косы, то подступая с ножом, то убирая его, она все гладила их, точно это были живые существа. Возможно, так и думала: охотники вообще любили все неодушевленные предметы наделять душой: их великий дух – он ведь вездесущ и всеобъятен. Канин не вытерпела. - Дай сюда! – она вырвала у служанки нож и, не глядя, резкими остервенелыми движениями срезала их под корень. – Вот так надо! А ты копалась столько времени! Дай камень!       Под камнем она имела в виду плоский гладко отшлифованный минерал черного цвета, который давал отражение вроде зеркала. - Надо было все-таки мне, госпожа, - покачала головой Айша, подавая ей «зеркало». – У вас не очень аккуратно получилось…       Канин взглянула в зеркало не без трепета. Коротко обрезанные волосы даже немного не доходили до плеч. Ей было до того непривычно глядеть на себя такую, что она на мгновение себя и вовсе не узнала, но, приглядевшись, результатом осталась очень даже довольна. Улыбаясь, девушка смотрела через камень на себя обновленную с разных ракурсов. - Знала бы, что получится так хорошо, давно бы обрезала их ко всем демонам! - Так ведь нельзя, наши традиции… - Да провались они! По-моему, нет ничего дурнее, чем запрещать какими-то надуманными обычаями делать то, что тебе действительно хочется и нравится. Глупость, которую исповедует и которой следует веками оболваненный народ, от того не перестанет быть глупостью. Убеждена, минипуты правы, когда говорят о наших обычаях как о страшной дикости. - По вашему лучше будет, госпожа, если представители одного племени будут во всем друг от друга отличаться? Чего тут хорошего! Это вы все от вашего (особенно делая ударение на «вашего») Урдалака таких вещей нахватались. Верно говорят, будто женщины, что отражение в воде – отображают взгляды и убеждения того мужчины, что стоит перед ними. - Не передергивай, - резко отбрила Канин. – Я не это имела в виду. Везде должны быть пределы разумного, но когда все так похожи друг на друга, то, по моему, мы теряем частицу себя – и немаловажную притом. Ты ведь тоже женщина и должна понимать, как к нам заранее предвзято относятся мужчины: что им позволено - нам никогда не будет дозволено. Что касается МОЕГО Урдалака… Просто заткнись.       Айша не обиделась. Она подняла с пола косы цвета морской волны и, обливаясь слезами, стала прибивать их металлическими штырями в стену при помощи булыжника. У нее это получалось не очень ловко, и периодически всхлипывания перемежались с шипением, когда она задевала себя камнем по пальцам. - Ты-то чего, дура, ревешь? Не тебе ведь косы режут. - Так ведь все равно жалко! К тому же вы ведь все равно вопреки всем обычаям не заплачете по ним. Так пусть я сделаю это за вас. - А вот минипуты додумались до таких вещей как молоток и гвозди. Нам бы тоже не мешало взять с них пример. Закостенелость сознания охотников просто поражает меня! - Вам виднее, госпожа, вы у нас ученая и книжки читаете, а с меня чего взять? Айша «с потерями» закончила. Канин взглянула на две толстые косы, висевшие на стене в ее комнате. Ей стало грустно… Хотя и не особо: так, немного. Айша права – по ним она не заплачет. Такого чувства, будто от нее отняли нечто родное, частицу ее самой – не было.

***

      Мать учила высокомерию. Ее и брата. Смотреть на чернь свысока, плюнуть в раба, ударить за провинность.       Вот что странно, брат, который целыми днями пропадал с отцом на охоте, впитывал уроки ненависти точно губка (это притом, что отец в целом был мужиком понимающим и хорошо относился к простым воинам), а она, сидя целыми днями под крылом матери, ее влиянию в этом плане не поддавалась. Она могла быть капризной, вредной, избалованной, эгоистичной девчонкой и неумехой, но злой и надменной она не была, потому как предпочитала хоть иногда включать мозг в дело и верить своим глазам и ушам, а не желчным словам матери.       Они с братом были не единственные дети. У нее были еще братик и сестричка. Но братик умер в детстве еще до ее рождения, неудачно упав во время игры, а сестричка родилась уже при ней, но мертвой. Канин считала это из-за того, что ее мать много курила. Возможно и она – Канин – не была бы такой худой, если бы мать не злоупотребляла кинникиником.       Отец и старший брат – их с матерью кормильцы и защитники, а также опора власти и благополучия - погибли при невыясненных обстоятельствах. Дело темное, поэтому начнем издалека. Охотники с Третьего любили бить зверя на расстоянии, броском копья или стрелой, но больше всего полагались на ловушки и хитроумные смертельные капканы, в разработке и конструировании которых им не было равных. Даже странно, как они умудрялись обращать в оружие примитивнейшие приспособления? Силе они предпочитали смекалку и сноровку, в отличие от чингагуковцев, больше всего на свете любивших броситься на зверя или насекомое и убить его в рукопашной. Ее отец и брат относились к немногочисленным сторонникам именно такой грубой и опасной «чингагуковской» охоты, а капканы не использовали принципиально. «Люблю смотреть, как они издыхают от моей руки. Ничто так не насыщает, как предсмертный взгляд зверя», - часто говаривал братец с жестокой усмешкой на устах.       Они с отцом охотились обычно вдвоем. Выслеживали крупного зверя, вроде лошамота или забредшего издалека лошабака и нападали одновременно с двух сторон. Один отвлекал, а другой бил ножом или разил копьем прямиком в сердце. Как-то так, Канин точно не знала: ее никогда не брали на охоту - не женское это дело.       Однажды они в очередной раз отправились на охоту и не вернулись в назначенный срок. Мать сперва решила, что отец и сын слишком далеко забрели в лес, выслеживая жертву, и решили там переночевать, но они не вернулись и на другой день. Вождь послал за младшим братом группу охотников, и те обнаружили относительно недалеко от лагеря тело ее брата с разорванной грудью, на которой остались глубоки следы острейших когтей. Тела отца не было – лишь его окровавленная рубаха. А рядом лежала изрубленная туша громадного лошабака.       Охотники пытались прочитать следы, дабы выяснить ситуацию и прознать, что же произошло в действительности, но со следами творилось нечто странное – на земле было страшно натоптано, и попытка проследить за отцом ничем не увенчалась.        А вечером пошел дождь и вовсе смыл все следы, похоронив, таким образом, возможность отыскать тело отца. Охотники предположили, что ее отцу с братом удалось застать зверя врасплох и забить его, но совершенно внезапно для них появился еще один хищник или даже несколько: они-то и были виновниками их гибели. Брата задрали до смерти, а отца утащили. Так себе версия – даже Канин это понимала, но другого объяснения предложить никто не мог. Ей лично казалось, что убить отца и брата могли недовольные члены их же племени, но доказательств не было.       По обычаям, семья погибшего кормильца переходила жить к ближайшему родственнику, но верховный вождь в отношении семьи своего брата не стал так поступать, подражая практике более продвинутых народов. Он просто стал материально поддерживать Канин и мать, обязав рядовых охотников носить им еду, шкуры и прочие необходимые вещи.       Но вождь вскоре тяжело заболел и умер. Его место неожиданно для всех занял Острие Стрелы – младший военный вождь и выходец из низов, очень не любивший их (особенно мать) и мечтающий уничтожить знать как класс. Ну, не в смысле уничтожить физически (хотя кто его знает?), а уровнять в правах и обязанностях.       Вообще у аристократии было больше шансов стать вождями, но Острие Стрелы видать кого надо пролоббировал. А сыновья прежнего вождя особо им с матерью не стремились помогать: жить стало однозначно сложнее. Хорошо хоть помогал Урдалак, обеспечивая их некоторыми средствами существования.       Тут мать и решила, наконец, избавиться от лишнего едока – Канин (хотя видит великий дух, ела она вяло и в основном только сладости) и отдать ее Урдалаку. Тот вроде без особого желания согласился: ему и одному было недурно. Надеялся, по-видимому, отношения с охотниками поправить. Да и какой никакой шанс получить звание вождя у него тоже появился бы: так как аристократия имела преимущественное право на власть, особенно те, у кого родственники уже были вождями. Это так, к слову, вряд ли Урдалак реально на чего-либо надеялся. Променять власть на Первом ради власти у охотников на Третьем? Не смешите!       Смерть отца и брата Канин восприняла неожиданно спокойно. Все думали, что она от шока впала в апатию, но на самом деле нет. Она вдруг поняла, что семья, по-настоящему, не была для нее близкой, а скорее напротив – духовно чужой. Только однажды она горько заплакала, забившись в угол, когда ее обвинили в подчеркнутом хладнокровии: да и то не столько из-за гибели брата и отца, сколько из-за встрявшей в голове мысли, мол, она настолько бездушная и неблагодарная стерва, что даже смерть близких родственников ее не колышет. Да, и так оказывается бывает, ага. Можно чуть подробнее на этом моменте остановиться.       Брат был старше ее на пятьсот лун. Он был крепким и ловким охотником, во всем походивший на отца, кроме разве что непомерно развитого чувства собственной важности – которого у бати не было. Знать появилась относительно недавно, и отец помнил тот момент, когда он, еще будучи мальчишкой, был равен всем охотникам по статусу.       Канин не любила брата: тот был жесток, неотесан и надменен, а вот Айше он нравился. Служанка вообще была не шибко скромной любвеобильной особой, поэтому громко и долго ревела, когда тот погиб.       Еще при его жизни Канин однажды невольно стала свидетельницей интересной сцены: поздно вечером она зашла в комнату брата, чтобы о чем-то спросить и тут увидала, как он зажал Айшу в углу в недвусмысленном положении. Самого интересного ей лицезреть «не посчастливилось» - очевидно, брат только собирался утолить свое сладострастие; разъяренный, тем, что его прервали в такой ответственный момент, он отпрыгнул от Айши и с шипением обозвал сестру нехорошими словами.       Канин догадалась: это был не первый и не последний раз, когда тот пытался подмять под себя ее горничную. Айшу допрашивать не стала: каждый имеет право на личную жизнь, хотя «ой-как-хотелось-промыть-ей-мозги».       Вот только для брата Айша все равно была не более чем просто рабыня. Он считал ее вещью, мог ударить или даже убить, если бы захотел.       Айша оплакивала его несколько дней без устали, сложно было представить в ком-то такое количество неиссякаемых слез. В один момент это так взбесило Канин, что она выпалила служанке в лицо: - Да перестанешь ты выть?! Не стоит так расстраиваться из-за него! Все равно он был злым!       Что тут началось: Айша набросилась на опешившую госпожу чуть не с кулаками – чего отродясь не было: «Он твой родной брат! Как можешь ты быть такой равнодушной, Канин?!»       Мать тоже оплакивала долго, особенно она «старалась» на публике, в связи с чем у Канин возникло стойкое неприятное ощущение - мамаша занимается профанацией. Когда до слуха матери дошло, что она сказала Айше, то пригласила дочь к себе в комнату для серьезного разговора. - Ты не скорбишь о брате и отце, - лицо матери из плаксивого мгновенно стало суровым. – И я тоже. Мне всегда нравился другой мужчина, но право выбора родители мне не дали и сами нашли жениха. Твоего отца я никогда не любила: ему я нужна была только чтобы рожать сыновей. Ты – девочка, и он с этим не мог смириться всю свою жизнь, хотя старался по мере сил. Но он и мой сын нас всем обеспечивали. Мы живем лучше большинства охотников только благодаря им, и ты не должна о них так дурно говорить.

***

      В центре их лагеря находилась высокая двадцатисантиметровая глыба камня, в которой были выдолблены на разной высоте по нескольку сетей пещер-коридоров. На диалекте охотников это место называлось «пуебля», что примерно переводилось на всеобщий как «убежище». Минипуты отчего-то всегда смеялись, когда слышали это название, должно быть оно вызывало у них какие-то ассоциации или же просто звучало НУ очень солёно – Канин не настолько глубоко разбиралась в минипутской языковой терминологии, чтобы понять это.       Здесь жила вся аристократия – чем выше «этаж», тем престижнее. Выше Канин жил только прежний вождь с семьей – брат ее покойного отца. Но тот также умер, а новый вождь Острие Стрелы принципиально продолжал жить в палатке, одной из множеств, сосредоточенных вокруг убежища. Выглядели они как куполообразные шалаши, вроде вигвамов лесных индейцев Америки: чем больше палатка, тем состоятельнее хозяин. А вы как думали? Даже простолюдины имели разный достаток. Все животные равны, но некоторые равнее других, как говорится.       Под убежищем находился глубокий подвал, уходящий в подземелье – там обычно прятались ценные вещи, а во время бурь все охотники укрывались там.       Дожди были явлением редким (отсюда и проблема засухи), сильные бури еще реже, но много ли вам надо, если вы ростом два миллиметра? Да любая капля размажет, вколотит, вобьет вас в землю. А если и не вколотит, так случалось, что некоторые и попросту глупо тонули, попав в пузыри воды, и не имея возможности выбраться из ловушки.       Однажды с братом Канин такое произошло, но он всегда носил при себе нож и проткнул каплю, вызволив себя из водяного плена.       Убежище было и главным оборонительным сооружением: в условиях крайней опасности оно могло уместить в себя все племя, включая животных. Подняться наверх и спустится можно было только по плетеным лестницам, соединяющим меж собой этажи, но их можно было быстро и непринужденно убрать, если враг наступает.       Когда со всеми свадебными приготовлениями было покончено, Канин взяла пожевать листик мяты, чтобы освежить дыхание и вышла из комнаты, а затем оказалась на «балконе» убежища. День был в разгаре, очень солнечный.       Настроение чуть улучшилось. Опираясь на поручни из жердей-стеблей, жмурясь, девушка подставила лицо солнцу - погреться. Посмотрела вниз: там шныряло множество маленьких фигурок: неудивительно, что мелкие – она ведь жила с матерью на одном из верхних этажей. Но, тем не менее, все члены племени были узнаваемы. Они были заняты работой, и никто не поднял головы, чтобы заприметить ее: да и чего здесь собственно странного? Всем не до этого – много забот. Да и убежище под боком у них двадцать четыре часа в сутки, особенно у женщин, которые редко покидали селение. Насмотрелись на него и так.       Она уже собиралась пойти в комнату матери, как вдруг глаз зацепился за девочку, одиноко сидевшую в горке песка, приволоченного мужчинами для самых маленьких детей – ну типа песочница. Хотя не совсем уж одиноко: там кучно сидели несколько ребятишек, а вот чуть поодаль от них девочка-подросток, сосредоточенно глядя перед собой в пустоту, лепила из песка фигурки: как на ощупь – осторожно, так и с помощью формочек-ведерок. Ее родители были знатными охотниками и могли себе позволить выменять у минипутов такие вот игрушки, формочки и подобные милые пустяки.       По возрасту она уже давно могла выйти замуж (как собственно и сама Канин, не будь она связана обязательствами с Урдалаком) и уж точно никак не должна была лепить фигуры из песка – это вовсе дикость. Но ей все разрешали, тогда как простые девочки, ее ровесницы, уже вовсю работали. Тому имелось объяснение. Она была слепа. Слепа с самого рождения. Слепа совершенно и безнадежно. Мутные роговицы глаз застывше смотрели всегда перед собой невидящим, каким-то даже потусторонним взглядом.       Ее лицо носило на себе печать холодной отрешенности и походило на застывшую маску: оно не было мрачным, но жуткая безразличная мимика и порывистые доведенные до автоматизма движения пугали даже взрослых. У одних девочка вызывала острую жалость, но у большинства острую неприязнь: слишком она была странной, слишком другой. Более того, она практически не моргала и даже могла спать с открытыми глазами.       Канин не могла себе представить: какого это не видеть. Иногда она задумывалась, что из двух зол меньшее: потерять зрение в зрелом возрасте или не видеть с рождения. Сложный вопрос, на который не только зрячие, а слепцы не могут ответить: одни жалуются, что лишены того, что имели и остро переживают потерю; другие возражают – вы хотя бы имели такую возможность, а мы – нет, но это не значит, что мы бы не хотели видеть: для нас мир красок навсегда загадка и несбыточная мечта.       Детишки не зря чурались ее: они, конечно, из ребячества могли показать ей язык, зная о своей безнаказанности за такой проступок, но даже на такую шалость отваживались немногие, и разумеется ни один из них не смел задирать девочку – побаивались. А вдруг она как-то на расстоянии чувствует и понимает, что ее дразнят?       В принципе, в остальном слепая девочка можно сказать была приятной наружности: женить было возможно: она ведь не только куличики делать могла! Не была бы большой обузой мужу. Но те женишки, что почище, на нее не позарились, а примитивы и быдло, пользуясь ее слепотой, обращались бы с ней, как похотливые самцы гамулей. Этого родители девочки точно не хотели. «Бедная Деци, чего из нее только выйдет?» – вздохнула Канин; она относилась к категории «сочувствующих».       Хотя на самом деле от Деци было, пожалуй, больше пользы, чем от Канин: она умела вязать и шить – причем без устали могла этим заниматься целыми днями и получалось у нее не хуже, чем у зрячих. Вот так вот, господа. Со скуки чего только не научишься делать. Молодец.       Канин этого не умела. Зачем учиться, если все сделает прислуга? Единственно разве что: выучил ее брат из-под палки кое-как ездить на вербляди, вести повозку, читать следы, да метать нож – и то не из любви к сестре, а просто в силу своего высокомерного характера ему требовалось постоянно над кем-то покровительствовать и кого-то принуждать. Когда никого лучше под руку не попадалось, он брал Канин за ухо и тащил «на учебу», где давал волю своим командирским замашкам, доводя ее каждый раз до слез и истерики. Оказалась неспособной ученицей. Брат мог при желании выучить, наверное, безрукого и безного, но Канин была настолько неприспособленной к жизни, что ей, будучи здоровой, серьезных успехов достичь никак не удавалось. Ну, спасибо придурку-братцу и на этом. Что, о мертвых только хорошо или никак? Ну, вот и нетушки! Придурок самый настоящий и есть. Отец тот никогда на нее не кричал и не ругал… Правда, и доброго слова от него было не дождаться, даже кивка легкого одобрения. Он вел себя так, словно ее не было в помине. Хоть подарки приносить никогда не забывал - и то ладно… Эх, папа-папочка…       А вот сестру Деци она не любила. Ха, не любила?! Мягко сказано, на дух не переносила эту выскочку. Ну вот! Ведь хотела же не вспоминать сегодня о ней! Ай, ладно. В общем, эта рыжая краля тут для всех была своя: к ней одинаково хорошо относилась как знать, так и простые охотники. Острие Стрелы, даром, что ненавидел знатных, и то был к девке благосклонен. Стоило мерзавке улыбнуться, как все тут же текли. Но ей было все мало, этой задаваке, и она постоянно всем помогала, никому не отказывая. Надо ли шкуру выделать, или сшить-связать чего, еды приготовить, воды принести – не отказывала НИ-КОГ-ДА. Впрочем, никто не злоупотреблял ее помощью. И все-то с ней носились! Она глазки строит и вся такая прямо ми-ми-ми-ми-ми, а остальные, общаясь с девахой, все такие сю-сю-сю-сю-сю! Тьфу, противно смотреть! Аж зубы сводит, кушать не могу – такую сильную неприязнь испытываю. И передергивает со злости конкретно!       Был однажды у них на Третьем еще при жизни прошлого короля принц Миним, и тот под ее чары попал: так обалдел, что двух слов связать не мог – мычал, как гамуль. Хотите верьте, хотите нет, но это же просто охмуреж какой-то! Ну, вообще подстава!       Было еще кое-что… Этот момент вообще не давало покоя… И что самое болезненное: Урдалак, когда приезжал к ним на Третий, всегда находил время поговорить и с этой рыжей, причем держался приветливее и более дружески, чем с Канин (и это со своей-то будущей супругой, между прочим!!). Ей показалось, или он каждый раз искал предлога, чтобы пообщаться с красноволосой, пошутить и вообще как-нибудь обратить на себя ее внимание? Да не как-нибудь, а с большим удовольствием. А она прямо такая вся девочка-припевочка улыбается, дурацким урдалаковским шуткам смеется, подмигивает. Вот сучка.       Канин прошла по галерее в комнату матери. Матушка сидела, глубоко утопившись в кожаном кресле. Рядом была мать Айши, подметавшая веником пол: сухонькая старушка с затравленным взглядом. Жизнь в этом доме сломила ее за годы. - А, таки соизволила встать? Я уж собиралась послать за тобой – обедать пора, а ты все бока мнешь в постели. Чего уставилась то? Ну-ка, поворотись, дай взгляну на тебя, красавица. Ишь, нарядилась. Канин послушно повернулась, дабы матушка смогла рассмотреть, как сидит на ней костюм. - Что это у тебя с волосами? Это дура Айша тебя так отвратительно постригла? Ну, она у меня получит. Давно что ли плетей не влепляла ей?       Вообще охотники никогда не били детей и женщин: было не принято, но мать придерживалась несколько иных взглядов. Она вовсе прислугу за живых существ не держала. - Нет, мама, Айша тут вовсе не при чем! Не надо никого бить. Я сама себе отрезала косы, - запальчиво воскликнула Канин, испугавшись за подругу.       Мать недоверчиво прищурилась. - Сдается мне, что ты ее выгораживаешь. Ладно, поверю; ну, или вид сделаю хотя бы. Не хочу портить тебе и себе настроение в день твоего отъезда. Ты выходишь замуж, малышка Канин, свыклась с этой мыслью? Смотри, чтобы мне не было за тебя стыдно перед минипутами. - Буду стараться, мама. - Вот-вот, уж постарайся. Садись, поешь. Ой, костлявая… Хотя может это и к лучшему, на Первом таких как ты жалуют. И чего они тут красивого находят? Одни ребра торчат, фу.

***

      Первые часы караван двигался с большой скоростью. В сумасшедшем темпе они проскочили принадлежащие минипутам области на поверхности. Урдалак, желая компенсировать время задержки, неумолимо погонял животных и свиту вперед.       К полудню колонна фургонов добралась до нейтральной территории, называемой Хавила-Нагила. Это было название на диалекте охотников, но так случилось, что оно как-то прижилось среди большинства народов маленького мира. Разве что тутатамцы упрямо именовали Безжизненную Пустыню (а именно так и переводилось это наименование на международном языке) своим собственным названием, которое приводить в тексте не осмелимся, так как на русском языке оно уж совсем непечатное - настолько неприлично звучит.       Здесь пришлось, наконец, сделать привал. Во-первых, потому что на подходе очень кстати находилась довольно большая лужа воды, на которую и животные и минипуты набросились с жадностью. Нехватка воды на Первом последнее время чувствовалась все сильнее: пока эта проблема была не критична для большинства, хотя порой и приходилось ограничивать себя в пользовании ею, а наиболее бедные слои населения уже начинали страдать от нехватки живительной жидкости. Стражники напоили животину, наполнили водой фляги и бурдюки и приготовились выдвигаться дальше.       Хавила-Нагила была скверным местом: это признавали все. Она полностью оправдывала свое название - это было обширное пространство совершенно иссушенной и почти окаменелой земли, в коей от сухости образовалось множество трещин. Вернее - для людей с поверхности всего-навсего трещины, а для маленьких народцев самые настоящие каньоны, ущелья и бездны. Они были разные эти ущелья: имелись в наличии настолько неглубокие, что оступившись и свалившись туда, можно было отделаться синяками и легким испугом, а имелись и такие, где упавшие исчезали навек; оттуда не представлялось никакой возможности обнаружить и вытащить несчастных.       Самой широкой и глубокой была бездна под названием Абысс - она была до того черна и страшна, что многие были уверены - доходит до самых земных недр, и упавший туда будет лететь вечно, пока не умрет от жажды. Ходили слухи, будто бы охотники Чинга-Гука захваченных врагов, которых им не хотелось брать в плен и вести в лагерь, для собственного развлечения и смеха ради иногда сбрасывали туда.       И, тем не менее, Абысс не создавала существенных проблем, пусть даже ее и приходилось обходить, значительно удлиняя себе путь. Гораздо опаснее для путников были хоть и не столь глубокие, но многочисленные кучно образовавшиеся трещины на определенных участках тропы. Вот уж где, чтобы пройти, приходилось с реальным риском для жизни откровенно балансировать на грани пропасти. Тут торопиться было никак нельзя: иначе костей ваших потом сам черт в аду не разберет. Требовалось соблюдать предельную осторожность и экономить силы для трудного перехода.       Хоть территория и была мертвенно-пустынной, в одном месте все-таки кое-какая растительность имелась, хоть и чахлая. Прямо посреди пустыни было далеко расстилающееся широкое поле, на котором практически не было разломов в земле, что делало его крайне удобным для передвижения, но отнюдь не самым безопасным местом. А дело в том, что там по обе стороны от тропы на довольно значительном расстоянии произрастали далеко протянувшиеся высокие травянистые заросли. С точки зрения организации засады - позиция номер один.       Урдалак вел своего скакуна бок о бок с первым фургоном: самым большим и богато отделанным. К слову сказать, к тому же в него было впряжено аж двое двугорбых гамулей. Повозка принадлежала, как несложно догадаться, лично Урдалаку, а вот правил ею в данный момент пасечник Щукарь. Он то и обратился в какой-то момент к командующему. - Лорд Урдалак, сдается мне, что эти чахлые кусты можно неплохо использовать для внезапного нападения, причем сразу с двух сторон.       Командир королевской гвардии иронично взглянул на него. - Гляди-ка, хоть и пасечник, а что-то в военном деле соображаешь. Действительно, мыслишь в верном направлении, хотя кое-чего все-таки не до конца понимаешь: о внезапном нападении как таковом говорить не приходится, эти заросли как ни крути слишком далеко, а ко всему прочему тут открытое поле, а стало быть и превосходная видимость. Сколько бы врагов там не притаилось, мы их сразу обнаружим, как они выйдут из укрытия, и у нас будет более чем достаточно времени, пока они сюда доберутся, чтобы подготовить им достойный прием. Хотя в одном я согласен с тобой совершенно: эта вот область в пустыне - пресквернейшая, самая настоящая ловушка. Худо будет в открытом поле одинокому путнику, под которым нет быстроногой животины - он здесь как на ладони, и если за ним погонятся, то девать себя некуда - даже под покровом ночи не спастись. Да и тяжелогруженому обозу, вроде нашего, тоже хорошего мало, ибо здорово теряем с этими неповоротливыми телегами в маневренности, в связи с чем, делаем логичный вывод: у быстрого и значительно превосходящего нас в численности противника, если у него имеются мозги - есть вполне реальная возможность окружить нас. Надо глядеть в оба и держать ухо востро. Но ты все равно молодец, Щукнудель, или как там тебя...? Щукарь, да? Право слово, во всех отношениях молодец, не то что некоторые уроды...       Щукарь даже зарделся от удовольствия: не каждый мог удостоиться похвалы от фактически первого лица государства минипутов. - А вы не боитесь нападения, мой лорд? - Королевская гвардия ничего не боится! И если ты трусишь, то знай, что мои молодчики смогут защитить тебя, пчеловод! - пролаял Урдалак, гордо выпрямившись при этих словах в седле, и самым что ни на есть на свете позерским образом хлопнул себя кулаком в грудь. Все-таки он не был лишен определенного артистизма, недаром многие им восхищались. - Я не трушу, просто мне тут подумалось... Вот мы с вами движемся впереди всей колонны, так? Можно сказать, подвергаемся опасности больше всех и принимаем первый удар на себя. А ведь вы - командир! Случись чего с вами, остальные и растеряться могут. Отсутствие военачальника на поле сражения способно вызвать смятение и замешательство в рядах даже самых смелых солдат! - Ты это...Ты того! Не безобразничай, давай! Болтай больше всякой ахинеи! Типун тебе на язык! Нету там никого: ни в траве, ни в песке у тебя под ногами! - Ну, нет так нет, - пожал плечами Щукарь, спокойненько себе продолжая править повозкой. «А ведь в словах этого тощего старикашки есть смысл. Пожалуй, он не так прост, как кажется», - подумал про себя Урдалак. Спустя какое-то время он незаметно, точно невзначай, отошел назад, к третьей по счету повозке и отослал стражника вперед, сам становясь на его место (чем черт не шутит!). Щукарь, тихо посмеиваясь, краем глаза следил за этими перестановками.

***

      А тем временем, как раз в вышеупомянутых высоких травянистых зарослях по одну сторону от тропы (в направлении по левую руку от первого фургона, если точнее) две пары глаз, жадно наблюдали за караваном: сопровождавшие его путники отсюда казались черными точками.       Кто же были эти двое незнакомцев? Два злодея. Первый был чрезвычайно высок, пожалуй, не уступал ростом ни Урдалаку, ни гвардейцам; фигуру его от пяток до головы скрывал громоздкий покрытый шипами уродливый доспех из хитина грязного оранжевого и бурого цветов. Почему уродливого? Речь идет не о сугубо функциональном предназначении, хотя тут можно утверждать, что с этим был полный порядок, а о внешней, эстетической стороне: любой доспешных дел мастер пришел бы в ужас от такого рода... назовем это современным словом - дизайна. Обладатель доспеха в своей броне выглядел так, словно он натянул на себя чей-то еще гниющий скелет. Издалека и вовсе могло показаться, что это не гуманоид, а чудовище. Только совсем больная голова извращенного фантазера могла произвести на свет такое убожество. Представить себе сложно, но попытайтесь. Сквозь щель шлема мрачно смотрели холодные фиолетовые глаза.       Существо опиралось на воткнутый в землю внушительных размеров двуручный меч, подозрительная рукоять которого вполне могла сойти за выдранный у какого-нибудь бедолаги позвоночник.       Второй кадр был не менее примечателен. Ростом он немного уступал первому, но в плечах был также широк. И вот он уже точно крайне отдаленно напоминал человеческое существо. Туловище существа было покрыто шершавым толстым панцирем, ручищи его были скорее тонкими, но резко расширялись в районе предплечий и оканчивались здоровенными клешнями. Глаза по-рыбьи круглые, ни намека на растительность на голове, а вместо рта мерзкие жвалы. Наблюдая за движением обоза под прикрытием высокой травы, существо возбужденно щелкало клешнями.       Повернувшись к мрачному неподвижному спутнику, монстр с клешнями стал, как будто давясь, с трудом издавать своими жвалами некие рычащие и клокочущие звуки, немного походящие на хрюканье кабана. Лишь только очень хорошо вслушавшись, можно было разобрать среди этого безобразного бульканья членораздельные человеческие слова. Однако спутник уродца по всей видимости понимал его без каких-либо проблем. - Смотри, Сорокопут, еда сама ползет нам в клешни... Ползет-ползет глупое мясо - готовится стать пищей! Кто они? Я не разберу. Твои глаза зорче моих. - Минипуты. Думаю, королевская гвардия Урдалака, - глухо прорычал тот, кого назвали Сорокопутом. - Идут к охотникам, на Третий континент. Не иначе как торговать.       Чудовище радостно заклацало клешнями. - Иного пути для всадников и пеших нет: значит, они будут возвращаться этой же дорогой! Вчера я неподалеку отсюда, в нескольких часах пути оставил для наблюдения десяток крабберов. Мы успеем привести их и перехватить этих ничтожеств! Что скажешь? - Ты забыл, Томатор: мы выслеживаем разведчиков Чинга-Гука. Они для нас враги номер один. Или не охотники во время последней охоты увели у тебя из под носа целое стадо гамулей? - медленно произнес Сорокопут, совершенно не глядя на Томатора и даже не шевелясь. - Попадутся на пути, разорвём и их в куски! - прохрюкал краббер, болтая не очень-то подвижной головой. Но тех еще надо найти, а эти - легкая добыча. Я так думаю. - А я думаю, что ты ошибаешься. Это не будет так легко, как ты считаешь.       Томатор издал протяжный клекот, верно выражающий его крайнее неудовольствие. - Я ничего и никогда не забываю. И еще реже я ошибаюсь. В отличие от тебя, Сорокопут. Ты лучший среди нас, но вожак по-прежнему я - и буду им еще долго, потому как мы, крабберы, живем дольше вас в несколько крат! Помни, что и моему терпению есть конец... Так ты приведешь сюда воинов? - Я сделаю это, - ответил Сорокопут через небольшую паузу.       Томатор внимательно и долго вглядывался в него своими подслеповатыми круглыми глазенками. - Я тебе не верю. Стой здесь и продолжай наблюдение. Я вернусь с бойцами через несколько часов. Наткнешься на разведчиков охотников - вспори им животы, это ты проделываешь воистину великолепно. Нравится ли тебе это иль нет – впредь лучше держи свои мысли при себе - но сегодня ночью мы будем пировать над трупами минипутов, лакомиться их кровию и лимфой! Понял меня?       Тот мрачно кивнул, по-прежнему не глядя на краббера. - Вождь... Если среди них будет Урдалак - предоставь его мне. - Воля твоя, - насмешливо хрюкнул вожак. - В этой просьбе я тебе отказать не в состоянии.

***

      Не знал Урдалак и не мог знать, как не могли знать и те двое, чей диалог вам только что был передан почти дословно, что в точно таких же зарослях, но только по противоположную сторону - за обозом с не меньшим интересом наблюдали трое. Внешний облик троицы без каких-либо сомнений выдавал в ней охотников секты Чинга-Гука. Этих-то парней и выслеживали таинственный Сорокопут и вождь крабберов Томатор.       Один из них был уже зрелым воином, повидавшим многие яростные схватки. По обычаям охотников «чингагуковцев» было принято обильно татуировать свое тело, чтобы каждый охотник мог при встрече «прочитать» достижения воина как книгу и знать с кем имеет дело: с трусом или с великим воином. Молодые воины, еще не имевшие боевых татуировок, часто стыдились этого и стремились одеться посолиднее, даже если было тепло, дабы их «чистые» телеса не вызывали лишний раз презрительных насмешек у опытных воинов. Тем не менее, старший воин из этой троицы был обнажен по пояс, но при этом не имел никаких татуировок, кроме двух черных волос на бритом черепе, на затылке которого остался жалкий пучок растрепанных ядовито-зеленых волос. Только и всего. Лучшими свидетельствами своего мужества воин считал бесчисленные шрамы, покрывавшие его тело: рубцов было так много, что почти все они были крестообразные – лучшее доказательство того, как часто он дрался и часто бывал ранен. Это вселяло уважение, хотя телосложением охотник был не столько мускулист, сколько просто жилист. Не любил воин и украшений, его леггины были лишены любой росписи. Все, что он позволил себе - это медный напульсник-наруч на предплечье да несколько браслетов из бус.       Звали его Сайгелда, что с диалекта охотников переводилось как «Злобный Ящер». Он слыл самым отмороженным охотником, поскольку мочил всех подряд. Даже довольно агрессивные собратья по своим меркам считали его беспредельщиком. Например, если случалось в результате набега захватить пленных, и в их числе были младенцы, то Злобный Ящер развлекал себя подбрасыванием детей в воздух, после чего ловил их на свой нож. Сказать, что Сайгелда был страшен внешне, значит было вовсе ничего не сказать: сквозь бронзового оттенка кожу проступали жуткие набухшие сине-зеленые вены (в том числе и на морде), а с лица его никогда не сходил звериный оскал мелких желтых клыков. Вероятно он и ночью так скалился, но подтверждений этому добыть не удалось, так как в стойбище он жил один, а в поле предпочитал спать отдельно от стоянки и к тому же лицом вниз. Поэтому даже желающие специально подсмотреть обломились.       Другие два охотника были заметно проще. Одного звали Зеленый Слоник – молодой ничем особенно не примечательный воин; второй же был совсем юн и пока даже не заработал себе военное имя. Его прикрепили к Сайгелде, дабы юнец набирался у знаменитого убийцы опыта.       Растянувшись на пузе, Злобный Ящер, выставил морду из-за стеблей-прикрытия и, не меняя жестокого выражения лица, злорадно процокал языком. - А вот и минипуты пожаловали! Трусливые женщины! Болтливые бабы! Мой брат Членвочкок оказался прав. Хотелось бы знать, откуда у него информация, что они пройдут здесь. - Возможно осведомители? - предположил Зеленый Слоник, после некоторого молчания. - Это вряд ли. Впрочем, неважно. Он прав, а это значит, вечером, когда они будут возвращаться, мы здорово повеселимся, - Сайгелда зловеще рассмеялся хриплым смехом, скаля желтые клыки.       Юный охотник без имени превратно понял гиений гогот Злобного Ящера и в радостном возбуждении воскликнул: «Мы нападем на них? Вот здорово!»       Однако тут же стушевался под укоризненным тяжелым взглядом Сайгелды. У охотников не было принято бурно выражать свои эмоции, как и вообще много говорить, «лить воду», разводить споры на пустом месте, весело смеяться, задавать риторические вопросы - все это было для них признаком незрелости, и даже зеленые мальчишки стремились подавлять в себе эмоции, учились быть равнодушными, неторопливыми и хладнокровными в общении. Сайгелда мог многое из перечисленного выше себе позволить, в конце концов, он был не совсем обычным охотником по образу мышления – почти диссидент. Другие такой роскошью не обладали. - Чтобы говорить - надо как минимум двое, чтобы думать - достаточно и одного. Тот, кто молчит, знает вдвое больше болтуна, - хмуро взглянул он (не убирая притом с лица дурацкой ухмылки, что выглядело жутковато) на юношу.       Пристыженный охотник опустил глаза и впредь не вмешивался в разговор старших. Злобный Ящер повернулся к Зеленому Слонику. - Часть наших мужчин должна была отправиться охотиться на лошамотов. Возможно, они еще не вернулись. Если так, то не ждите их. Отправляйся в лагерь и приведи пять раз по десять воинов. Можешь больше, но не меньше. Только большое число бойцов гарантирует, что мы захватим все повозки. Сейчас там лишь бестолковый мёд, но они выменяют его на что-то полезное. - Кхуй, - гортанно выкрикнул Зеленый Слоник (это распространенное в среде охотников слово примерно переводилось как «да», «я понял», «я сказал» и могло употреблялось во многих контекстах)и растворился в траве совершенно без звука, а Сайгелда с учеником остались наблюдать за караваном.       Юного охотника так и подмывало кое о чем спросить у такого авторитетного воина, но он все не решался, боясь получить в лицо насмешку за свое любопытство. Впрочем, Злобный Ящер и сам заметил это и, смилостившись, поинтересовался: - Хочешь говорить со мною? - Ты великий воин, Сайгелда! Скажи, точно ли они будут возвращаться сегодня или заночуют на Третьем? - Сегодня. Минипуты не настолько в хороших отношениях с теми жалкими охотниками, чтобы их принимали как братьев. Те скорее кого-нибудь из наших примут как отца, брата или сына, чем кого-нибудь из минипутов, ха-ха-ха-ха!!

***

      Остальную часть пути караван прошел также без существенных приключений. Если не считать, что после перехода через Хавилу-Нагилу одного из стражников сбросила с себя прямиком в лужу с грязью строптивая верблядь, которую тот имел неосторожность слишком сильно ткнуть шпорой в бок. Под гомерический гогот сослуживцев стражник счищал с чешуйчатой брони прилипшую вонючую жижу. Случилось это почти на подходе к территории Третьего.       К счастью, рядом был небольшой ручеек, и матерящийся Урдалак отослал того отмываться, но пришлось задержаться на несколько минут. Развеселившиеся и раззадоренные гвардейцы во время непредвиденной стоянки пошли покупать у Доки чего-нибудь пожрать, ибо взять с собой харчей мало кто догадался, а солдатский паек они уже захрямали. Ну, а хитрый Дока вздул цены на товары в три раза, но это отчего-то никого не оттолкнуло.       Вот остаток пути уже после стоянки прошел точно без приключений… Хотя нет, опять не совсем так: встретили обоз отнюдь не хлебом-солью. Третий континент был хорошо запрятан в густой высокой траве, ориентироваться здесь было сложно. Урдалаку и стражникам даже пришлось спешиться, чтобы проще передвигаться через заросли стеблей.       Он вновь уверенно повел обоз впереди колонны, как вдруг обрывки травы и лежащие на пути искрошенные стебли взмыли в воздух у него под ногами вместе с землей, здорово перепугав верблядь командующего гвардией - и перед Урдалаком, а также по обе стороны шедшего обоза, выскочили охотники Третьего с копьями в руках.       Их предводитель, еще достаточно молодой (ненамного старше Урдалака) мускулистый воин в пестрой рубахе, с длинными черными волосами, в которые были вплетены разные бусы, наставил сделанный из вулканического стекла листовидный наконечник копья прямо Урдалаку в грудь. Стражники, чертыхаясь, схватились за оружие, но если бы охотники в самом деле хотели их убить, то уже сейчас без жертв бы не обошлось. Все произошло очень неожиданно: в десятки раз быстрее, чем вы читали эти строки.       Урдалак лениво опустил голову и посмотрел на наконечник. Он знал, что обсидиан при сильном ударе, даже если и расколется и дальше будет непригоден к бою, с большой вероятностью может пробить его доспех и покалечить тело острыми как бритва осколками.       Предводитель был заметно ниже Урдалака. Вообще охотники как правило превосходили большинство минипутов в росте, но на всем Третьем континенте не нашлось бы ни единого воина, который мог бы сравниться с Урдалаком и гвардейцами в росте. Командир королевской гвардии посмотрел на сурового вождя сверху вниз с высоты своего впечатляющего роста, снисходительно улыбнулся ему и, внутренне тяжко вздохнув, приветливо начал налаживать контакт: - Я рад приветствовать тебя, Острие Стрелы – новый вождь охотников Третьего континента! Может быть, ты и твои мужчины опустят оружие? - Не раньше, чем твои воины уберут мечи, копья и топоры, - прозвучал безапелляционный ответ. - А мой краснокожий брат не задумал никакой хитрости? Он знает, что я пока слабо знаком с ним и не могу предвидеть, как новый вождь поступит, хотя всем известно, что Острие Стрелы настроен к нам не очень дружелюбно. - Для того чтобы стать нашими гостями минипуты с их бледнолицым военным вождем Урдалаком должны убрать оружие. Тогда ни один мужчина из племени охотников не тронет их. Вот мое слово. - И женщины тоже нас не тронут? – насмешливо проговорил Урдалак, но Острие Стрелы шутки не оценил и с каменным лицом выжидательно смотрел на них. - Ладно, ребята, с нами походу не шутят. Не возвращаться же назад только из-за такого теплого приема? Придется разоружиться и попрощаться с воинской гордостью, - вздохнул Урдалак и повернулся к вождю. – Но оружие мы вам на хранение не передадим, чего бы ты не говорил о такой большой чести для вас. Для нас честь – не расставаться с оружием, мы уберем его в свои повозки, и не смей спорить.       Если вождь и имел чего против, то возражать не стал, ему хватило выдержки и мудрости не ссориться с и без того шаткими союзниками.       Стражники, ворча и кидая подозрительные взгляды на охотников, убрали копья и секиры в повозки, а мечи сунули в ножны и привязали их к ним шнурком. По сигналу вождя воины опустили копья (на секунду Урдалак подумал, что это сигнал к нападению, но к счастью главный охотник не был настолько коварен). Когда первое напряжение спало, Урдалак позволил себе добавить в тон резкости. - К чему эти ваши фокусы? Зачем этот маскарад? Вы ведь были уведомлены, что мы приедем сегодня! Ваш прошлый вождь, не помню его имени - слишком длинное - не позволял себе такого. Он тоже был не образец гостеприимности, но мы с ним, по крайней мере, в торговых отношениях всегда ладили отлично.       Охотник проигнорировал гневную речь Урдалака и прошагал к первой повозке, где сидел Щукарь на месте кучера и, ударив концом древка копья по колесу, спросил, что там находится. - Разумеется огненная вода и никак иначе! – язвительно осклабился Урдалак. – Что за глупые вопросы – мы всегда поставляли вам только мёд, больше вы никогда ничего не просили у нас. - Мой бледнолицый брат не прав, - спокойно возразил вождь. – Наши военные вожди не раз просили прислать для обмена железо, но вы всегда пропускали просьбы мимо ушей… Я хочу взглянуть на мед! Выгрузите бочонок!       Не дожидаясь, когда уже дернувшиеся охотники начнут хозяйничать в его собственности, Урдалак вместе с Щукарем быстро выволокли наружу бочку. Острие Стрелы выхватил из висевшего на шее чехла нож и поддел клинком крышку. Окунул палец в густую желтую массу, источавшую изумительный аромат, и быстро сунул палец в рот. - Прошлая партия была лучше этой! Это не мёд, а сироп! Жалкий суррогат, подделка! Вы кормите пчел сахаром! – заявил он после секундной дегустации. - Ну, знаете ли, - обиделся Щукарь. – Такие бесстыдные заявления… Я и так делаю все, что в моих силах. Не нравится, что мы вам поставляем, тогда сами учите пчелиный язык, летайте к ним в улей и договаривайтесь с ними! Что мы, по-вашему, глупцы что ли, чтобы портить себе же мёд и отношения с охотниками?       Молодой вождь очевидно впервые с момента встречи пожалел о сказанных словах и быстренько попытался исправить ситуацию. - Хорошо! Старый отец – большой жрец минипутов, раз он знает язык пчел. Его голова видела много лун, и я верю его словам. Мы возьмем мёд, но прежде я хочу осмотреть и вскрыть все бочки! - Он во всех бочонках в точности такой же, как и в этой вот, - ткнул пальцем Щукарь на вскрытую бочку. – Ручаюсь вам. Нечего там рассматривать. - Хорошо! – снова повторил вождь, уступая и на этот раз. – Мы сопроводим вас в наше стойбище! - Темные повязки, надеюсь, на глаза надевать нам не станете? – не преминул впрыснуть яда Урдалак. - Нет. В этом нет необходимости, - хладнокровно ответил вождь и вместе со своими воинами пошел вперед, увлекая минипутов за собой.       Стойбище охотников было оживлено. Солнце вовсю сияло на небе, и народ племени охотников занимался своими ежедневными обязанностями. Женщины вышивали одежду и плели корзины из прутьев, некоторые вместе с мужчинами выделывали шкуры каких-то животных (для Урдалака так и осталось загадкой каких именно), снимали скребками сало со шкур. Другие помогали мужчинам разделывать туши. Мальчишки соревновались в метании копий на дальность с помощью атлатля.       Прибытие чужаков вызвало в лагере охотников оживление. Ребятня отвлеклась от метания копий и побежала посмотреть на стражников. Разинув рты, они глядели круглыми глазами на широкоплечих и рослых гвардейцев, которые казались им просто колоссами. Лишь строгое воспитание охотников, призывающее к контролю за эмоциями и общему хладнокровию, удерживало их, чтобы не подбежать к минипутам и потрогать броню. Доспехи стражников изготавливались из хитина, коры и листьев, но в защитном вооружении Урдалака хватало и металлических частей, ослепительно блестевших на солнце. Ловя на себе восхищенный взгляд мальчишек, он подмигнул им и по-отечески улыбнулся. - Вот так вот, дети, выглядит могучая минипутская армия! – картинно взмахнул он руками. - А что, дяденька, все минипуты такие большие? – поинтересовался самый смелый из детей. - Все! – широко улыбнулся Урдалак. - А почему те тогда не такие огромные? – недоверчиво спросил другой ребенок, державший во рту грязный палец, указывая на Доку, сидящего в повозке с пауком и на Щукаря, распрягающего гамулей. - Ну, они же не воины – зачем им быть высокими? Зато один из них умеет разговаривать с пчелами, а это мало кто умеет, – равнодушно заметил Урдалак, но детей провести оказалось не так-то просто, как он думал: они уже начали подозревать обман. Зерно сомнения было заложено.       Тем временем женщины и мужчины охотников стали разгружать фургоны. - Эй, осторожнее с бочками! Они могут… - начал было Урдалак, но осекся на полуслове. Он хотел крикнуть, чтобы охотники не кантовали бочонки, потому как они больно худые и могут треснуть, но затем решил, что чего доброго из-за плохой тары Острие Стрелы еще захочет скостить цену товара (чего он уже пытался сделать чуть раньше, к слову сказать), и заткнулся. «Расколотят бочки, так расколотят. Пусть сами и разбираются меж собой, а к нам никаких претензий!» - решил он про себя.       Назначив Доку и Щукаря обменивать товар (Доку приставил, чтобы охотники не надули доброго и немного наивного пасечника), Урдалак отправился вглубь лагеря - за основной целью своего путешествия. Стражники уже расположились близ фургонов на одеялах и коврах, вынесенных для них женщинами племени охотников, и весело беседовали с юными девчушками, поедая поданные кушанья – незатейливые, но очень даже вкусные.       Лагерь охотников с Третьего было бы неверно называть просто стойбищем, хотя бы потому что они перестали кочевать и остановились здесь довольно давно и очевидно надолго. По сути, это уже было квазигосударство; примитивное государствоподобное образование в виде поселка городского типа. Как читателю теперь известно, здесь уже произошло даже социальное расслоение населения: на простолюдинов и немногочисленную аристократию. Не смотря на то, что по образу жизни и ведения хозяйства и те и другие несильно отличались друг от друга – разница в статусе была более ощутима, чем у тех же минипутов, хотя бедняки-минипуты жили значительно хуже, чем рядовые охотники.       Урдалак пошел к «убежищу». Там его уже ждали. Он подошел к женщине средних лет в нарядном костюме вышитом бисером. Мать Канин. Она была уже не молодой, но и не старой; скажем так, с первыми признаками увядающей красоты – некогда точно была первой красавицей. - Здравствуй, Урдалак, уже заждались тебя. Мы с Канин так ждали, так ждали! Думали, когда же он, в конце-то концов, приедет! Что ты сегодня привез нам? - Привез? – ехидно начал Урдалак тоном, не предвещающим ничего хорошего. – А мне-то дураку такому казалось, я вот уж как много лун подряд с момента нашей с Канин помолвки вожу вашей семье дорогие подарки. Сегодня я, наконец, заберу ее с собой. Разве я вам и отцу не расплатился за нее сполна? - Конечно-конечно-конечно! Ты сполна нам помог! Это я так дура неправильно выразилась, прости меня, просто я так волнуюсь! – залебезила мать, чуть не кланяясь перед ним, лишь бы тот не ругался. Те, кто знал тяжелую руку и надменный характер этой женщины по отношению к низшим по статусу, здорово повеселились бы, наблюдая, как она подлизывается и унижается. Но, к ее счастью, никого поблизости не было, все ушли посмотреть на минипутов, будто бы гвардейцы были экспонатами в музее чудес света. - Ладно, забыли. Мне вот интересно, если Канин так меня ждала, как ты пытаешься убедить, то что же она меня не встречает, без пяти минут мужа? - Она ждет тебя там, наверху в своей комнате! – пафосно произнесла она доверительным тоном, даже чуть наклонилась к нему и приставила ладонь ко рту. - Интересно девки пляшут! Так это что же ты предлагаешь мне вот в этом вот хитине и железе ползти по всем этим хлипким лесенкам наверх? Ну, нет уж! Нашла идиота! Чего я там забыл – пусть сама спускается.       К слову сказать, именно мать заставила Канин остаться наверху. Не признаваться же в этом? Ей показалось, так будет романтичнее, и Урдалак останется полностью доволен, ммм… общением с невестой. Вот именно что только показалось… - Как тебе будет угодно! Я позову ее. В самом деле, чего же она, бестолковая, не спустилась? Эй, Канин, спускайся сюда, говорят тебе! Твой жених приехал, его светлость и благородие лорд Урдалак!       Наверху вместо Канин в проеме появилась Айша. - Эй ты, жирная дура, - злобно завопила на служанку эта разъяренная фурия. – Позови сюда мою дочь! Пусть явится сюда не-мед-ле-нно! Так и передай! Да поторопись, иначе пеняй на себя!       Служанка исчезла. Пока она исполняла волю хозяйки, та в свою очередь попыталась завязать разговор, надеясь перебить праздной болтовней неловкую паузу. - Она будет жить в твоем поместье, о, мой лорд? - Да. - Я тут подумала… Мне с прислугой здесь ведь по сути тоже ловить нечего. Вот и подумала, что мы тоже быть может… - Ты это зря подумала, женщина. - Все, поняла, - враз заткнулась, она, чуть сникнув, и вдруг, чтобы замять неудобную тему, спросила неестественно веселым тоном. – А что новенького на Первом?       Урдалака страшно раздражала фальшь этой женщины; будучи в действительности хабалкой, ее мещанское желание показать себя светской дамой и, в особенности, глупости, что она несла беспрерывно – не могли не бесить; но ради дела решил ей самую малость подыграть. - На днях к нам прибыли гости из верхнего мира. Люди. Не только бонго-матассалай, но и бледнолицые мужчины, вроде нас. Не чернокожие как бонго! Они пришли издалека. Эти люди - великие колдуны: своими чарами они могут палки заставить изрыгать огонь и гром, способные поразить любой доспех. - Ах-ах! Звучит просто невероятно! Прямо не верится! Да разве ж так бывает? – с гламурным притворством заахала мать. - Сказано тебе, старая, что бывает! – гневно отозвался Урдалак. – Проклятье, да где же там Канин?! - Она сейчас будет, - пискнула мать, поежившись. Она молча проглотила «старую», хотя таковой себя, конечно, не считала и в былые (по совести если, еще недавние) времена тому, кто сказал бы ей такое, могло бы сильно не поздоровится. Да и с Урдалаком она держалась бы почти на равных, если бы ее муж и сын были живы, а не так позорно…       Урдалак это прочувствовал и понял, что мамаша Канин целиком теперь в его власти. - Ты заночуешь у нас, дорогой лорд? – елейным голосом поинтересовалась она. - Не думаю, что Острие Стрелы обрадуется такой перспективе. Более того, я уже пообещал нашим вернуться ночью. Нет, мы выедем через пару часов. - Так скоро? А как же национальный свадебный обряд? - Ты имеешь в виду эти ваши пляски с бубном вокруг костра? Избавь меня от этих глупостей, женщина. Она будет жить среди минипутов, и церемония будет проведена по нашим обычаям. Видишь ли, ваши традиции кажутся нам слишком варварскими… Ну, да ты и сама это прекрасно понимаешь. - Я-то, конечно, понимаю и даже согласна с тобой, - осторожно начала мать, - да только ведь другие думают иначе: боюсь, что Острие Стрелы так просто не отпустит ее!       Урдалак презрительно хмыкнул. - Да куда он денется этот ваш молодой выпендрежник. Чернь выбилась в вожди, а ум и культура остались как у быдла. Пусть только попробует сказать что-нибудь против… А впрочем ладно – не думаю, что этот ваш обряд займет слишком много времени, можно и провести его смеха ради -все равно он для меня ровным счетом ничего не значит. Валяйте! Да покажут же мне, наконец, мою невесту или мне через годик заглянуть к вам в гости?! - О, ты так нетерпелив и горяч, лорд Урдалак! Похоже моей маленькой Канин придется быть расторопнее, если она хочет, чтобы ты был всегда ею доволен.       Урдалак усмехнулся и ничего не сказал.       К счастью, наконец, наверху появилась Канин и начала осторожно спускаться по лесенкам вниз, следом полезла за ней и Айша, за ее спиной был большой плетеный короб.       Урдалак оценивающе поглядывал, как Канин спускается, переставляя мокасины с перекладины на перекладину, даже залюбовался. Пожалуй, она все-таки была хороша собой. На Первом, конечно, были девки и получше, но и эта в принципе недурна. Может он зря так нервничает? Как говорится стерпится-слюбится, ну-ну… Как же, мечтай-мечтай… Хотя кто его знает. Можно ли из дикарки сделать светскую женщину? А еще и этот красный узор на ее лице, ох уж эти охотники…       Спустилась, стоит перед ним в национальном костюме всех цветов радуги, явно смущенная повышенным к себе вниманием. Сложив на груди руки, нервно теребит бахрому одного из рукавов. Довольно мила и красива: даже по началу оттолкнувший его узор на лице не портил ее.       Маленькая, ниже его на две головы, да и вообще по сравнению с ним вся какая-то миниатюрная, но это нормально. А вот костюм при более близком рассмотрении показался слишком вульгарным (Урдалак поморщился), чем-то напомнил платьица проституток, коих было вдоволь в колонии весёлоребятушек. Вероятно, те путаны и были охотницами. Собственно, отношения с жителями Третьего когда-то отчасти потому и испортились, что несколько молодых женщин-охотниц, совсем одурев от тяжелой работы, зайцами проникли в фургоны минипутов и переехали на Первый, откуда уже сбежали куда глаза глядят. Но неважно. - Здравствуй, - тихо сказала она, немного замешавшись, в первый момент встречи. - Привет-привет, Канин. А чего это ты сделала со своими волосами, были же длинные? - Это такой обычай, - еще тише произнесла она. – Девушки, выходящие замуж, обрезают волосы. - А, ну да. Что-то такое я слышал – припоминаю. Ну и совершенно напрасно: с длинными тебе было однозначно лучше. Так ты мне больше нравилась. Айша, стоявшая неподалеку, довольно громко выдохнула с нескрываемым неудовольствие и пробормотала что-то вроде: «да разве ж так можно девушке говорить?» Урдалак все прекрасно услышал, но сделал вид, что его это высказывание не касается. - У меня очень быстро растут волосы, - покраснев, выговорила Канин. - Будем надеяться, что ты права. В конце концов, тебе ли себя не знать… Мать Канин с настороженностью хищника быстро перекидывала взгляд с Канин на Урдалака, готовая вмешаться в любой момент, дабы дочь ничего не ляпнула лишнего. - Как говорится, молодым совет да любовь… - жизнерадостно начала она, но Урдалак так косо посмотрел на «милую тёщу», что мать сразу скисла и заявила о своем намерении сию секунду отыскать жреца для проведения свадебного обряда. - Да, я ведь чуть не забыл. У меня подарок для тебя, - встрепенулся Урдалак и из небольшой дорожной сумки, которую носил на поясе, вытащил золотую подвеску-кулон на цепочке с вкрапленным в нее сапфиром и подал Канин с преувеличенной вежливостью.       Девушка нацепила подарок на шею и повернулась к Айше с молчаливым вопросом в глазах. Та одобрительно показала ей большой палец, дескать, все круто, не парься. - Тебе идет, - сказал Урдалак. - Спасибо, - кивнула юная охотница. Скромно потупилась. - Как проходит этот ваш обряд? Много займет времени? Я намерен уже через два или три часа увезти тебя отсюда. Закончим торговать, моя свита и животина отдохнут и надо выдвигаться, пока не начало темнеть.       Канин уже было открыла рот, но Айша ее опередила и затараторила сорокой. - Ой, нет совсем пустяк! Очень быстро все пройдет, господин Урдалак, можете быть совершенно покойны! Вы здесь долго не задержитесь, я вам гарантирую это! То есть… хотела сказать вас тут не задержат… Тьфу, ерунда получается! - Нет, спасибо, быть покойным мне совсем не улыбается. Как собственно и задерживаться не собираюсь – уйду, как сочту нужным, - тонкие губы Урдалака скривила презрительная усмешка. – И спрашивал я вообще-то не тебя.       Служанка обиженно засопела. Единственным существом на свете, которого она боялась, была ее злобная хозяйка – мать Канин. Урдалак был для нее всего лишь напыщенным чужаком, собирающимся забрать ее госпожу из-под крылышка семейного гнездышка, и коего почему-то боялась до одури мегера-хозяйка. Но с ним-то уж Айша считала себя способной спорить. - Между прочим, я лучше вас знаю свою госпожу. И если вы хотите, чтобы ей было хорошо с вами, то вам придется впредь совещаться со мной, поскольку только я знаю все ее желания и вкусы! Так то! – гордо проговорила девушка-горничная. - А ты и не едешь с нами, - с удовольствием сообщил Урдалак, обнажив ряд жемчужных зубов, наблюдая за тем, как глаза Айши едут вверх вслед за бровями и так и грозят дойти до затылка через всю голову. - То есть как это?! – задохнулась она. – Что значит не еду?! Я ее горничная! Я ей во всем помогаю и обслуживаю! Кто там у вас будет этим заниматься? Быть может вы? - Может и я. Найдутся в моем доме работники еще и почище тебя. А одеть и раздеть твою госпожу я и сам смогу, - осклабился Урдалак, зная как двусмысленно это прозвучало и в душе радуясь тому. Канин совсем зарделась, но Айша, пропустив последние слова мимо ушей, набросилась на Урдалака. - Да что вы говорите?! Все знают, что вы живете в своем особняке с древним как сам свет стариком-прислугой, который едва ноги переставляет – и это он должен ухаживать за госпожой Канин? Да вы вообще понимаете… - Айша, замолчи! – неожиданно резко произнесла доселе молчавшая Канин. Голос прозвучал повелительно – как приказ. Служанка изумленно уставилась на нее совиными глазами. По грустному, но твердому взгляду Канин она поняла, что госпожа догадывалась о таком исходе и заранее смирилась с ним. Еще Канин понимала, что любые споры с Урдалаком бесполезны – он в свои более чем молодые годы был сильно испорчен властью и не терпел никаких возражений, поскольку привык в течение многих лун слушать в свой адрес только лесть от приближенных и всеобщее восхищение народа своими зачастую довольно надуманными достижениями. - Но… - жалобно сказала Айша и не смогла подобрать больше слов; она вдруг поняла: запросто может стастся, что видит госпожу в последний раз. Обе они всего лишь женщины – существа подневольные. Она – Айша, потому как рабыня. Она – Канин, потому что без пяти минут супруга всесильного наделенного властью аристократа, который не будет считать ее равной себе по причине пусть и знатного, но всего лишь охотничьего не престижного происхождения. Айша поняла и не сумела больше ничего сказать. - Вот и славно, что мы так быстро договорились, - сказал Урдалак с усмешкой. – Я уж было думал, Канин, твоя служанка набросится на меня с ножом, отбивая тебя от нехорошего дядьки Урдалака.       Канин, не говоря ни слова, опустила взгляд и уставилась на свои расшитые бисером мокасины: ей отчего-то было очень стыдно: не только за себя, мать и Айшу, но даже за Урдалака.       Тут вернулась ее мать с каким-то оборванным стариком в шапке с кривыми рогами из белого меха (белый, а не серый мех – значит из лошабака, а не лошамота), облаченным в жуткие лохмотья, разрезанные на лоскутья. В руке он держал длинный калумет – курительную трубку охотников. Сморщенное лицо мужика было кирпичного цвета. «Жрец, - догадался Урдалак, морщась, - надеюсь, он не будет скакать вокруг нас с дикими воплями?» - Обойдемся без свидетелей, - коротко бросила мать Канин. - У нас необходимо, по меньшей мере, двое свидетелей, да еще ходят споры, чтобы прибавить еще, - сказал Урдалак. - Я не это имела в виду. Хотела произнести: обойдемся без ЛИШНИХ свидетелей, - мгновенно выкрутилась женщина. – Меня и Айши будет вполне достаточно. Можем начинать.       Жрец тут же быстро развел костер. Канин и Урдалак уселись на колени друг напротив друга (хотя Урдалак сперва пытался сопротивляться: ему показалось сидение на коленях унизительным для себя, но его быстро уговорили, припугнув, будто сейчас весь народ опомнится и вернется с места торга, застав такую важную персону в необычной позе, поэтому надо торопиться) по обе стороны костра на разостланных пестрых одеялах.       Жрец наказал им смотреть друг другу в глаза, пока он будет просить у великого духа разрешения на этот союз. Когда он бормотал магические слова (Урдалак от бредовости подобной затеи хотел было закатить глаза в знак протеста, но все же пришлось смотреть на Канин – она, к слову, была очень сосредоточена, красный узор на ее лице сливался в рыжем отблеске пламени костра), появился Острие Стрелы. Вождь наблюдал за проведением обряда, сложив на груди руки.       Жрец закончил. Затем он велел жениху и невесте встать и схватить им концы богато расшитого длинного полотенца и сделать семь кругов вокруг костра так, чтобы полотенце все время находилось над огнем. Это было не очень удобно, так как Урдалак был намного выше Канин, но ничего, приспособились. После каждого круга они останавливались, и «общающийся с духами» произносил свои шаманские слова, больше похожие на матерщину. Урдалак так и подумал, что матерщина и даже тихонько поглядывал, не смеются ли втихомолку Айша с ее хозяйкой, но нет – вид их был серьезен и торжественен.       Когда и с этим было покончено, жрец швырнул уже опаленное полотенце в костер, которое быстро занялось в пламени и, вспыхнув, рассыпалось миллионом искр. Оно символизировало их прежнюю жизнь до свадьбы: так они через огонь проходили крещение новой семейной жизнью. Затем жрец зажег свою трубку-калумет, затянулся травами и от души выдохнул дым в Канин и Урдалака. Канин, жившая бок о бок с поголовно курящими охотниками да и сама втихомолку практикующая это обычное занятие, спокойно выдержала окуривание, а вот Урдалак, никогда прежде не куривший и даже не нюхавший дыма, закашлялся. Жрец торжествующим тоном не преминул объявить, что травы вспугнули демонов, и через кашель из Урдалака выходят злые духи, которыми он был якобы доселе одержим.       Ну, и, наконец, финальный этап обряда – Канин и Урдалак должны были потереться носами, после чего церемония считалась законченной. Эту довольно милую и забавную процедуру они проделали почти с удовольствием.       К молодым подошел Острие Стрелы. - Если бы ты был охотником, с этого момента она считалась бы твоей женой, и ты мог отвести ее в свою палатку, но ты минипут – окончательно она станет тебе женой, когда ты введешь ее в свой дом на Первом континенте. Теперь ты можешь забрать ее!       Вождь развернулся и ушел, не поздравив молодоженов. Сам он, будучи из низов, недолюбливал семейство Канин. - Прощайся с матерью, я пойду посмотрю как там дела с торговлей: бойко ли идет. Буду ждать тебя там, - объявил Урдалак и в самом деле удалился. На это у него такта хватило, а может просто не хотел видеть жалостливые и слёзные лица. - Прощай матушка, - Канин обняла мать. Та тоже обняла дочь, но как бы без особого наплыва чувств, без рвения. Она была явно разочарована. - Да уж… Прощай! Пристроила таки тебя, давно уж пора бы, да все хотелось с этого сибарита Урдалака побольше за тебя вытянуть всякого добра, и дальше бы тянули еще, да вот отец твой с братом вздумали внезапно отправиться в Страну Вечной Охоты. Были бы они живы, Урдалак со мной так вольно по-скотски не обращался бы… Думала и сегодня слупить за тебя подарки, а он меня конкретно с этим прокатил, чего уж говорить… Ему ведь ты была прежде интересна как дочь потенциального наследного вождя, а теперь то уж что… Еще хорошо, что не отказался взять тебя в жены, а ведь и мог отвязаться от обещания! Жаль только, мне все равно обломилось – Урдалак-то жадюга оказался. Ты еще может и будешь в роскоши купаться, а мне теперь шиш. Когда еще увидимся, кто его знает? Думала, хоть на старости лет пристрою и себя с твоим счастьем, да вот не получилось. Видимо заест меня теперь Острие Стрелы, будь он неладен, этот плебей… Все, ступай к мужу, не хочу долго прощаться. Главное, не опозорь меня, а то еще вернет тебя сюда ко мне спустя какое-то время: этот-то может, уж поверь моему женскому чутью. Поняла, дочь? Ты хорошо об этом подумай, если не хочешь, чтоб над нами потом все племя смеялось и тыкало пальцем, мол, вернулась непутевая урдалакова жена!       После этого пространного монолога мать отстранила дочь и поднялась к себе домой по лестнице, дабы заняться крайне важными делами – если точнее, попросту отдыхать. Урдалак еще шел на горизонте, его длинная фигура маячила как столб. Канин не спешила догонять его, и они остались с Айшей одни. Айша обняла худую госпожу крепкими работящими ручищами и, уткнувшись ей в плечо самым неромантичным образом, разревелась. Она так обхватила ее, что Канин на мгновенье задохнулась: так ей перехватила дыхание. И даже вроде как кости затрещали. - Айша, милая, ты меня либо задушишь, либо ребра поломаешь…       Служанка не обратила внимания на эти слова и продолжала совершенно неприлично по-крестьянски выть. Куча народа сбежалась бы, если бы слова не уходили в Канин: своим телом она приглушала их. - Ж-жалл-ко-о расставаться, госпожа, ой как не хочется-я-я! Как же я без вас, как же вы без меня?       Лицо Канин судорожно дернулось, как у человека, готового вот-вот расплакаться. Спазм сжал ей гортань, она почувствовала неприятный колющий холод в районе живота, запершило в горле, защипало в глазах. Девушка сильно задрала голову, так и не дав уже выступившим на ресницах блестящим прозрачным бусинкам слез брызнуть из глаз ручьем. Из полураскрытого рта вырвался тяжелый вздох, больше походящий на стон, и в нем - в этом стоне выразилась вся ее боль и горечь разлуки, страх перед новой неизведанной жизнью. Сдержать слезы было тяжело – она бы и не смогла, если бы ей не пришлось уезжать прямо сейчас с Урдалаком (хотя тогда ей вообще причин плакать не было). Канин боялась слезами размыть узор на лице и предстать перед мужем с размазанной по всей роже краской. Даже если бы Урдалак сдержался и ничего ей по этому поводу не сказал, о его мыслях в этот момент лучше бы не знать. Поэтому, сумев все-таки высвободить одну руку из железной хватки Айши, продолжавшей всхлипывать и нежно гладить ее по спине, она достала платок и аккуратно промокнула глаза. Все равно, наверное, успели покраснеть – ну да это уже не принципиально. Она же все-таки живая, можете это понять? - Айша, родная, прости меня, пожалуйста… Мне тоже очень жаль… - дрожащим голосом произнесла Канин, отстраняясь от нее, так и не договорив за что просила прощения, но Айша поняла. Разумеется, поняла и простила.       Канин отвернулась и, не оборачиваясь, пошла на место стоянки фургонов. Ей казалось, что если она обернется и увидит глаза Айши, то и вовсе не сможет уехать. Сородичи в большинстве своем, даже аристократы, относились к ней с предубеждением, но это стойбище было ее домом уже много лун, а Айшу она и вовсе знала, как говорится, с пеленок… своих. Она была ее госпожой и, случалось, что срывалась на служанке и здорово кричала, но кому как не ей поверяла все свои переживания и волнения? Айша стойко сносила все несправедливые упреки и капризы, и вот… разлука неразлучных… Звучит как оксюморон, но правда. На плече осталась влага от слез Айши, и Канин все бы отдала, чтобы это, казалось, такое смешное мокрое пятно на рубахе никогда не исчезло и всегда напоминало ей о верной подруге.       Охотники уже все бочки выгрузили и отнесли на хранение в темный погреб пуебли (ох уж это слово!). Щукарь и Дока вместе с солдатами выменяли мёд на разные вещи. Главным образом, на меха и шкуры, которые очень ценились минипутами, хотя сами они считали непристойным убивать насекомых и животных (мяса, в отличие от охотников, тоже не ели), что было в общем-то ханжество, согласитесь. Также обменяли на местные экзотические одеяла, бусы, браслеты, драгоценные и полудрагоценные камни, золотые самородки и серебро.       У стоянки Канин увидела пасечника. Он сидел на месте кучера повозки. Тот первый заметил ее и весело замахал своей тощей костистой рукой. - Здравствуй, внученька! - Здравствуй, дедушка! – улыбнулась Канин. На сердце по-прежнему было тяжело, и давила какая-то пустота, которую нечем было заполнить, но при виде Щукаря ей немного стало легче, и приветствовала старика она с искренней радостью.       Щукарь, конечно, не был ее дедушкой, а она само собой не могла при таком раскладе быть его «внученькой», но так уж повелось, что они стали друг друга так называть. Щукарь приезжал к ним каждый раз с новой партией мёда, и они последнее время сдружились. Канин почти не помнила своего деда – тот помер, когда она была совсем крошкой, а у Щукаря, по его словам, никогда не было внучки. Возможно, поэтому им обоим хотелось поиграть в родственников: ну, вы знаете, немного взаимно погреться в лучах той душевной теплоты, коей им не хватало по отдельности. Ну, по крайней мере, Канин точно хотела. Насчет Щукаря она точно не могла быть уверена, но он был к ней всегда по-отечески добр и внимателен. Они хорошо ладили. - А я тебе медовик испек! – радостно воскликнул добрый пасечник. Урдалак был тут как тут, он уже было открыл рот, чтобы что-то произнести, но Канин его опередила. - Можно я поеду с дедушкой Щукарем? – робко спросила она, умоляюще глядя большими аквамариновыми глазами на Урдалака.       Тот сразу захлопнул рот и ненадолго задумался. Вообще-то он и сам планировал в дороге поговорить с Канин. Причем не только о разных мелочах, но и сказать ей, как вести себя сразу по приезду – по любому ведь набегут любопытные зеваки поглазеть на его супругу. Тамошние минипутские красотки просто волосы от зависти начнут драть на себе; как бы и ей в массовой истерии не досталось… Но, с другой стороны, ему пришлось бы искать для нее верблядь – либо у охотников клянчить (неохота) или кого-то из гвардейцев истребовать, что тоже не очень хорошо. Ну, или ему самому садится с Канин в повозку и править ею. Пожалуй, что и в самом деле лучше пусть с Щукарем балакают. - Можно, - коротко бросил Урдалак, вспрыгивая в седло, и повел верблядь вперед, управляя ее движением шенкелями. Дорогу ему преградил Острие Стрелы. - Хочу предупредить: двое моих лучших разведчиков на днях побывали в лагере Чинга-Гука и кое-что даже смогли подслушать. У них в лагере похоже что-то намечается: они развели высокую активность. Что-то замышляют не иначе, хочу чтобы ты знал. - Вы видели их вне лагеря? На нейтральных территориях? – быстро спросил Урдалак. - Нет, но… - Вот когда они выползут из своей норы – мы с ними и потолкуем как следует, а пока пусть живут себе нормальненько. Вполне возможно, что это все домыслы ваших разведчиков – может захотели стяжать легкой славы и привлечь к себе внимание. Чингагуковцев давно не было видно: в последний раз мои ребята им здорово вломили. - Твое дело, Урдалак. Но я тебя предупредил! – вождь в этот раз не сумел совладать с собой и сдержать раздражение в голосе. – Я выдам воина, который проведет вас через заросли кратчайшим путем, а то заблудитесь еще. Затем он уйдет. Раздосадованный вождь ушел, не попрощавшись, бормоча под нос проклятья в адрес тщеславного минипутского военачальника. Урдалак словил на себе неодобрительный взгляд пасечника. - Зря вы так, ваша светлость… - начал было Щукарь. - Да ладно тебе. За кого меня принимаешь? Просто мне хотелось его позлить. Разумеется, по приезду в Город я займусь разработкой этой информации. Надо будет напрячь разведку старины Каннабиса, а то совсем он обленился – знай своим ядреным куревом только дымит. - Детский сад просто… - Цыц! – рявкнул Урдалак и повел было скакуна за проводником охотников, как вдруг с истошным, каким-то нутряным воем на дорогу выпрыгнуло чучело. При тщательном рассмотрении чучело оказалось грязной оборванной старухой полубезумного вида: руки чумазые, а немытые лет этак сто слипшиеся сальные патлы седых волос доходили до земли. Верблядь Урдалака испуганно попятилась. - ТЫ! Это ты!! – заверещала старуха, тыча трясущимся костлявым пальцем с острым ногтем на командующего гвардией. – Ты – Урдалак!! - Ты не ошиблась, женщина. Так меня зовут, - невозмутимо произнес Урдалак и вопросительно глянул на проводника. - Это юродивая предсказательница, - пояснил охотник. – Мы чтим ее блаженность. Сам великий дух дал ей колдовскую силу. - У нас таких сажают в психушку, - усмехнулся Урдалак. – Тебе есть, что сказать, мне провидица?       Та, будто этих слов и ждала: ничего не говоря, она швырнула в него свернутый в трубочку лист. Этого он, конечно, не ожидал и не успел среагировать: лист стукнул его в лоб, впрочем не сильно, но все равно обидно. Первой его мыслью было отхлестать грязную старуху за дерзость плетью, но, вспомнив, что имеет дело с безумной, отказался от затеи. Урдалак развернул лист – на нем оказалось грубо нарисованное иглой страшилище в уродливых доспехах из хитина. - Что это? - Мне было видение, о темный повелитель Урдалак! На листе – твой сын! Единственный из сыновей, которого ты не убьешь. Вместе вы будете предвестниками хаоса и разрушения, носителями смерти и опустошения! – жутко завыла она, бешено припрыгивая на месте.       Урдалак сперва оторопел от такого пророчества, а когда опомнился, то запрокинул голову назад и от души расхохотался презрительным злым смехом. - Уведите эту старую ведьму отсюда и заприте ее. Куда угодно, но только чтобы я ее больше не видел, - отсмеявшись, сказал он, вытирая выступившие в уголках глаз слезы смеха.       Несколько охотников тут же подскочили и поволокли прочь упирающуюся женщину. Она кошмарно хохотала и несколько раз даже вырывалась: как и многие безумные люди, она обладала повышенной физической силой. Наконец, ее увели.       Прежде чем разорвать лист с рисунком в клочья Урдалак со смехом показал его Канин. - Можешь ли ты представить, чтобы у нас с тобой родилось такое чудовище? Предсказания этой ведьмы хоть раз сбывались? - Никогда, на моей памяти, - Канин поежилась. – Но мне все равно не по себе…

***

      После того как обоз вышел с территории Третьего континента и направился домой, начало стремительно темнеть. Следуя, в общем-то, разумному совету Щукаря, Урдалак шел не впереди колонны, а пристроился третьим, дабы в случае засады не пасть первым от рук врага. Однако ж ему приспичило вынюхать чужой разговор. «Этот Щукарь зрит в корень. Пойду послушаю, о чем они там треплются с Канин». Урдалак заставил скакуна двигаться быстрее и добрался до первой повозки. Это была уже территория Хавилы-Нагилы – они находились как раз в том самом месте по обе стороны от высоких зарослей травы.       Следом за первым фургоном шел дилижанс маркитанта Доки: ему не улыбалось замыкать шествие в такой темноте. Он был не из храбрецов, а из хитрецов.       Щукарь правил гамулями и развлекал Канин разными веселыми и познавательными историями из жизни пчел; рассказал он и о пришельцах из верхнего мира, и даже о том, как некто Олд Шеттерхэнд спас одну из пчелок от неминуемой гибели при помощи «волшебного железа, способного изрыгать гром и молнию». Канин, в основном слушала, а не говорила. Во-первых, ей было в самом деле интересно, а во-вторых, потому что она ела щукаревский медовик (точнее уже доедала – за несколько часов пути она со скуки здорово уничтожила его в размере).       Канин один за другим заталкивала в свой маленький подвижный ротик здоровенные куски медовика, и тут, глядя на нее, Урдалак с горечью для себя понял, что как бы он не набивал этот влажный рот любовью, как бы она не стонала под ним на его ложе – нагая и распяленная – он все равно ее не полюбит, пока… в его мыслях властвует другая. Тоже охотница, между прочим. Дело ведь не в происхождении вовсе как думали многие: да, Урдалака безусловно раздражали невежественные и наглые простолюдины, но если человек хороший, то какая к черту разница – богат он или беден, охотник он, тутатамец ли или минипут? И вообще, мало ли кто и что о нем думает и болтает…       Она была огненно рыжей. Тоже аристократка, как и Канин, но держалась совершенно иначе: не излишне холодно или с робкой отстраненностью и без излишней хохотливой веселости, часто присущей незрелым и не очень глубоким личностям, а была она вообще что надо женщиной… Женщиной ли?! Да какая там женщина… Юная девушка, неоперившийся птенчик, а почитай - почти подросток! Значительно младше Канин. Он и не думал, что она может так разжечь его, распалить в нем такое сатанинское желание. Там, в лагере он сегодня нарочно не стал искать ее, побоялся совсем осатанеть при виде ее. Была в ней какая-то непонятная ему женственность: зрелая мудрость и материнская нежность. И это в этом-то, по сути, еще ребенке! У нее и грудки-то толком пока не оформились, а губы только-только начали набухать, набирая самый сок. Ах, какие у нее были губы… Его порой при подобных мыслях разбирала такая страсть, что он готов был раскусить, трепать зубами эти полные манящие губы и до безумия упиться вкусом их крови.       Она вселяла странное чувство… надежду что ли? Глядя на нее, его рот невольно растягивался в какую-то глупую мальчишескую улыбку.       Несколько раз его ум порождал абсолютно немыслимое желание, кое он бы никогда не воплотил бы в реальности. Ему казалось, что упади он со всем своим громадным ростом, в доспехах и при оружии перед ней на колени, бухнись лбом в ее крохотные башмачки и обхвати округлые белые колени руками, она все равно нимало не смутится и, обняв его, будет гладить по головке, как ребенка…       Она, казалось, целиком может поглотить его, и он с уютом уместился бы в ее утробе и, свернувшись калачиком, уснул сном младенца… Растворился бы в ней полностью… А ведь Урдалак не был лишен материнской любви в детстве, вот что странно. Так откуда это? Вот отец – да, отец его в один момент сильно разочаровал, были моменты, когда он даже ненавидел его, а все из-за того отброса - уличного мальчишки, которому батька уделял столько внимания…       Он сперва не позволял себе на ее счет никаких бесстыдных фантазий. Эта рыжеволосая девочка представлялась ему дитем необыкновенной душевной чистоты. При первой встрече ему показалось, мол, было бы неплохо иметь такую дочь или сестру. Затем, немного позже, увидел в этом ребенке взрослую женщину и с ужасом вдруг осознал, как неистово желает ее. Урдалак пытался убедить себя, что это чувство ненастоящее – любовь не к женщине, а к младшей сестре, но тщетно; долго и отчаянно боролся с собой, не давал пробиться в мозг сладострастным и таким влажным картинам, но потом, в конечном итоге, сдался, дав вволю покуражиться своему воображению. На какие-то ничтожные мгновения это утешало его, но затем он страшно терзался, ощущая себя грязным педофилом - до того собственные мысли пугали его. Непростительная минутная слабость дорого ему обошлась: в результате, он весь прям извелся; фантазии опустошили, изъели его пылкий гордый дух, обглодав мясо до костей. Он решил, что быть может постоянное ощущение женщины бок о бок на ложе перебьет эту его пагубную болезнь, поэтому и согласился на брак с Канин, хотя фактически он мог теперь уже и не держать слово, ибо было не перед кем. Да, его бы не поняли охотники и сородичи, но Урдалака это мало заботило – по крайней мере, ему не пришлось бы жить с нелюбимой женой. В любом случае, теперь он понимал, какую страшную совершил ошибку…       Канин могла даже очень стараться – все бесполезно: он знал, что она совершенно ничего не умела: нечего и рассчитывать было на ее способность создать в доме тот должный уют, которого ему всегда не хватало с раннего детства. Он не слепой и видел, как тяжело ей было расставаться с домашними. Возможно, было бы честнее и вовсе не брать ее с собой. Зачем обманывать друг друга всю жизнь? «О, Богиня Леса, чем я прогневал тебя, что ты так издеваешься надо мною? Нет на свете хуже чувства, чем одержимая неразделенная любовь! Это разрушает психику, опустошает! О, Богиня Леса, зачем так злобно шутишь над своим меньшим сыном? Верни мне разум, верни мне волю! Забери этот нестерпимый жар из моих пылающих чресел! Уйми мою похоть! Голова идет кругом! Ибо нет мне покоя ни днем, ни ночью, пока не дам я выплеска пламенеющей во мне преступной страсти… »       Извращенно-мазохистские, но притом сладостные размышления Урдалака были прерваны самым кощунственным образом: чьим-то удивленным возгласом, вслед за которым раздался протяжный трубный звук военного горна, заставивший его мгновенно встрепенуться в седле. В конце колонны поднялось оживление: бойцы зашумели и, бренча доспехами, схватились за оружие. - В чем дело?! - Кажется, это охотники Чинга-Гука, командир! Они нападают на нас! – крикнул прискакавший с донесением гвардеец.       Однако теперь уже любые пояснения были излишни: Урдалак увидал вдалеке несколько десятков выезжающих из зарослей темных фигур на верблядях, очерченных лунным светом. Полуобнаженные мускулистые тела, забитые татуировками до ногтей; с бритыми головами, на которых оставались жалкие пучки волос – вот какие они были охотники Чинга-Гука. Дикари неслись на своих диких скакунах с гиканьем и улюлюканьем, раскручивая на ходу пращи. «Хай-ахип!» - выкрикивали гортанно охотники. «Проклятье, как не вовремя», - Урдалак сердито заскрежетал зубами, хотя в глубине души, пожалуй, был рад преобразовать истязающую его страсть в гнев и выплеснуть на врагов всю свою ярость без остатка. - Слушай мою команду, воины! – закричал Урдалак, чтобы все услышали. – Мы дадим бой этим оборванцам: распрягай повозки, стреножьте гамулей, чтоб не дергались и ставьте фургоны кругом, под их прикрытием перестреляем негодяев из арбалетов! У нас мало времени – приступайте немедленно!       Колонна остановилась, стражники бросились выполнять приказ, но не успели они начать распрягать гамулей, как из противоположных зарослей выполз другой враг. Его заметили бы еще позже, ибо злодеи, незаметно слившись с землей, ползли с огромной скоростью, но в глаза бросилась высокая фигура в мощном доспехе, приближающаяся к ним наперевес со здоровым двуручным мечом. - Проклятье! Это же крабберы! Ползут на пузе, а позади них бежит этот мерзавец Сорокопут!       Так и есть. Помимо Сорокопута, бежал еще один краббер, похожий на остальных как две капли воды; только по большой рогатине, которую он держал в клешнях, в нем можно было угадать лидера: Томатора, прозванного Мерзким. Крабберы прятали в своем объемном панцире три пары лап: плюхнувшись на живот и выпустив их наружу, они могли передвигаться очень шустро. За верблядями, конечно, угнаться им все равно было сложно, при условии что те полны сил, а вот за гамулями вполне могли погоняться. Все они несли на себе тулы – деревянные чехлы на ремне с гнездами для трех сулиц разного размера. - Идут прямо на нас подлецы! Меняем тактику, ребята! Впрягайте гамулей обратно – поехали отсюда да поживее. Может еще успеем оторваться. - Но так мы станем легкой мишенью! Они догонят нас и перебьют, - кто-то из стражников было заспорил. - Тихо! Кажется, эти ублюдки ползут не к нам, а наперерез охотникам! Это удачно для нас! Они ненавидят друг друга не меньше нашего. Пусть рвут друг друга, а мы сваливаем. Живее!       В план охотников явно не входила стычка с крабберами, они прибавили ходу, чтобы поскорее добраться до каравана минипутов и разграбить его. Их было много, но они знали не понаслышке мощь крабберов. Крабберы, напротив, похоже заинтересовались именно охотниками. Расстояние стремительно сокращалось между тремя группами. Все неслись как могли не жалея сил.       Урдалак, находившийся впереди колонны, не сразу понял, что им не удастся проскочить. Отсюда было плохо видно, но шедшие последними, конечно, все поняли, вот только не успели предупредить начальство. Гамули тянули фургоны слишком медленно. Охотники, видя, что столкновения не избежать разделились: основная их часть поскакала за караваном, тогда как оставшиеся должны были заняться крабберами.       Крабберы, сократив дистанцию, вскочили на ноги и стали швырять в охотников сулицы, одну за другой. Могучие руки монстров позволяли им метать оружие на огромное расстояние, при этом сохраняя при попадании убойность, достаточную, чтобы убить, хотя точность конечно заметно снижалась.       В охотников полетели смертельные дротики. Многие из них тут же скатились с верблядей, вцепившись в их гривы, и, поднырнув под брюхом скакунов, как ни в чем не бывало, вернулись на место – таким образом, большинство копий пролетели мимо. Самые хитрые из крабберов метили в верблядей - несколько скакунов стали заваливаться на землю. Многие охотники успевали соскочить и пересесть к скачущим товарищам, хотя некоторых придавливало павшей верблядью. Были среди них и те, кого достали сулицы, и они, пронзенные - раненые и мертвые повываливались на землю: «чингагуковцы» понесли первые потери.       Тем временем, последние три фургона не успели проскочить, крабберы и охотники схлестнулись как раз здесь. Шестеро минипутов-стражников, спешившись, уже вступили в бой. Схватив бердыши, копья, мечи и самострелы, они начали отбиваться попеременно от тех и от других. - Черт! Не успели! Останавливаемся, мы не можем бросить товарищей – в бой! Щукарь, уводи отсюда Канин: скачите в Город, мы нагоним вас, когда разберемся с этой заварухой!       Щукарь напряженно кивнул и стремительно погнал вперед гамулей. Канин, с окаменелым от страха лицом, нервно перебирала браслеты на запястьях. Но не успели они толком оторваться, как дорогу им преградил непонятно откуда взявшийся огромного сложения охотник - на вербляди и с луком в руках (к слову сказать, единственный с луком из нападавших; охотникам обычно хватало и пращей – небольшую дичь прибить или пустить камень недругу в висок, а крупную жертву они предпочитали уничтожать в ближнем бою – так престижнее).       Канин вскрикнула. Не останавливаясь, охотник на полном скаку натянул лук и спустил тетиву. Девушка не видела, куда полетела стрела, но поскольку, как ей показалось, они с пасечником не пострадали, по-видимому, решила, что чингагуковец промахнулся. Следом на дорогу выскочил какой-то громила – очевидно, он и гнал охотника. Громила повернулся: это было длинное существо в жутком доспехе, похожем на скелет. Сорокопут! На секунду их глаза пересеклись. При взгляде в эти фиолетовые глаза Канин пробил холод до костей. Отвернувшись, Сорокопут побежал за охотником. Оба исчезли также внезапно, как и появились, и больше не делали попыток на них напасть. Перепуганная Канин не нашла в себя сил оглянуться и проследить куда злодеи делись. Еще страшнее огромного охотника с луком был Сорокопут – все знали, что он чудовище какого надо поискать.       Бой шел в самом разгаре, и было не ясно, кто на кого охотится, и чем все это дело закончится. Урдалак еще не вступил в бой и продолжал раздавать приказы, призывая солдат к дисциплине, но в такой полнейшей суматохе его команды не возымели должного эффекта. - Эй, кто там?! Такташ, ты? Бери с собой ребят из подразделения «анти-краббер» и отправляйтесь драть зады гадам! - Извините, мой лорд, но я не Такташ. Я его брат-близнец Сальвин. - Что? Какого дьявола?! Ты шутишь? Сальвин стоит в Городе у центральных ворот – я сам его на днях туда поставил. - Мы незаметно поменялись с ним во время ухода с континента. Я шел последним из наших, и только Дока видел это, но я договорился, чтобы он нас с братом не выдал. - Что за черт?! Ну-ка выйди на свет! Ничего не понимаю.       Такташ (или все-таки Сальвин?) шагнул вперед, и лунный свет озарил мужественное лицо стражника. Урдалак первым делом посмотрел на его лоб, где, как всем было известно, у Сальвина над бровью имелся широкий багровый рубец. И он был на месте. - Та-ак, мы с тобой позже об этом серьезно поговорим. Вам с Такташем придется мне кое-что объяснить. Но сейчас нет времени чесать языками, ты слышал мой приказ?! - Есть, командир! – отозвался Сальвин, довольный, что легко на первый раз отделался. Потом, как он знал, Урдалак уже остынет и не наложит строгого наказания…       Анти-крабберов в отряде при обозе было пятеро: самые сильные и выносливые воины, вооруженные здоровыми каменюками, насаженными на мощные древки – ударом такого оружия можно было проломить панцирь крабберов. Сальвин повел их на подмогу уже принявшим бой.       Стражники, первым делом, накинулись на краббера, только что разорвавшего пополам в мясо одного из нескольких охотников, придавленных подбитыми верблядями. Один из бойцов преградил крабберу дорогу, но тот обогнул его, не обратив ровным счетом никакого внимания; преградил дорогу и второй, но монстр, лишь глухо рыча, отпихнул солдата клешней в сторону. Этакого к себе пренебрежения они уже не могли стерпеть: обступив краббера со всех сторон «анти-крабберы» начали лупить по нему своими каменюками. Урод с клешнями рассвирепел и стал отбиваться, довольно успешно притом – он не пропустил ни одного опасного удара, зато смог перекусить древко насаженной каменюки у самого ее основания, и стражнику пришлось драться подтоком – так себе оружие, но в качестве средства последней надежды сойдет. Не смотря на то, что данная местность Хавилы-Нагилы преимущественно была ровной, даже тут все-таки образовалось несколько глубоких расщелин в земле. Одна из которых, точно рояль в кустах, расположилась неподалеку от поля боя. Стражники, не имея возможности совладать с могучим краббером, теснили его к дыре, где, наконец, окружили чудовище и столкнули туда. Не издав ни звука, краббер полетел вниз головой в чернеющую пустоту – навстречу смерти, которой ни один из них не боялся.       Воодушевленные победой над грозным противником (шестеро на одного – не предел для храбрецов), гвардейцы, недолго думая, выбрали в качестве цели еще одного краббера, метавшего сулицы в охотников и не обращавшего на них внимания. Один из стражников подобрался сзади и с размаху обрушил смачным ударом свое оружие на панцирь краббера – тот покачнулся, но устоял. Двое других стражников тут же навалились на него и прижали вырывающиеся страшные клешни к земле коленями. Третий рухнул ему на ноги всем телом, не давая дрыгать. Краббер все еще пытался вырваться, свирепо рыча, он втянул голову в плечи, чтобы защитить от удара уязвимую шею. Стражник повторно обрушил удар на то же место в панцире. Тот треснул и осыпался мелкими кусочками – образовалась небольшая пробоина, вполне достаточная, дабы тренированный воин мог попасть в нее мечом (а если учесть еще, что тот и так был обездвижен). Сальвин выхватил меч и с силой ткнул в дыру. Краббер зашипел и задергался еще сильнее, рискуя отшвырнуть навалившихся врагов в любую секунду. Меч вонзился в плоть неглубоко – всего на четверть, едва ранив его. У этих тварей даже плоть была крепкой, состоявшей сплошь из туго перекрученных узлов мышц. Сальвин налег на клинок всем телом, даже покраснев от натуги, и стал, надавливая на него, медленно вгонять сталь в плоть краббера. Какое-то время монстр дергался и плевался, но когда меч проткнул его насквозь, выхаркнул с неприличным звуком себе на грудь густую темного изумрудного цвета жижу, заменявшую им кровь, после чего затих.       Сальвин ладонью стер пот со лба. - До чего же трудно уничтожить этих уродов!       Стражники пошли еще на одного краббера. С этим они расправились гораздо проще, чем того могли ожидать, но по чистой случайности. Один из гвардейцев размахнулся и наотмашь ударил краббера по черепу, отчего голова монстра на какое-то мгновенье сильно запрокинулась назад. В этот самый момент в беззащитную шею ему угодил арбалетный болт. Один из стражников целил в скакавшего поблизости охотника из арбалета, но тот уклонился, и стрела, таким образом, достала совершенно случайно «не того». Краббер тяжело рухнул навзничь, разбросив клешни в стороны.       Тут только крабберы заметили, какую угрозу представляют для них минипуты, и как ловко они расправились с тремя их сородичами. Со злобным ворчаньем сразу четверо крабберов в ярости набросились на бойцов «анти-краббера». Это было уже слишком. Стражники под предводительством Сальвина отчаянно оборонялись, но все тщетно, силы были неравны. Членистоногие чудовища почти шутя переломали древки их каменюк на куски, точно это были не окованные железом толстые жерди, а соломинки.       Стражники начали умирать. Один за другим. Первым пал Сальвин: один из крабберов щелчком острой клешни отчекрыжил напрочь храброму гвардейцу голову. Остальные также были сбиты в кучу, окружены и разорваны клешнями вместе с доспехами на десятки кусков. Кровавое пиршество началось! - Покажите им, ребята! – крикнул Урдалак, сильно натянул поводья, заставив верблядь встать на дыбы, и взмахнул блеснувшем в лунном свете мечом. Сделал он это по чванливой глупости, а не по неопытности. Сразу же нашлось много желающих сбить с него спесь. Просвистевший прямо над головой командира гвардии булыжник сбил с головы Урдалака его роскошный головной убор главнокомандующего.       Урдалак от неожиданности вздрогнул и покачнулся в седле. Должно быть, охотник не понял, что это была такая высокая шапка, а не голова и целил выше, чем надо было. Ошибка врага спасла его; больше таких оплошностей допускать было нельзя. На какую-то долю секунды мужество изменило ему – все-таки конец был близок – и он съежился в седле, как мальчишка, ожидающий удара ремня по мягкому месту, но тут же совладал с собой и, обозлившись на секундную слабость, погнался за удаляющимся дерзким охотником, неистово погоняя шпорами скакуна. Он смог разглядеть его обнаженный жилистый торс, покрытый сотней рубцов, и без единой татуировки. Значит, это сам печально известный мясник Сайгелда! Догнать во что бы то ни стало! - Кошель, набитый монетами доверху, тому кто принесет мне голову Злобного Ящера! – зычно прокричал Урдалак, но все уже были поглощены свалкой. Тут и думать было нечего, чтобы вернуть дисциплину и заставить воинов биться организованно – условия были не те. Казалось, все обратилось против минипутов. Лишь пара гвардейцев его услышали. Один, подняв самострел, стал метить в Сайгелду, который скакал как раз к нему навстречу. Болт просвистел рядом с головой и оторвал охотнику половину уха. Злобный Ящер в долгу не остался и, проезжая на полном скаку, ударил своей знаменитой палицей на гибкой рукояти стражнику в висок. Удар был настолько силен, что высокого и крепкого стражника отшвырнуло назад на два метра (по местным стандартам мерила, сами понимаете, а не настоящие два метра). Тот как свалился, так и не встал.       Второй гвардеец, тщательно прицелившись, в отместку за товарища пустил болт вербляди охотника в голову. Скакун зашатался, сделал несколько рывков на полусогнутых ногах и стал падать, подымая ворох пыли. Сайгелда не растерялся и умопомрачительным прыжком вскочил с еще стоявшей вербляди на круп скакуна проезжающего рядом охотника. Вдвоем они поскакали прочь. Сайгелда злобно погрозил кулаком стражнику, перезаряжавшему самострел.       Тем временем Урдалак вступил в бой. Оставаться верхом было опасно, поэтому он спешился. Да и сеча перешла, главным образом, врукопашную. Нападение врагов здорово разозлило его, и теперь он рвался показать этим уродам, чего стоит королевская гвардия. Сжав в руке меч Урдалак, полный решимости выпустить кому-то кишки, бросился на ближайшего охотника, который стоял к нему спиной и, согнувшись, ножом снимал скальп с убитого им гвардейца. Как говорится, куй железо не отходя от кассы. Это взбесило командующего гвардией еще больше – такой позорное надругательство над своим подчиненным он принял на свой счет. Вести себя хладнокровно и командовать уже не было ни желания, ни сил - хотелось только убивать. Охотник почувствовал позади себя движение и резко обернулся. Увидев ожесточенное лицо Урдалака, он широко разинул рот, вероятно, чтобы издать воинствующий клич, но уже было сорвавшееся знаменитое «хайахип» потонуло в глотке – Урдалак, сжимая рукоять меча до боли в пальцах, ударил: клинок угодил прямиком охотнику в рот и далеко вышел из затылка. Урдалак рванул на себя меч, но тот не поддался, должно быть застрял в мозгу – нередкое явление. Он дернул еще пару раз, но обмякшее тело охотника, вися на клинке, безвольно задергалась и затрепетало, точно кукла-марионетка на ниточках – отвратительное зрелище. Пришлось наступить трупу на грудь сапогом и, уперевшись двумя руками, скрежеща от нетерпения зубами, выдрать окровавленный клинок из пасти, при этом разворотив мертвецу пол лица. Это убийство принесло Урдалаку какое-то садистское животное наслаждение. Ему страстно захотелось поступить со всеми ними так, как вот с этим охотником… С этими подлыми мерзавцами, напавшими на них, чтобы ограбить… ограбить и убить!       Раздавить, сокрушить, у-ни-что-жить!! Глаза Урдалака затянуло красной пеленой. «Как иллюзорно существование! Как легко живое переходит в состояние мертвого! Мне достаточно только взмахнуть клинком, чтобы перерезать нить, связывающую жизнь и смерть – только и всего! О, какой пустяк! Еще недавно это молодое мускулистое тело было полно сил, а сейчас, мгновение спустя, жизнь вытекает из него капля за каплей, струясь кровью по желобу моего меча… Да они только и жили ради того момента, как я оборву их жалкое существование на этом свете! Каким могуществом я наделен, каким правом!»       На горизонте появился очередной скакавший прямо на него охотник. Впереди: метрах в двадцати стоял стражник и целился в охотника. Щелкнула тетива, охотник среагировал мгновенно – скатился под верблядь, уцепившись за лохматую гриву, и, проскочив под пузом, с другой стороны снова сел на место как ни в чем ни бывало. Он даже ни на шаг не замедлил скакуна. Эх, если бы хоть один в его гвардии мог так ездить! - Стреляй по вербляди! Сними его, ну! – бешено крикнул Урдалак, глядя, как охотник стремительно сокращает расстояние.       Гвардеец был в себе уверен, когда до него оставалось шагов пятнадцать, он выстрелил. Болт угодил скакуну в глаз. Верблядь, продолжая нестись галопом, стала падать, не доскочив до солдата каких-то пять-шесть прыжков. Охотник не растерялся, сохраняя равновесие, он встал обеими ногами на спину во весь рост и, держа в руках большую дубину с утолщением на конце, прыгнул вперед прямо на гвардейца. Тот такого поворота явно не ожидал - отшвырнув в сторону враз ставший бестолковым арбалет, он потянулся за мечом, но не успел: охотник повалил его и забил бедолагу насмерть двумя тяжелыми ударами могучей палицы.       Превратив голову стражника в студень из мозгов в черепной коробке, тот, совершенно не смущаясь, стал обыскивать труп на предмет полезностей, обшаривал карманы в поисках трофеев. В очередной раз подивившись презренной натуре охотников, Урдалак вскочил в седло и понесся на него. Тот, полностью поглощенный своим делом, похоже, даже не услышал стука копыт и не поднял головы. Урдалак, будучи преисполнен злобным удовольствием, на полном скаку снял мародеру голову. Обезглавленный труп упал на свою недавнюю жертву, пачкая ее тело фонтанирующей из шеи кровью.       Тактика охотников так или иначе играла свое дело – пущенные минипутами из арбалетов болты не могли достать охотников; приходилось стрелять по скакунам, но охотники при этом не теряли возможности вести бой: зачастую они пересаживались к своим сородичам или же бились в ближнем бою.       На глазах Урдалака один метко пущенный из пращи камень угодил в голову стражнику, который несся перед ним с копьем, зажатым под мышкой. Коротко вскрикнув, тот всплеснул руками и вывалился из седла, нога его запуталась в стремени. Обученная верблядь, лишившись седока, послушно остановилась, но булыжником ей прилетело в ухо; встрепенувшись, она понеслась, волоча по песку безжизненное тело.       В него также полетело несколько камней. Парочка ударилась о пластины брони, не причинив никакого вреда, а последний прилетел его вербляди по зубам.       Обезумевшее животное взвилось вверх, Урдалак не удержался в седле и тяжело рухнул в пыль. Его верблядь – его любимый Боливар, получив еще несколько булыжников в бок, унесся прочь. Командующий гвардией свалился рядом с одним из фургонов – гамулей, тянувших его, разодрали крабберы, и теперь повозка сиротливо стояла вдали от остальных. Урдалак вскочил, отряхивая пыль. Из оружия у него остался лишь меч; все остальное вооружение утащил «неверный» Боливар.       Урдалака зажало сразу четверо охотников. Вооруженные палицами, ножами и томагавками они обступили его. Позади фургон – отступать некуда. Не смотря на огромный рост и внушающий вид Урдалака, охотники лишь ухмылялись, плотоядно поглядывая на него, словно уже в мыслях похоронили врага, но и атаковать не спешили. Урдалак не испугался. Более того, для него они почти не составляли опасности. Встав в боевую стойку, двумя руками он держал перед собой полутораручный меч на уровне пояса. Не забывал и о том, что позади стоит фургон, но решил спровоцировать охотников. Сделал вид, дескать, оборачивается посмотреть, что позади него. Это сработало, купившись на обманный трюк, на него сразу напали двое врагов - по обе стороны от него.       Охотник слева подскочил, замахнувшись палицей. Урдалак ударом снизу вверх острием клинка вспорол брюхо охотнику и сразу переключился на подскочившего следующего. Сперва он перерубил ему топорище томагавка, а следующим ловким выпадом рассек горло. Первый охотник согнулся пополам, издав булькающий звук, наподобие того, какой издает раковина, всасывающая в себя воду, и упал, поджав под себя ноги, пытаясь руками не дать вывалиться содержимому его разверзнутого чрева. Второй, хрипя и захлебываясь кровью, тщетно пытался зажать руками толчками хлещущую из рассеченной шеи кровь, после чего также свалился на землю – ничком.       Двое оставшихся охотников уже не улыбались. Один был молодой, а другой зрелый, скорее даже пожилой воин. У молодого левый глаз судорожно дергался.       Внезапно сзади них появилась высокая фигура в грязного цвета ржавом уродливом доспехе. Сорокопут, собственной персоной. В руках он держал впечатляющих размеров двуручный меч.       Увидев его, молодой чингагуковец (это был уже знакомый читателю Зеленый Слоник) попятился, с трудом сглотнув ком в горле, он отпрыгнул в сторону, зашипел на чужака, дескать, в следующий раз тебе конец и решил не позорится, а смыться по хорошему. Оставшийся пожилой охотник несколько растерянно перевел взгляд с Урдалака на Сорокопута и обратно, не зная кем заняться в первую очередь. - Прочь, - ледяным тоном отрезал Сорокопут. Монстр смотрел перед собой, на Урдалака, но приказ относился к охотнику.       Это взбесило старого воина: прозвучавшее «прочь» плетью хлестнуло охотника по самолюбию и воинской гордости, и он занес над Сорокопутом топор. Сорокопут ненавязчиво взмахнул мечом, отчленив руку охотника по локоть. Клинок обрубил конечность с той же легкостью, как если бы он рассек воду. Охотник ошарашено смотрел несколько секунд на свою руку, лежащую на земле и все еще сжимающую томагавк, затем перевел взор на свой фонтанирующий обрубок, после чего с каким-то утробным воплем, не то от боли, не то от ярости, а скорее всего от того и другого, занес вторую руку с топором. Сорокопут ударил своим страшным мечом – и поделенный надвое старый охотник упал к его ногам.       Они остались с Сорокопутом одни. Взгляд его фиолетовых глаз, глядевших через щель в шлеме, горел ненавидяще. Урдалак почувствовал себя неуютно. Он мог сразиться с сотней таких вот охотников, но этот монстр в доспехах был совершенно ему непонятен, а потому вызывал страх. - Оказывается, ты можешь говорить. Ну надо же! Я был уверен, что ты и вовсе неразумен, - нарочито весело, даже презрительно-надменно произнес Урдалак, чувствуя как его лоб покрывается испариной.       Сорокопут оценил взглядом оружие Урдалака и, вероятно, что-то для себя прикинув, отступил на несколько шагов назад и воткнул длинный двуручник в землю - меч стал похож на могильный христианский крест. Затем он выхватил другой меч, торчавший в специальном доспешном гнезде, но только для одной руки. Он был тоже большой, но чуть короче урдалаковского, а по росту оба противника были равны друг другу.       Урдалак заметил, что Сорокопут держал меч левой рукой, и что ладонь его не имела никакой защиты – да она в принципе была и не нужна: гарда двуручника была очень широкой, а эфес одноручного меча очень сложный: состоял из медных переплетающихся дужек, которые давали совершенную защиту кисти, а держать голой рукой оружие было сподручнее. Урдалак подметил, что ладонь злодея была сплошь покрыта уродливыми алыми рубцами, судя по всему следы страшного ожога.       Ему тут же вспомнились слухи, что, мол, Сорокопут потому и носит всегда доспехи, что все тело его покрыто такими вот как на ладони отвратительными шрамами. Урдалак обычно не верил слухам, потому как в свое время он и сам про себя распускал разное, так как прекрасно знал, как надо манипулировать сознанием масс и желал возвести себя в культ среди минипутского народа, но слух про шрамы по всему телу звучал более чем правдоподобно. Да и вообще, Сорокопута видели не раз на месте кошмарной бойни, где трупы были десятками насажены на колья. Похоже, он был еще большим отморозком, чем охотник Сайгелда – и уж, конечно, в разы опаснее. Смертельный враг… - Что, благородный, да? – произнес Урдалак насмешливо и облизнул пересохшие от волнения губы. - Заткнись и дерись, - шлем усилил, в общем-то, спокойно сказанные слова и исказил их до рыка.       Урдалак тут же вспылил. Чтобы к нему так обращался какой-то монстр-трупоед? Сжал зубы, отчего на скулах заходили желваки, лицо свело судорогой от гнева. - Ну, иди сюда, урод! Покажи на что способен… Говно! – Урдалак протянул руку назад к фургону и на ощупь отыскал прикрепленный к нему круглый щит, сорвал его; меч пришлось взять в одну руку. Теперь они уж были точны равны. Оставалось проверить, как Сорокопут владеет клинком.       Не смотря на жгучее желание отправить Сорокопута поскорее в преисподнюю, Урдалак был достаточно опытен и сдержан, чтобы безрассудно броситься в бой движимый одними лишь эмоциями. Да, сегодня эмоции не раз овладевали его рассудком: заставляя без жалости убивать и даже упиваться смертью и самим боем, но он в любой момент мог остановиться, если бы ощутил реальную для себя опасность. Он решил немного изучить Сорокопута и не спешил. Урдалак перешагнул через окровавленные тела охотников, от которых исходил дурной запах крови и вроде как кишок. От одного даже несло мочеиспусканием и дерьмом. Охотник со вспоротым брюхом уже затих. Урдалак отошел на открытое пространство, стоять спиной к фургону при данных условиях было нецелесообразно - ему требовалось для боя пространство. Сорокопут позволил ему это сделать, видно тоже изучал его движения и пытался понять, что тот намерен предпринять.       Они напали друг на друга одновременно. Урдалак уже после первых обменов ударами, не без волнения подметил, что противник ему практически не уступает в умении владения клинком. Бой обещал быть напряженным. У обоих были клинки из стали – такую роскошь себе могли позволить немногие. Даже в такой довольно стрессовый момент Урдалак продолжал думать не только о том, как ему уделать вражину, но и как сохранить в хорошем состоянии свой меч – лучший на всем Первом континенте.       От удара металла о металл на лезвии образовывались выщербины, поэтому он предпочитал не скрещивать клинки, а уклоняться от ударов или прикрываться щитом. Сорокопут напротив свирепо рубил наотмашь, не жалея стали. Круглый щит Урдалака был по ободу окован бронзовой полосой, для того чтобы избегать измочаливания щита, но помогало это слабо: Сорокопут бил так остервенело, что из него полезли расщепленные волокна и щепки, а следующим ударом он и вовсе срезал клинком верхнюю часть деревянного щита, почти половину.       Урдалак взмок от напряжения, едкий пот со лба грозил застлать ему обзор, а меч при всей своей качественности имел серьезный недостаток, который Урдалак поленился исправить – рукоять не имела никакого покрытия и от влажных ладоней скользила в руке. Боясь в ответственный момент потерять оружие, Урдалак сжимал его так, что костяшки пальцев побелели. Опасения были небезосновательны: при каждом соприкосновении о меч Сорокопута клинок так и норовил выскользнуть из потной ладони, а кисти рук отзывались болью, их связки словно вырывало с корнем.       Долго так продолжаться не могло. Оставалось надеяться и уповать лишь на то, что Сорокопут себя чувствует не слаще. Вот только сомнительно это: не смотря на явно тяжелую громоздкую броню и глухой шлем с узкой прорезью, в котором ему вообще следовало бы ничего не видеть, чувствовал себя «темный рыцарь» прекрасно. Через наголовье не было слышно ни сопения, ни загнанного дыхания, да и вообще ему броня походу не стесняла движений и не приносила неудобств. Совсем. Он продолжал надвигаться, тесня Урдалака. Фехтовал он может и не так ловко и изящно, как Урдалак, но удары при всей своей размашести и грубости были точны и, безусловно, смертельны: воздух он пластовал крест-накрест только так. Если бы не натренированная годами ловкость, каждый удар был бы для Урдалака по своим последствиям фатален. А сам Сорокопут был намного выносливее – не только не запыхался, но даже, казалось, только усилил натиск, чуя близкую победу.       Тем не менее, и , на первый взгляд, несокрушимая броня имела изъяны – между элементами брони в сочленениях находились объемные щели. Урдалак подметил, что Сорокопут предпочитал рубить мечом наотмашь и нередко очень удачно подставлялся на какую-то долю секунды.       Опытному мечнику, вроде Урдалака, это было на руку: между наплечником и нагрудником - в районе подмышки имелось место, защищенное всего лишь стеганкой, которая протыкалась хорошо заточенным мечом на раз. Если он откроется, к нему подобраться и всадить клинок туда по рукоять и дойти до сердца, то тут ему и конец. А если и не удастся убить сразу, а лишь ранить, так там все равно артерия – истечет кровью до смерти очень быстро. Если он вообще, конечно, имеет физиологию схожую с минипутской.       А если нет? Если бы не волновался в начале боя и заметил это раньше, то уже, наверняка, одолел бы мразь, а вот теперь с накопившейся усталостью – это проблема. Да и помочь некому, остальным не слаще, чем ему. Да и что это за командир, который сам драться не может? Надо было рискнуть…       Поднырнув под последовавший удар, Урдалак, выбивая сноп искр, рубанул от души по клинку Сорокопута так, что меч врага увело; затем ткнул умбоном остатка щита ему в крытое хитином рыло и попытался вонзить клинок в подмышку.       Не успел. Сорокопут зарядил ему медными дужками тяжелого эфеса по морде. Урдалак отшатнулся, на зубах почувствовал солоноватый привкус крови, нижняя губа определенно разбита. Сплюнул кровавый сгусток под ноги.       Сорокопуту такое дело не понравилось: он тоже отскочил назад, как и Урдалак, и только потом понял, какого свалял дурака. Ему стало очевидно, что тот не собирался, получив по зубам, продолжать наступление, а стало быть он потерял удачный момент расправиться с врагом. Опомнившись, они полные решимости пошли друг на друга. «Я должен его завалить! Этого падальщика! Пусть хоть даже и он меня при этом ухайдакает. Слишком много мой народ от него настрадался».       Внезапно рядом выскочила верблядь, на которой сидело двое охотников. Один из них был сам Злобный Ящер. Охотник швырнул какой-то предмет прямо на дорогу перед Урдалаком и Сорокопутом. Предмет был круглый и плоский, он запросто мог бы сойти за камень, если бы не тонкий зажженный шнур торчащий из него; с шипением предмет вертелся на месте с огромной скоростью, а шнур дымился. В какой другой момент Урдалак несомненно заинтересовался бы, что это за чудесная штуковина, но сейчас он был целиком поглощен битвой, а потому лишь мельком взглянул на него и продолжил наступать на Сорокопута, занеся меч. Бестолковый щит он выбросил – тот уже был никуда не годен. Когда им оставалось несколько шагов друг от друга, круглый предмет с грохотом разорвался. Огненная вспышка ослепила Урдалака, после чего его отшвырнуло назад на несколько метров.       В ушах зазвенело – редкие выкрики сражающихся звучали приглушенно. Его обдало таким жаром, что, казалось, глаза сейчас лопнут и вытекут из орбит. Урдалак открыл рот – вроде полегчало, но стоило ему судорожно сглотнуть, как голову пронзила острая боль, отчего глаза застлала мутная пелена. Со стоном он согнулся, чувствуя боль и жжение по всему телу, огонь в суставах. Попытка подняться вызвала острый заряд боли, который растекся по грудной клетке, точно в нее вдавили раскаленную железную пластину. Доспехи на нем помялись, в некоторых местах обуглились, покрылись сажей и грязью, а еще его здорово поколотило взлетевшими из под ног твердыми комьями земли. Один из них, похоже, подбил ему глаз. Чувствуется, по крайней мере, именно так. Лицо обожгло огнем, брови вовсе опалило, а несколько прядей волос еще тлели. Он сердито отряхнул их. - Что… Это было? – пробормотал Урдалак, удивившись тому как глухо и странно прозвучал его голос. Не без труда подняв голову, он увидел на месте взрыва широкую, но не слишком глубокую дымящуюся воронку, в воздухе еще висели хлопья комьев земли и с шумом осыпались на землю дождем. По ту сторону воронки Урдалак увидал Сорокопута: его враг полусидел, полулежал, силясь подняться, но также безуспешно. От его ржавого цвета брони валом шел белые пар. Волосы и руки Урдалака тоже чуть дымились.       Тут только он понял, что все еще сжимает в руке меч. Поднял его к глазам и оторопел, не веря увиденному. От меча осталась одна лишь рукоять да небольшой кусок обугленной и оплавленной почерневшей стали. - Мой меч… Какая сила способна сотворить такое?       Урдалак окинул пространство растерянным взглядом и тут увидел воткнутый в землю двуручник Сорокопута. Он находился от него примерно на равном расстоянии, что и от «хозяина клинка». Это хороший тяжелый меч – если ударить со всей дури (а силы и дури в Урдалаке было на несколько человек) и под определенным углом, то с высокой долей вероятности можно разрубить хитиновый доспех Сорокопута. Вопрос в том, успею ли я первый добраться, или он опередит меня, вон уже очухался и ползет… Тварь, чтоб ты сгнил в аду!       Урдалак окинул мутным взглядом поле сражения. Увиденная картина была безрадостной. Апофеоз войны, каков и есть. И как он мог с таким упоением еще несколько минут назад желать вспороть кому-то живот, выпотрошить, расчленить? Дикость, варварство, безумие!!       Повсюду валялись исколотые, пробитые сулицами и болтами вербляди, несколько гамулей были зарублены насмерть. Кое-где кучками, а где-то по отдельности лежали враги и товарищи. Растерзанные, разодранные и растащенные ублюдочными каннибалами крабберами тела гвардейцев; отрубленные конечности охотников и они же сами; кое-где разглядел даже одного или двух крабберов.       Бой еще продолжается… И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, да? Но его бой был закончен. Поле битвы выглядело цирком и балаганом, сражение обернулось фарсом (не фаршем, не запутайтесь), но ему было совсем не смешно. На диких, загнанных вусмерть верблядях кружили охотники с гиканьем и улюлюканьем, посылая в преследователей камни. Некоторые его гвардейцы еще были в седлах, но большинства он не видал среди сражающихся. Они гнались за охотниками, пытаясь сбить их со скакунов могучим таранным ударом кавалерийского копья: для массового боя в строю, когда надо опрокинуть первые шеренги противника, смять его и повернуть назад, смешав ряды – это самое то, но одиночно носящиеся тяжеловооруженные всадники не могли попасть копьем по ловко уклоняющимся охотникам. За гвардейцами, в свою очередь, гонялись крабберы, для скорости ползшие на пузе, но даже так они не могли угнаться за врагами. Только наиболее выдохшихся верблядей, которым не повезло проскакать мимо них и споткнуться, они шустро хватали своими жуткими клешнями, а их наездникам было в этот момент не позавидовать. Навалившись скопом, охотникам удалось забить еще одного краббера, и тех осталось всего ничего. Камни, пущенные в гвардейцев не могли причинить им большого урона, благодаря доспехам, но периодически удачный бросок достигал лица всадников, и те оглушенные или убитые вываливались из седел. - Мои воины… Где мои воины?! Где…? – полубезумно бормотал Урдалак, почувствовал горький вкус желчи во рту; из полураскрытого рта до земли тянулась с его губ клейкая нездоровая слюна - почему-то желтая. С усилием толкал себя к мечу-двуручнику, тело отзывалось болью, где-то хрустело внутри, но ему почему-то казалось, что на самом деле его повреждения несерьезны, а оттого еще обиднее будет сдаться именно сейчас, когда он так близок... – Верните мне моих ребят!... Гвардия, вперед!... Сокрушить наших врагов – слушай мою команду… Мы не можем проиграть… - хрипел растерявший воинство командир. Чувство долга, честь мундира, да совесть попросту - обязывали его превозмочь боль и ринуться в бой с остатками своих воинов – и тут одно из двух: либо они погибнут вместе, как герои, либо вместе позорно отступят, зато выживут. О победе и мечтать нечего. О чем он только думал…       С другой стороны, все его существо и эмоции буквально кричали, чтобы он оставил это дело и спасался, пока может. Его боевой настрой стремительно исчезал: остались лишь боль и страх. Минуту назад он готов был ценой своей жизни раздавить Сорокопута, а сейчас даже мысль о продолжении драки противна…       Он упал, затем с трудом оторвал от земли голову и поднял глаза: дымящийся Сорокопут дополз до меча и, коснувшись латной рукавицей навершия, тяжело рухнул прямо перед клинком, уткнувшись шлемом в землю, но почти сразу же снова начал подниматься. Опередил таки.       Урдалак услышал цокот копыт рядом. Он резко обернулся: в черепе что-то щелкнуло, отчего чуть не потерял сознание и увидел перед собой верблядь со всадником. Сначала он решил, что ему конец, но скоро с удивлением узнал в скакуне собственную боевую верблядь Боливара. Ну, судьба сама за него все решила стало быть… В седле сидел согнувшись охотник, из спины которого торчал дротик, седло было заляпано кровью, казавшейся в ночи черной. Верблядь была для его роста велика: должно быть, когда в пылу боя Урдалак потерял ее из виду, на нее вскочил охотник, но слабо знакомый со сбруей, негодяй не справился с управлением и угодил прямиком под дротик краббера. Урдалак поднялся на ноги, колени подогнулись, и он чуть не свалился, но оперся о верблядь, взяв ее под уздцы. С полминуты так и стоял, согнутый и захлестываемый приступами боли, пришлось стиснуть зубы и ждать, собрав всю волю в кулак, пока боль притупится. Она действительно поутихла. Урдалак грубо спихнул на землю труп охотника, снял с него ножны с мечом, которые он украл у кого-то из гвардейцев, и тяжело сел в седло. Плашмя ударил клинком о круп и, развернув скакуна, не оглядываясь, понесся прочь отсюда.

***

      Щукарь неистово погонял гамулей вожжами, и им с Канин удалось вырваться далеко вперед. Дока одно время также ехал за ними, чуть отставая, но в конечном итоге его весь израненный паук, впряженный в телегу, совсем выбился из сил, оставив дилижанс Доки безнадежно позади.       Оглянувшись, Канин заметила, как двое охотников, отделившись от основной группы нападающих, преследуют Доку, рассчитывая легко поживиться за его счет.       Тот, быстренько скумекав, чем ему это светит, стал править повозкой не следом за Щукарем, а в сторону высоких травянистых зарослей, надеясь очевидно укрыться там. Так себе решение надо сказать, но иного варианта спасти собственную шкуру ему вообще не оставалось. Наконец, доковский паук, из брюха которого торчало два дротика, окончательно лишился сил и грузно пал наземь, так и не добравшись еще немного до травы.       Канин видела, как Дока спрыгнул с повозки и засеменил к единственному в его случае укрытию под дикие вопли и радостное гиканье приближающихся преследователей. Один из них, увидев беспризорную повозку - полную разных материальных радостей жизни, мгновенно забыл о беглеце и с жадностью набросился разглядывать добычу. Второй оказался чуть более ответственным, возможно, потому что это был совсем юный воин, для которого более важной добычей и подтверждением силы и ловкости был бы скальп врага, нежели какие-нибудь иные вещественные трофеи, поэтому он продолжил гнаться за Докой. Когда запыхавшийся минипут исчез в траве, почти сразу же сюда прискакал и юный охотник: спешился и нырнул в заросли за беглецом.       Больше Канин разглядеть ничего не могла. Надо было и о себе подумать: она заметила, что хотя им удалось оторваться на значительное расстояние, и позади них расстилалось темная мертвая пустыня, поглотившая в ночи все звуки недавней битвы, столь дерзко нарушившей ее покой, Щукарь стал постепенно сбавлять и сбавлять темп. Он взмахивал каждый раз вожжами так, словно малейшее движение причиняло ему сильную боль, наконец, он и вовсе стал погонять крайне вяло. - Дедушка Щукарь, миленький! Что же вы?! Они еще могут погнаться за нами! Хотя бы вон те двое! Пожалуйста, дедушка, родненький, нельзя сбавлять скорость, надо продолжать! - взмолила Канин пасечника.       Щукарь как-то отстраненно помотал головой и заговорил хриплым, измененным до неузнаваемости голосом. - Нет, внученька, дальше будешь править повозкой ты, ибо у меня уже нет сил. - Но...Дедушка? Что случилось? - Вот что! - Щукарь резко повернулся к ней. Канин отшатнулась: из груди старого пасечника торчала стрела, а из уголка рта текла тонкой струйкой кровь. - Нет! Богиня Леса защити нас! Дедушка Щукарь, только не умирайте, пожалуйста, прошу вас!       Пасечник грустно улыбнулся, но улыбка была мученической, а взгляд стал каким-то отчужденным: глаза наполнились потусторонней пустотой, куда его душе предстояло в скором времени отлететь. - Продолжай править прямо, внученька, эта дорога приведет тебя прямо к дереву, под которым и находится наш Город. Главное, нигде не останавливайся. Что бы ни случилось - веди прямо. Я верю, у тебя все получится, и да поможет тебе Богиня Леса и ваш великий дух!       Произнеся эти слова, Щукарь как-то глухо промычал и стал заваливаться на бок. Несколько мгновений Канин, будучи не способна ни пошевелиться, ни слова произнести, смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами. Впрочем, страх за себя сыграл свое - жажда жизни оказалась сильнее. Инстинкт самосохранения нередко заставляет обычных людей совершать необычайные поступки. Канин стряхнула с себя оцепенение и быстренько оттащила вглубь повозки тело Щукаря, благо, что он был тощий, а стало быть, нетяжелый, да и страх к тому же придал ей сил. Она села на его место и, взяв в руки вожжи, яростно стала гнать неповоротливых гамулей вперед.       Канин умела править повозкой. Не так умело само собой как Щукарь, но навык был, и это уже хоть что-то.       Какое-то время (какое именно понять в подобной стрессовой ситуации было сложно) Канин ехала в абсолютной тишине, прерываемой только тяжелым сопением гамулей да свистом вожжей, как вдруг она услышала позади себя приближающийся стук копыт. - Охотники! О, нет, что угодно только не это! Глупые гамули, поднажмите, рогатенькие мои, побыстрее, горбатенькие мои! - увещевала бестолковую скотину Канин, задыхаясь от напряжения и трясясь от ледяного покалывающего страха. А стук копыт тем временем все становился громче и ближе. Неизвестный всадник резко осадил скакуна, заставив его подняться на дыбы. Еще секунда-другая и... О, слава Богине Леса! Это же Урдалак!       Держа наготове меч, свежая кровь на котором матово блестела в лунном свете, Урдалак осторожно вышел на один уровень с повозкой и заглянул в нее. Вид у него, конечно, был еще тот: волосы опалены, губы разбиты и под ними глубокий порез (шрам точно останется), бровь рассечена, а под скулой кровоподтек. Доспехи измяты, обуглены и измазаны землей, точно его растянули на земле четверо врагов, а пятый лупил по нему кувалдой до тех пор, пока не вбил в почву целиком. Плохо выглядел, короче говоря, потрепанным. Глаза лихорадочно блестели. Сам же того и гляди вывалится из седла. Несколько секунд они с Канин тупо глядели друг на друга, хлопая глазами. Она опомнилась первой. - Ты... Это ты! Благодарю великого духа! Он услышал мои молитвы! - не веря своему счастью, воскликнула Канин. - Похоже, только мы и остались в живых, - мрачно подчеркнул эти страшные слова Урдалак. - А... А что Щукарь? - Они убили его! О-они его уб-били... - жалобно всхлипнула девушка, мгновенно переходя от радости к слезам. - Так, я понял. Не истери. Продолжай ехать прямо, через несколько часов будешь у нас, внимательно только огибай расщелины в земле - дальше их будет много: в темноте загреметь туда проще простого. Я поеду вперед и как прибуду, то тут же вышлю тебе на встречу отряд гвардейцев. Они сопроводят тебя в Город. - Ты с ума сошел! - ужаснулась Канин. - Забери меня с собой отсюда! Немедленно! - Это ты спятила! - заорал Урдалак. - Мой Боливар выдохся, ему не выдержать двоих! Так ты лишь погубишь нас. Мое предложение даст шанс обоим! - Но меня будут преследовать! За нами гнались охотники! - По дороге сюда я наткнулся на одного мародера, разгребающего телегу Доки. Мечом я снес ублюдку половину черепа. Не будут тебя преследовать. Не говоря больше ни слова, Урдалак хлестнул свою верблядь по крупу плетью и, развернув ее к Канин задом и пришпорив, понесся вперед. - Н-не ос-ставляй меня, Урди... - сдавленным голосом произнесла Канин, сил кричать не было. Но Урдалак ее не услышал - его фигура быстро превратилась в черную точку на горизонте.       Делать нечего, Канин до посинения продолжала нахлестывать гамулей. Насекомые пыхтели, спотыкаясь, переставляли лапы. Ее руки от непривычного напряжения горели огнем, лоб горячо лихорадило, но при том при сем ей все равно было холодно: липкий страх обволакивал изнутри. Черт называется понес так далеко от дома! И ведь совсем одна в этом холодном пустом аду… И ничто не рождало здесь звука. Слышно только сопение гамулей и собственное сбившееся хриплое дыхание.       Где-то час спустя накатила до того смертельная усталость, что она потеряла, казалось, все чувства: осталась только тупая боль в запястьях. - Кажется, я начинаю сходить с ума, - равнодушно произнесла Канин пересохшими губами, отрешенно глядя перед собой. Мокрые от пота, стертые до кровавых мозолей ладони, монотонно раз за разом опускали вожжи на запыхавшихся, ни в чем неповинных гамулей. Не смотря на всю свою мощь и выносливость, они уже едва передвигали конечностями, а мучения Канин продолжались. Времени для нее как будто уже не существовало: была лишь эта чертова ночь, чертова пустыня с безжизненной землей и чертова дорога к спасению. Ей начало мерещиться, словно эта пустыня бесконечна: сколько бы она усилий не прикладывала, спасение несбыточно: все равно охотники догонят и убьют! Может бросить все на произвол судьбы? Нет… надо попытаться вытащить себя отсюда… «За что-о-о, Урди… - горестно стонала про себя Канин, но тут же сама себя перебила другой мыслью. – А что если он прав? Другого верного решения быть не могло? В сущности, может ей ничего и не грозит? Она пусть и полумертвой, но назло всем доедет до этого проклятого минипутского города, и этот эпизод потом со своим мужем Урдалаком будет вспоминать с улыбкой…» «Кого ты обманываешь? – нахально перебил ее другой внутренний голос. – Как бы там ни было, а мерзкий осадок все равно останется: он тебя бросил! Вот и живи потом с этим, дура набитая!»       Впрочем, скоро ее апатию как рукой сняло. Она вновь услышала за собой стук копыт, очень похожий на тот, что был у скакуна Урдалака. Друг или враг? Может Урдалак не прав, и кому-нибудь из гвардейцев удалось прорваться из окружения? Это было бы славно… А вдруг это тот юноша-охотник, что погнался за ускользающим Докой? Ну а что? Заколол беднягу, а теперь за ее скальпом гонит верблядь. Мгновенно руки-ноги сковало страхом, Канин зябко поежилась: в сущности ночь и в самом деле была более чем прохладной, если она и не чувствовала этого какое-то время, то лишь будучи разгоряченной пылом нависшей угрозы. Да, жизнь ее к такому явно не готовила: звучит крайне пошло и избито, но зато как точно отражает нынешнее незавидное положение!       А топот все становился громче и громче… БУМ-БУМ-БУМ – каждый удар копыта отзывался у нее в голове ударом молота. Совсем близко… Мамочки!       Громоздкая черная тень – ни гуманоид, ни зверь – ни дать ни взять чудовище, на полном скаку выскочила прямо перед гамулями, легко обогнав повозку. Двое горбачей от испуга встряли и чуть попятились. Finita la commedia: погоня окончилась, повозка остановилась.       Половина этой тени самым жутким образом отделилась от остальной своей части и внушающим уважение прыжком оказалась на повозке - прямо перед Канин. Девушка сдавленно вскрикнула и, отбросив бич, всем телом подалась вглубь повозки, судорожно обхватила руками худые колени, с испугом глядя на мистическим образом выросшую перед ней гору. Луна на секунду озарила фигуру незнакомца. Охотник! Скуластое лицо с угрюмым выражением; кроваво-красный гребень-ирокез на голове с воткнутыми в него кусочками перьев; половина лица от подбородка до носа была вымазана черным, а остальная алым. Два жгучих черных глаза, точно два уголька, свирепо буравили Канин взглядом. А какой он был страшный! Она сразу как увидела, поняла кто это, а еще она поняла, что все жуткие истории о нем были правдой и даже более того. Охотник был так мощен и широк, что мог уместить в себе десять таких девушек как Канин. При малейшем движении бугристые мускулы и чудовищные вздувшиеся вены так и ходили ходуном, перекатываясь под его бронзового цвета кожей. Столько мощи было в этом существе, что казалось, никто на всем белом свете не может состязаться с ним в силе. Странно, как только кожа не лопается и по швам не расходится от переизбытка мышц? В таком теле им попросту тесно! На руках мозоли… от постоянных упражнений с оружием, разумеется. Грудь охотника была сплошь покрыта татуировкой в виде сети, расчерченной на мелкие квадраты, часть которых была закрашена черным цветом в шахматном порядке (позже Канин узнала, что черные квадраты означали поверженных им врагов – количество их исчислялось сотнями; это по-настоящему составляло жуткое впечатление об обладатели такой татуировки). Из одежды только стандартные грубые мокасины с безвкусной росписью, что носили члены племени чингагуковцев, да поверх брюк повязаны к поясу широкие темные леггины с нашитой вдоль швов бахромой из скальпов уничтоженных врагов. За пояс были заткнуты длинный нож, томагавк и боевая палица из железного дерева с шарообразным утолщением в боевой части, куда были вживлены костяные шипы. Ах, да, у него еще был превосходного качества костяной лук – единственный среди нападающих. За спиной колчан со стрелами. Так значит, это все-таки он убил Щукаря… Мерзкий ублюдок. Пару секунд охотник вглядывался вглубь повозки, а когда разглядел девушку, свирепые глаза приняли изумленное выражение и полезли на лоб. «А голос у него поди зычный, как из трубы», – мелькнуло в голове Канин. - Жанщина!! Скво! Что видеть Членвочкок? Членвочкок видеть жанщина! Хо-хо! Хорошо-о-о! Хо-хо! Членвочкок иметь большой штуковина! Членвочкок хорошо трахаться! – неожиданно завопил он очень высоким для такой громадины голосом, почти фальцетом.       Это вам смешно, сидя за мониторами! А как быть несчастной девушке, когда нависая над ней, человек-гора орет, точно евнух? Да еще и отпускает сомнительные заявления. Ну, Канин и не нашла что ответить этой ходячей мясной туше. - Жанщина, кто есть твоя хозяин? Твоя моя отвечай не то Членвочкок твоя убивай черт не знай! Отвечай! Не то убивай черт не знай но сначала моя твоя много-много раз сперва имей! Десять раз по десять на дню твоя имей в твоя щель и в твой задница! Хо-хо! Членвочкок – хитрый вождь, великий воин! - Н-нет у м-меня ник-какого хоз-зяина, - заикаясь оторопело пробормотала Канин, не сводя глаз с перекатывающихся под лоснящейся кожей бугров. - Хо? Хо-хо? – недоверчиво переспросил, щурясь, «хитрый вождь», почесывая огромной лапищей необычайно мелкую для такого туловища репу. – Жанщина не знай кто есть ее хозяин? Твоя делай Членвочкок смешно! Хо-хо! Твоя одевайся как проститутка! Моя есть твоя новая хозяин! Твоя есть моя скво теперь!!       Сказав это, охотник, растопырив лапищи в пятерни (пальцы толстые, как сардельки), жадно потянулся к ней, от удовольствия сладострастно высунув кончик языка. - Да ты никак белликорнов объелся? Отвали, урод! Не трогай меня! Говнюк! Извращенец! Т-ты хоть знаешь, к-кто мой м-муж?! Это самый великий воин народа минипутов! Коснешься меня хоть своим жирным пальцем, хоть слюнявым языком, хоть своим болтом – он тебе такое устроит, внебрачный ты сын пачимоля! Он твои внутренности на свое копье намотает! П-Понял?! Да он тебя в навоз гамулий заковыряет по самые жабры! Я д-доходчиво объясняю?! – совершенно неожиданно для самой себя взорвалась Канин, обрушившись на охотника с гневом.       Зрителю со стороны было бы, пожалуй, забавно наблюдать, как тонкий, почти писклявый девичий голосок Канин с надрывом пытается состязаться и перекричать визгливый мерзкий голос Членвочкока. Пока она вопила на него, едва ли не тыча в широченную грудь похотливого злодея своим миниатюрным пальчиком, с каждым новым ругательством иссякал поток накопившейся в ней отчаянной злобы, буквально переполнявший ее. Последняя фраза прозвучала уже совсем неуверенно: вспышка ее эмоций догорела. Только замолчав, столь же внезапно, как и начала ругаться, она сообразила, что натворила; да и то, вероятно, не в полной мере. Канин невольно зажмурилась и скукожилась всем телом, абсолютно полагая, что доживает свои последние секунды, пока ее злосчастную бестолковую головушку не раскокает томагавком надвое Членвочкок. И всего лишь смела надеяться, что она в момент перехода из бесцельно прожитой жизни в довольно живописную смерть совсем-совсем ничегошеньки не почувствует, ибо боли боялась страшно.       Так или иначе, но казнь откладывалась. Канин не могла точно сказать сколько прошло времени, пока она, зажмурившись, покорно дожидалась смерти: несколько секунд или может минут – ей в любом случае, это показалось вечностью. Открыть зенки она осмелилась только когда услышала от Членвочкока сказанное им многозначительным степенным тоном: «Членвочкок много-много понимай».       Вождь сидел напротив, сложив под себя ноги, и глядел на нее с каменным лицом. - Твоя спи сюда, - кивнул он головой в глубь фургона.       Канин, ожидая подвоха, осторожно оглянулась назад. Помимо пестрого одеяла и плетеной корзины, где лежало собранное для нее Айшей разное барахлишко, там лежал закостенелый труп Щукаря. - Н-нет, - хоть и заикаясь, но все-таки довольно твердо возразила Канин.       Черные глазищи охотника сверкнули бешенством. Он мгновенно вскочил, рванув из-за пояса томагавк, и занес его над головой. - Твоя спи сюда не то моя твоя убивай черт не знай!       Пришлось подчиниться. Тихонько выдохнув, Канин медленно отстранилась в глубь повозки, боязливо поглядывая на покойника. Страшно! Легла на спину - ногами к Членвочкоку - и завернулась в одеяло.       Громила охотник сел за вожжи и развернул повозку в обратную сторону. Его верблядь поплелась за повозкой. В течение того непродолжительного времени, что они стояли, гамули чуть-чуть все-таки отдохнули и могли продолжать путь. Да, впрочем, Членвочкок их и не гнал. Ему-то торопиться верно было некуда. Канин в страхе думала о том, чего с ней будет: для нее не было секретом, что чингагуковцы насилуют похищенных женщин, после чего те обычно вливаются в жизнь племени и иногда становятся даже женами охотников. Но в этом ничего хорошего не было, ибо относились чингагуковцы к женщинам худо. Для них она вещь, которая должна постоянно работать и делить с ними ложе. Однако ее запросто могли и прикончить за ненадобностью – такое случалось нередко.       Все охотники - от мала до велика, независимо от пола и социального положения - не расставались с ножом. Тут Канин вспомнила, что и у нее запрятан нож под юбкой. Маленький, конечно, но убить можно: главное прицелиться и всадить его верзиле на два пальца ниже левой лопатки! И кирдык! Или не стоит и пытаться? Если она вскочит резко, Членвочкок наверняка отреагирует мгновенно: развернется и попросту размозжит ей черепушку кулаком – они у него здоровые, размером с ее голову. Да и воин он опытный – точняк, непременно среагирует… А если втихую подняться? Да нет, точно прочухает. Ничегошеньки то не получится… Или попробовать сбежать? Прорезать в полотнище дыру и выскользнуть? Услышит… догонит, и тут уж точно конец ей. «Привстану немножко, если что, быстро опять лягу и притворюсь спящей», - решила Канин.       Привстала. Впереди темнеет широченная спина Членвочкока. Он что-то бухтит себе под нос. Не иначе как о воздушных кораблях, бороздящих просторы чистого неба.       Внезапно откуда-то с боку, со стороны зарослей травы, послышалось частое клацание. Канин, не смотря на холодную ночь, обдало жаром: она уже слышала сегодня это клацание, и оно застрянет в ее мозгу навечно. Ошибок быть не может – к ним приближался краббер!       Членвочкок озадаченно оглянулся на звук, насупил лоб, сморщив его гармошкой (бровей у него не было, сбривал должно быть), и что-то пробубнил непристойное. Гамули сразу побежали быстрее.       Тут раздался какой-то едва уловимый шелестящий звук, похожий на свист. Канин не то чтобы испугаться, понять-то ничего не успела, как короткий дротик с треском разодрав полотнище повозки, пролетел в каких-то двух дюймах от ее носа и, пробив полотно с другой стороны, с сочным чмокающим звуком воткнулся вербляди Членвочкока в бок. Несчастное животное издало звук похожий на чиханье, завертелось от боли на месте и побежало прочь. Охотник яростно зацокал ей вслед, подманивая обратно, но обезумевший зверь полностью позабыл о дисциплине и был ему уже неподвластен.       Вслед за первым дротиком полетел и второй. Этот был пущен более разборчиво. Оружие вскользь задело Членвочкока: чиркнуло одной из граней наконечника по мясистому затылку, содрав клок кожи. По шее его заструилась горячая кровь, а тому хоть бы хрен по деревне – даже не дернулся! - О, великий дух, да что же это такое происходит?! – не выдержала Канин. - Твоя затыкаться жанщина! Твоя молчать и спи! – рявкнул, не оборачиваясь, охотник.       В этот раз она послушала его почти добровольно. Лежа, пожалуй, безопаснее: давно ли ей почти башку не прошибло?       Клацанье позади замолкло, Канин уже знала, чему это сулит. Краббер целится. Сейчас раздастся еще один подобный леденящий свист, и в них, рассекая воздух, полетит сулица. От этого броска многое зависело: если Членвочкок умрет, то краббер, не задумываясь ни на секунду, разорвет ее в клочья. Быть пленницей Членвочкока – значит, пожить чуточку подольше (если, конечно, быть сексуальной рабыней ненасытных охотников можно назвать жизнью). Да и может ли вождь биться с этим монстром на равных? Наверное, может, вон он какой амбал!       Третья сулица, с наиболее длинным древком и массивным наконечником с хрустом влетела прямо в голову одного из гамулей. Тот сделал на подгибающихся лапах несколько мощных стремительных рывков в сторону, грозя опрокинуть фургон, и стал стремительно заваливаться набок. Повозка ужасающе накренилась влево. Канин с криком кубарем покатилась по полу. Следом за ней покатилось и тело мертвого пасечника. Щукарь навалился на нее сверху. Прямо перед лицом Канин возникло искаженное лицо покойника: стеклянные глаза и раскрытый окровавленный рот. Продолжая визжать, она спихнула с себя труп пасечника, приложив все силы, что у нее были. Членвочкок, визгливо ругаясь матом, выхватил из-за пояса длинный нож (больше походящий на короткий меч – как раз под стать его огромной лапе) и ловким движением перерезал поводья, сцепляющие гамуля с повозкой. Зависнув на мгновение в воздухе, стоя лишь на двух колесах, повозка с грохотом вернулась в исходное положение. От удара Канин подлетела и больно-пребольно укусила себя за щеку. - Мама, роди меня обратно!! – взвизгнула она, почувствовав привкус крови во рту. Членвочкок тоже подпрыгнул, но видимо без последствий. Повозка продолжала движение с одним впряженным зверем. Труп подбитого гамуля остался сзади лежать на пузе.       В непосредственной близости от них послышалось какое-то клокочущее и рычащее ворчанье, ни на что не похожее. Однако, прислушавшись, Канин с удивлением поняла, что это похоже на слова. Ей даже почудилось, будто бы последние два слова были «убегать» и «бесполезно».       Членвочкок видимо понял лучше, чем она. Он остановил повозку, пригрозив убить Канин, если она вздумает сбежать, и резко прыгнул с дрожек в сторону; перекувырнувшись на земле, вскочил на ноги и выхватил томагавк. В него тут же полетело метательное копье. Охотник, привыкнув, что в тулах крабберов всегда было лишь три дротика, этого совсем не ожидал и едва успел отскочить, иначе оружие прошило бы ему грудь насквозь. А ведь можно было держать четвертую и в руке…то есть в клешне – так-то вот опростоволосился «хитрый вождь».       Канин пересилила свой страх любопытством и немного высунула лицо из-за края фургона. Она увидела краббера со здоровенной рогатиной в клешнях, как две капли воды похожего на своих собратьев. Он был выше Членвочкока и хотя выглядел более субтильно, чем накаченная донельзя фигура вождя, в нем чувствовалась огромная сила, а большущие клешни, казалось, могут разодрать что угодно. Даже здоровяка вроде Членвочкока. Его рогатину, усиленную пожилинами, венчало широкое медное перо с ограничителем для вонзания в плоть. - А, Членвочкок, тупой качок! Как приятно встретить тебя в этой глуши, мой краснокожий брат. Каково сознавать, что эта пустошь станет твоей могилой? Или точнее того, что от тебя останется! – жвалы краббера бешено заходили, затрепыхались, испуская из пасти дикий клекот. Это он так смеялся. Изо рта так понесло гнилостным запахом разложения, что Канин почувствовала его за несколько метров: вонь ударила ей по мозгам, в глазах почернело, а к горлу подкатила тошнота. Больших трудов стоило ее подавить в себе. - Не брат твоя мне, гнида членистоногая! – почти правильно выкрикнул Членвочкок с бахвальством, точно гордился и кичился этим. - Хо-хо! Мерзкий Томатор! Твоя делать Членвочкок смешно! Твой глупый клешня хотеть биться с Членвочкок? Хо! Членвочкок – хитрый вождь, великий воин! Твоя есть - вонючий трупоед! Моя знай зачем твоя имей таки большие широкие предплечья – потому что твоя много-много дергай себя за свой штуковина! Туда-сюда! Сюда-туда! Хо-хо! Членвочкок много-много знай. Моя есть очень хитрый!       Томатор (а это был несомненно он) злобно взревел и с силой ткнул длинной рогатиной в обидчика, но Членвочкок с поразительной для такой туши, как он, проворностью ускользнул от удара. Краббер, рыча, побежал на него, держа перед собой страшное оружие. Членвочкок с легкостью ушел с линии атаки, одновременно: пропуская перед собой краббера-вожака и ударяя топором по древку надеясь, перерубив его, обезоружить противника. Ничего не вышло. Усиленное железными пожилинами древко легко выдержало могучий удар: лезвие просто соскочило с него. Пропустив вперед краббера, Членвочкок фактически зашел тому за спину. Замахнувшись томагавком от плеча, он нацелился перерубить ему шею – самую уязвимую часть тела крабберов. Но он кой-чего не учел: здоровой рогатиной Томатор мог любой из своих клешней править точно соломинкой – краббер выбросил руку с рогатиной назад, вмазав вождю охотников древком по уху прежде, чем тот успел нанести свой удар. Поскольку от рожона было мало проку в борьбе с врагом, который подобрался в упор (он мог лишь отпихнуть его древком),Томатор обернулся и попытался схватить Членвочкока клешней. Вождь, на какую-то секунду оглушенный ударом, отпрыгнул, но в этот раз недостаточно быстро – хоть и самыми кончиками клешни, но краббер все же схватил его за плечо и выдрал пучок мышц. Рана была небольшой, но кровь хлынула как вода из душа. На крепких ногах раненый Членвочкок отпружинился назад на приличное расстояние (так что и олимпийский чемпион мог бы ему позавидовать) и метнул томагавк в лицо крабберу. Тот быстро прикрыл голову клешней. Тяжелый топор воткнулся в клешню на какой-нибудь ничтожный миллиметр (по местным стандартам измерительной системы, само собой). Томатор стряхнул его с клешни одним взмахом, точно надоедливое насекомое. На ней осталась едва заметная царапина. - Это конец, Членвочкок. Твое оружие бессильно против моего хитинового панциря. Умри! – монстр продолжил неумолимо надвигаться на противника.       Охотник плотно сжал губы и тяжело засопел. Выхватил из-за пояса нож и боевую палицу.       Краббер аж хрюкнул от удовольствия. Он-то понимал тщетность потуг борьбы с ним подобным вооружением: - Это должно быть забавно…       Членвочкок пытался подойти к крабберу справа, пытался подобраться к нему слева, зайти ему за спину, скакал вокруг него, кидался на землю, выделывал обманные движения, показывал вид, будто бы убегает или словно собирается метнуть в него нож, но что бы он не вытворял, куда бы не двинулся – везде его преследовал широкий наконечник рогатины на длинном древке. Томатор решил больше не рисковать и просто не подпускать к себе близко опасного противника, благо, размер оружия ему это позволял. - Не торопись идти на рожон, Членвочкок, скоро он сам тебя достанет, - скаламбурил краббер.       Охотник внезапно заткнул нож за пояс, оставив в своей руке лишь палицу. - Ты же не думаешь одолеть меня этим куском дерева? – радуясь собственной язвительности, захрюкало чудовище.       Напряженно наблюдая за схваткой, которая складывалась для могучего Членвочкока не самым лучшим образом, Канин вдруг с удивлением заметила то, чего, очевидно, не замечал упивавшийся своей глумливостью Томатор. К поясу охотника был привешен небольшой мешочек. Свободной рукой он осторожно запустил туда пальцы и тут же вытащил, зажав в кулаке пригоршню чего-то. Краббер ничего не заметил.       Членвочкок демонстративно замахнулся палицей, давая понять, что сейчас ее швырнет, а заодно отвлекая внимание краббера от руки с «сюрпризом». Раз! – полетела в краббера дубина, перевернувшись в воздухе. И не дожидаясь, чем ее полет закончится, охотник, смертельно рискуя, прыгнул вперед, с силой оттолкнувшись и выбрасывая сомкнутую в кулак руку вперед. Ладонь разжалась, выпуская порошок ядреного красного цвета. Краббер, ни о чем не подозревая, могучим ударом отбил палицу, сильно заводя перо рогатины в сторону. Едва он это сделал, как обратившийся в облачко порошок, подгоняемый ветром, угодил ему прямо в морду. Томатор взвыл, прикрыв лицо клешней, силясь протереть глаза от жгучего перца, но сами понимаете: если у вас нет на руке пальцев, а клешня почти размером с туловище – это не очень-то удобно. Инстинктивно краббер выбросил вперед клешню с рогатиной, туда – где секунду назад стоял Членвочкок. Наконечник рассек пустой воздух, а на краббера в это же мгновение, не давая ему опомниться и секунды, навалился своим немаленьким весом Членвочкок. Охотник повалил противника, коленями прижал его руки к земле и быстро выхватил нож. Канин видела, как клинок дважды взлетел и опустился. Послышался приглушенный рык краббера. Канин зажмурилась – было слишком страшно. Все стихло. Так кто же все-таки победил? Она не была уверена, наверняка. Какое-то время, она так и сидела зажмурившись – может пару секунд, а может и минут – время тянется вечностью в подобных ситуациях.       Открыла она глаза, только когда услышала, что кто-то поднимается на фургон. Рядом с ней сидел на корточках Членвочкок. Одна из его рук и шея сзади были черны от крови. Он невозмутимо вытирал вымазанный землей клинок ножа об штанину Щукаря.       Совершив эту нехитрую манипуляцию, охотник швырнул в угол повозки какой-то вонючий замызганный сверток и строго сказал ей: - Спи сюда!       Почему он вытирал нож? Откуда на обсидиановом клинке взяться земле? А, ну да… Есть же обычай у охотников – после убийства врага в поединке, напитать землю, породившую их, кровью убитого. Для этого они с размаху вгоняли клинок по рукоять в землю.       Сердце в ее груди заколотилось с неистовой силой. Она уже который раз за последний час исполнила волю своего сатрапа и легла на пол повозки, но отвратительный запах от лежащего рядом свертка нешуточно донимал ее. Глаза охотников быстрее привыкали к тьме и видели в ней четче, чем зрительные органы иных обывателей маленького мира: девушка разглядела, что это была тряпка, вымазанная чем-то зеленым, и там было завернуто что-то круглое.       Она, превозмогая отвращение, осторожно оттянула пальцами край тряпки. Тогда ей даже не пришло в голову, чего бы это могло быть – так сказывалась усталость. Пальцами юная охотница нащупала что-то липкое и противное. Сначала она увидела жвалы, торчащие в разные стороны, а затем и круглые рыбьи глаза краббера. Заглотнув много воздуха, она резко выдохнула его, издав сдавленный крик; взор ее замутился, и Канин потеряла сознание.