"Да будет вам слугою"

— …Вот ты, оказывается, где! А я тебя-то по всему городу обыскался! — голос за спиной заставил дёрнуться и Лена, и старушку — капюшон свалился запыхавшемуся Деллу на плечи, ветер трепал белёсые волосы. — Да ты вовремя поспел — вот матушка, -Аллен кивнул на бабку, — как раз собиралась обзавестись слугой-белкой. Белоснежной, что твоё молоко! — Тебе бы всё шут… — Делл так и поперхнулся. Друг шутит? Тот, у кого утром в лице ни кровиночки не виднелось — сам любого альбиноса устрашит? Тот, кто сбежал от ядовитых кумушек так, словно в погоню пустились черти из преисподней? — Н-не знаю, причём тут вообще белки, — марлонианец ковырнул грубым башмаком доски обшарпанного причала, — но вы, матушка, с моим другом прямо чудо какое-то сотворили! — «Белёсая Нежить» украдкой поглядывает на Лена — на щёки люцифенианца вернулся какой-никакой, а румянец, движения — повернулся ли тот на зов Делла, накинул ли сам клобук на остриженную (кое-как окорначенную тем самым ножом!) — четки и даже изящны. — У него ведь случилось… э-э-э… большое горе, я-то думал, он про улыбки и розыгрыши забыл начисто! И если для этого всего-навсего надобно было постоять с ним тут, на этой дряхлой пристани… — примолкший альбинос минуту слушал не ответ людей — рокот волн и посвистывание ветра. Сегодня море походило на ленивого, сонного и добродушного зверя, разморившегося на солнцепёке — волны томно накатывались на песок и столь же неторопливо отступали. — Кстати, сынок, — теперь бабка подёргала за рукав и необычно стихшего Делла — стоило где появиться обоим монахам, все оборачивались на сына Ледяной страны — и не только потому, что кожа у парня не розовей, чем у, прости Всевышний, покойника, а глаза тот будто выплакал так, что не снилось Лену, и совсем не потому, что марлонианец на полголовы выше. Нет, среди своих Делл старался ходить неслышнее призрака — хватит с него палок и собак! — и сливаться с тенями. Луна, укравшая лишь крохи света у живого, ослепительного солнечного огня. Но в Янтарной стране это под мертвенной кожей Делла полыхал костёр воли. — Море-то я повидала, как мечтала. И в приятной компании скоротала время, и давно так не смеялась… Только теперь-то мне и домой пора… не будешь ли любезен помочь добрести? Но на руках тащить не надо, вот не люблю, чай, не икона! — Помоги ей, пожалуйста, Делл, и в самом деле… извини, я ещё тут побуду, а потом в свою келью, а на закате я сюда вернусь ненадолго, — отозвался и Лен, сам ищущий глазами что-то на горизонте. — Тебе не придётся больше город кверху дном переворачивать, обещаю. — Давай, — альбинос, пожав плечами — дело, мол, твоё — сам приобнял бабушку, помогая ей ковылять прочь — ветер ерошил, поигрывая, гриву марлонианца и вылезшие из-под платка космы старушки — оба как припорошенные снегом. Зеленоватая волна вновь накатилась на берег, выплюнув на песок крошечные ракушки, и отползла, чтобы опять нахлынуть, разбиться на песке и оставить после себя клочья пены. Нет, не образа и алтарь в их с Деллом стареньком монастыре, не кельи и исповедальня, а мерный рокот моря — вот что хоть как-то увязывалось для Аллена с Богом и Вечностью. Только здесь — вот где нужно было упрашивать и вымаливать, взывать и проливать слёзы — не в четырёх стенах!

***

— …А что бы вы загадали, мой повелитель, если бы сами бросили послание? — хрупкая светловолосая девочка в тёмном платье горничной и безупречно белёхоньком накрахмаленном переднике машет вслед уносимой волнами бутылке с драгоценным клочком бумаги внутри. Мальчик — кто-то будто скопировал до мельчайшей чёрточки лицо служаночки, приклеив его юному властелину в мундире — лениво подёргивает плечами. — Я-то? — парнишка сощуривается, не замечая красивую раковину, которую вместе с гирляндой белой пены и водорослей щедрый океан выбрасывает прямо к ногам избалованного владыки. — Я бы… не знаю, наверное, написал, что я хочу умереть как человек и возродиться… конём. Как Инноватор. — Конём? — удивлённо смеётся прислужница, словно в стакан сыплются орешки. — Ваше Высочество, позвольте спросить — а отчего конём? — У лошадей нет ни забот, ни хлопот, — терпеливо разъясняет, как нерадивому ученику, принц. — Это о них — особенно о кровленых, породистых — пекутся люди. Лошадям не нужно садиться поутру на престол, надевать корону и ломать себе голову — кого наказать, кого помиловать и осыпать почестями, с кем передвинуть пограничный столб, начать или закончить войну… А что там загадала ты? — Чтобы мы всегда оставались вместе, мой повелитель, — потупляет взгляд горничная. — Ну, Рин! — море расслабленно накатывает на песок цвета кости, выбеленной ветром и дождём, а вот принцу до безмятежности далековато, — а вот пустить бы тебя вплавь догонять твою бутылку! — ту как раз прячут из вида пенистые барашки — но послание Рин выныривает заново. — Ты же привязала меня к себе! — Нет, нет, Ваше Высочество — это я отныне привязана к вам! Для нас, слуг, — умиротворяюще улыбаются горничная — зеркальное отражение господина, — величайшее благо, когда наши хозяева счастливы! Я хочу навсегда остаться с вами, чтобы заботиться о вас, беречь ваш покой! Это мой пожизненный долг! — складка между бровями принца наконец-то разглаживается. — А может, вы и сами попытаетесь? — Ты такой ещё ребёнок, Рин! — Алексиэль снисходительно взъерошивает девочке золотистые, как у всех люцифенианцев, волосы. — Мне ничего такого вовсе и не нужно! К тому же, — лукаво прибавляет мальчик, — всё, что я пожелаю, можешь выполнить и ты! Теперь тень ложится на личико Рин — но уже через минуту служаночка заливисто хохочет. Хохочет вместе со своим владыкой.

***

«Господи, каким же беспросветным глупцом я был, каким непроходимым идиотом! Но лишь бы не оказалось чересчур поздно! Сегодня же на заходе!»