Финишная прямая

Боль и темнота. — Не сопротивляйся. — Голос, жесткий и беспощадный. — Ты знаешь, что происходит, когда ты сопротивляешься. Взрыв боли, парализующе-сильной. Слова, всплывающие к поверхности: Убийца. Ничтожество. Безнадежный. И еще одно слово… Роза. Роза проснулась с резким вздохом, все еще вздрагивая от отголосков сна. Голос Мишель раздался в темноте камеры. — Снова? — Да, — вздохнула Роза, потерев руками лицо, чтобы прогнать туман сна, и перекатилась на бок. Хотя она и была вынуждена привыкнуть к этому, кровать была неудобно жесткая, и ее тело заныло в протесте. Она проигнорировала боль. — Мне кажется, — спросила Мишель, — или же они становятся… — Более частыми? — закончила Роза. Мишель кивнула, почти невидимая в тусклом освещении. — Да. — Прости. — Не извиняйся, — успокоила ее Роза. — Прости, что я тебя разбудила. — Я уже не спала, — заверила ее Мишель. — Около получаса назад была драка, и шум меня разбудил. И потом я не смогла уснуть. Роза кивнула, не удивившись, что сама всё проспала. Даже здесь, несмотря на постоянный шум голосов заключенных в соседних камерах, обычно мало что могло её разбудить. — Кто это был? — Не смогла понять. Двое сокамерников, думаю, но больше ничего не знаю. — Ладно, — кивнула Роза. Ночные стычки были здесь нередким явлением, и мало когда удавалось проспать всю ночь. Даже сейчас были слышны отзвуки многочисленных голосов, разносящиеся по коридору. Она вздохнула, не в силах полностью прогнать эмоции и воспоминания, которые сон… или что бы это ни было… вызвал в ней, и она поняла, что не сможет опять заснуть. Так что Роза поднялась. Она свесила босые ноги с края кровати и поморщилась, коснувшись холодного пола. Ее глаза чуть привыкли к темноте, и она смогла разглядеть лицо Мишель. Подруга внимательно разглядывала ее. — Что это было? — Как обычно, — грустно ответила Роза. — Боль. Много боли. Мишель нахмурилась и пнула свою кровать. Роза ощутила в себе желание поступить так же. Что бы ни означали эти сны, были ли они просто выражением ее страхов или же на самом деле отражали действительность, они были душераздирающими, и Роза практически не могла совладать со своими эмоциями. Не могла сосредоточиться на выживании день за днем, что было необходимо в подобном месте. — Страх. И голос. — Голос? — Да. Говоривший не сопротивляться. «Ты знаешь, что происходит, когда ты сопротивляешься», сказал голос во сне. Слишком явственно, чтобы быть просто сном… и мне плохо от того, что это может значить. Она не знала, что это было, или как, и вообще было ли это возможно. Но в глубине своего сердца она знала, что то, что она чувствовала в те краткие моменты ночью, было реально. И это разбивало ей сердце. — Знаешь, — прокомментировала Мишель, — слышать голоса считается плохим знаком. Роза не удержалась от смешка, и Мишель улыбнулась, так как она явно этого и добивалась, но потом снова стала серьезной. — Прости. Не стоило шутить. — Все в порядке. Иногда чувство юмора было единственным, что помогало им двоим продержаться в течение дня. Так же как и Доктору, подумала Роза. Он шутил, чтобы держать тьму на расстоянии. Чтобы заставлять себя продолжать делать следующий шаг. Роза вздохнула. Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как она в последний раз видела Доктора. Больше двух месяцев с тех пор, как его вывели из той камеры на Фраксе, с тех пор, как он исчез из их жизни. С того самого дня о нем не было слышно ни слова, даже намека, за исключением редких снов-что-могли-быть-не-снами. За это время они с Мишель были вынуждены приспособиться к совсем другой жизни, зная, что Доктор страдал, где бы он ни был. И что они ничего не могли сделать, чтобы это прекратить. Да, они пытались, но тюрьма была слишком хорошо охраняема. Невозможно было сбежать. И, как подумала Роза, не потому, что они недостаточно хорошо пытались. — Он жив, — сказала она вслух, заставляя всегда присутствующий страх отступить. — Мы знаем, что он жив. Переводящая схема все еще работает. Роза помнила, что когда Доктор находился в пост-регенерационной коме, то переводчик не работал все то время, что Доктор был на грани смерти. Доктор был неотъемлемой частью переводящей схемы ТАРДИС, так что то, что Роза все еще могла понимать здешнюю речь, означало, что он был жив. Это был факт, на который можно положиться. Неважно, что происходило, во снах или нет, — пока схема была нетронута, Доктор был жив. — Да, — согласилась Мишель. Роза встретилась со взглядом ее темных глаз и поняла, что Мишель подумала о том же ужасном моменте, что и она сама. Невозможно было не вспомнить об этом. Потому что те мгновения были одними из самых ужасающих за все это время для Розы. Больше месяца назад, ровно на одну минуту и двадцать секунд, схема перестала работать. Мгновенно. Только что, казалось, все говорили по-английски. Секундой спустя все стали нести полнейшую чепуху. Роза не могла никого понять, и ее испугала даже не полная потеря ориентации в связи с тем, что невозможно стало никого понять, — нет, тем, что чуть было не сломало ее раз и навсегда, было осознание. Того, что это значило. Того, что происходило где-то во вселенной. Что делалось… что было сделано. И он был один, где бы он ни был. Он был один тогда, когда нуждался в ней больше всего. Она не смогла прийти к нему на помощь… и теперь его больше не было. И она не знала, как ей жить дальше. В конце концов, после того, что показалось ей несколькими жизнями, полными агонии, все снова заговорили по-английски, и с тех пор схема работала без перебоев. Но Роза не забыла те ужасные мгновения. Это было самым ужасным во всем этом испытании. Не тюрьма — хотя Роза была вынуждена признать, что весёлого в ней мало. Не побои и травмы, которые время от времени получали они с Мишель. Не постоянное общение с преступниками, не длинные ночи, и не ужасная еда. Самым худшим была разлука с Доктором и незнание того, что ему приходилось выносить. Никаких новостей, ничего. Знать, что он, должно быть, ужасно страдает от рук женщины и не может ничего с этим поделать. Да, он сказал, чтобы они не волновались за него, но было вполне очевидно, что он просто пытался делать хорошую мину при плохой игре. Она всегда волновалась за него, и особенно сейчас. Зная, что должно происходить. Но самым худшим было незнание. Да, она знала, что Доктор был жив, и ее «сны» позволяли ей заглянуть одним глазком в возможную реальность, но за исключением этого, они здесь пребывали в совершенном мраке относительно того, что происходило. Были полностью отрезаны от него. И это возмущало до глубины души. Роза скучала по нему. Она так сильно скучала, что иногда ей казалось, что это раздавит ее. Она ни разу не расставалась с ним так надолго прежде. Если же принять во внимание, каким образом они расстались… — Но ему плохо, — воскликнула Роза в бессилии, стуча головой о стену камеры. — Она мучает его, мы знаем это. — Мишель угрюмо кивнула. — И мы ничего не можем поделать! — Ненавижу это всё! — Мишель снова пнула кровать, на этот раз с большей яростью. — Это нечестно! — Ее глаза горели злостью, и она встала на ноги и начала расхаживать взад и вперед по камере с какой-то нервной энергией, напомнившей Розе Доктора. — Просто нечестно. Роза сглотнула. Даже спустя время боль была настолько же сильной, как если бы она потеряла его вчера. Да, самые сильные эмоции, хотя и не исчезли полностью, притупились, позволяя ей идти дальше. Но всё равно ей было больно больше, чем она могла себе представить возможным. И это расстраивало ее до невыносимости. Но не было смысла тонуть в воспоминаниях. С огромным трудом она подавила свои бушующие эмоции, заставив себя сосредоточиться на сегодняшнем дне. Она видела, что Мишель делает то же, медленно обретая контроль над собой. — Итак, — сказала Роза, тоже вставая на ноги. — Какой сегодня день? Мишель подошла к месту на стене, которое они с Розой называли «календарем». Одна царапина для каждого дня, что они провели здесь. — Семьдесят четвертый. — Мило. Семьдесят четыре дня с Фракса. Семьдесят четыре дня с того, как они в последний раз видели Доктора. Семьдесят четыре дня с того, как их жизни навсегда изменились. — Пусть это будет тот день, когда это проклятое место пострадает от сбоя системы безопасности, — сказала Мишель с чрезвычайно серьезным выражением лица. Это повторялось каждое утро — она произносила вслух свои пожелания этой тюрьме, которые варьировались от допустимых до абсурдных, в зависимости от настроения. — Если бы, — согласилась Роза. Голоса, доносившиеся из соседней камеры, перешли в крики, и Мишель вздохнула с раздражением. — ЭЙ! — заорала она изо всех сил. — ВЫ МОЖЕТЕ ЗАТКНУТЬСЯ? МЫ ЗДЕСЬ ПЫТАЕМСЯ РАЗГОВАРИВАТЬ! — САМА ЗАТКНИСЬ! — проорал в ответ голос. Но шум немного уменьшился. Роза покачала головой. — Когда-нибудь ты хватишь через край. Мишель только пожала плечами с невозмутимым видом. Она не слишком переживала о себе, и это волновало Розу. Роза не знала, что будет делать, если что-нибудь случится с Мишель. Та была на данный момент всем, что у Розы было, и Роза пыталась как могла заботиться о ней, но они не могли находиться вместе все время. Они обе сбросили с себя одежду, которая была на них со вчерашнего дня, и переоделись в сменную. Несмотря на то, что она носила примерно одно и то же вот уже семьдесят четыре дня, Роза всё равно уставилась на серо-зеленую униформу с отвращением. Одежда выглядела так, словно кто-то специально приложил все усилия к тому, чтобы подобрать самое неудобное и непривлекательное одеяние во всей вселенной. Мишель сгребла в охапку их грязную одежду и положила на пол у двери, откуда ее потом заберут, и без предупреждения бросила что-то в сторону Розы. Роза автоматически поймала это, даже не отреагировав на то, что это был один из носков Мишель (в отличие от Розы, Мишель настаивала на том, чтобы надевать носки в постель… результат был непривлекательным, если не сказать большего). — Как мило, — закатила Роза глаза. — Я занимаюсь стиркой грязного белья сотен людей каждый день. Ты думаешь, что этот научный проект под названием носок сможет меня расстроить? — Живу надеждой, — ответила Мишель, ловя носок, который Роза кинула ей обратно, и кидая его в кучу. — Кстати, — добавила она, внезапно став серьезной, как могла только Мишель. — Как твои руки? — Как обычно, — пожала плечами Роза, бросив взгляд на руки, покрасневшие и огрубевшие, покрытые пятнами от ежедневного контакта с химикатами, которые использовала ее рабочая группа для стирки одежды заключенных. — Не так уж плохо. Правда. Мишель выглядела так, словно не поверила ей. — Тебе нужно уйти с этой работы, — сказала она. — Ты знаешь, что я не могу, — сказала Роза, желая, чтобы Мишель прекратила поднимать эту конкретную тему. Все знали, что сменить работу было практически невозможно. К тому же, были работы и намного хуже. Намного опаснее… — Это разрушит твои руки, — сказала Мишель. Она была не из тех, кто подслащивает пилюлю. — Уже разрушило. — И что именно мне с этим делать? — спросила Роза, не в силах отрицать эту истину. — Я пытаюсь не лезть в самое худшее. Ты же знаешь. И кто бы говорил о травмах на рабочем месте! — Все, о чем мне нужно беспокоиться, — это что кто-нибудь использует щетку или швабру в качестве снаряда, — ответила Мишель. Но она забыла упомянуть, что это случалось каждую неделю. Уборщики были одной из самых больших рабочих групп и потому одной из самых неуправляемых. Роза вздохнула. Любая работа была связана с риском. Это было лишь вопросом времени, как скоро одна из них получит сильную травму. Уже несколько раз это чуть было не случилось. Доктор заставил их пообещать, что они позаботятся о себе. Что будут в безопасности. Но время шло, и не было никакого просвета, и Роза не могла не думать о том, сколько еще они могут продержаться здесь. Они втянулись в рутину и приспособились, насколько могли. Роза не в первый раз проводила время в тюрьме, а Мишель испытала достаточно трудностей в своей жизни, так что они не были настолько беспомощными и быстро приспособились. Проведя здесь два с половиной месяца, они занимались тем, что старались выжить, день за днем. Они заботились о себе, как могли. Но Роза слишком хорошо знала, как быстро ситуация может выйти из-под контроля. Если бы только Доктор был здесь. Если бы только можно было каким-то образом передать ему весточку. Хоть что-нибудь сделать! Эта нескончаемая ежедневная рутина была мучительной для Розы. Она просто хотела хоть как-то помочь ему, но вместо этого она была заперта здесь, неспособная сделать что-то, кроме того, чтобы пытаться выжить вместе с Мишель и не оказаться на линии огня. Она знала, что Доктор страдает. Знала, что женщина причиняет ему боль, и сильную. Роза была у неё в плену несколько дней, и она знала, на что была способна эта женщина и насколько она ненавидела Доктора. И за то время, что она провела здесь, ей удалось собрать еще чуть-чуть информации о женщине. Ничего, что помогло бы победить её или что-то подобное… на самом деле, совсем ничего полезного. Но Доктор всегда выделял важность получения информации. Знания своего врага. И Роза пыталась следовать его совету. Женщина считалась здесь загадкой, но очень могущественной. Она контролировала большую часть этой солнечной системы, напрямую или через посредников. Многие слышали о ней, но мало кто знал о том, откуда она родом, кем была на самом деле или где сейчас находилась. Никто даже не знал ее имени. Те, от кого Роза смогла добыть крупицы информации, называли её по-разному: от «женщины», как и Роза, до «императрицы», хотя, насколько Розе было известно, этот титул был чисто фигуральным, до слов, которые Роза определенно не стала бы повторять вслух в присутствии Доктора или своей матери. Впрочем, из всего этого она узнала, что женщина была не тем, кого бы ты хотел видеть в роли тюремщика твоего лучшего друга. Что приходилось ему выносить? Если ее сны и указывали хоть на что-то, то он испытывал сильную боль. Он был напуган, и он был один. Доктор был сильным. Очень сильным. Он бы сражался за них, она это знала. Но она не могла не беспокоиться. Уже прошло больше двух месяцев, и он не сбежал. Он не пришел за ними. Ей приходилось допускать, что, возможно, он не мог сбежать. Что он не будет в состоянии сбежать. Роза никогда не была пессимистом. Она уже видела чудеса раньше. Но по мере того, как проходили дни и ничего не менялось, она не могла отрицать страха, постоянно растущего в ее душе. Страха, что они могут не выбраться отсюда. — Эй, — голос Мишель пробился сквозь ее мысли. Роза перевела на нее взгляд и увидела тревожное сочувствие в глазах подруги. Мишель положила руку на плечо Розы, крепко сжав его. — Он жив, и мы живы. Мы продержались так долго. — Я знаю, — кивнула Роза. Она сглотнула комок. Она не плакала ни разу с тех пор, как рассталась с Доктором. Он сказал ей, чтобы они не видели ее слез, и она приняла это как инструкцию к действию, помнила об этих словах и отказывалась разочаровывать его. Она не хотела доставлять кому-то удовольствие видеть её слёзы. Но она не могла отрицать свинцовой тяжести эмоций, давящих на сердце. — И мы выбирались из худших ситуаций, чем эта. Я видела, как он умудрялся творить чудеса прежде, — она не смогла не улыбнуться. — Я даже сама несколько раз их творила. — Я не то чтобы верю в чудеса, — призналась Мишель. — Но я видела его, и тебя. — Роза взяла ее руку, все еще лежащую у нее на плече, и пожала ее. — И мне этого достаточно. И для Розы этого было достаточно. Они выживут. Ей нужно в это верить. Просто продолжать идти вперед и ждать подходящей возможности. Жить день за днем, беречь себя и быть сильной. Как хотел от нее Доктор. И кто знает? Может быть, сегодня был тот день.