Финишная прямая

Она отнесла шкатулку в свою комнату, на минуту задержавшись, чтобы вобрать в себя окружавшую её обстановку. Она чувствовала себя так, словно находилась в каком-то сне. Её комната… кровать, комод, книжные полки, стирка, лежавшая на полу еще с прошлого раза, когда она была здесь… ей казалось, что годы прошли с того дня. Как могло всё измениться настолько сильно, а её комната остаться точно такой же? Почему-то это не ощущалось правильным. Но несмотря на более чем двухмесячное отсутствие, комната была такой же свежей и чистой, как будто Роза только сегодня покинула её, и даже на кровати были чистые простыни. Это дело рук ТАРДИС, догадалась Роза, и она в задумчивости погладила стену, чувствуя благодарность. Когда-то такая знакомая обстановка теперь казалась принадлежащей незнакомке. И в то же время, как ни парадоксально, она не могла отрицать, что это ощущалось как дом. Она чувствовала себя в безопасности и желанной — ощущения, которые теперь были такими непривычными. Она не могла не бросить на кровать тоскливый взгляд. Она не спала в настоящей кровати с тех самых пор, как они покинули ТАРДИС и вышли на землю Фракса. Всё тело ныло от изнеможения, в голове стоял туман, и она понимала, что ей катастрофически нужно поспать. Но прежде всего она решила принять душ и наконец-то стать чистой. Она не мылась как следует дольше, чем хотела себе признать, а уровень чистоплотности её окружения только усиливал желание помыться. Она была прекрасно осведомлена о своём чумазом состоянии и была твердо намерена снова стать частью цивилизации. Принять душ… с теплой водой, мылом и шампунем… Всё это было роскошью, и Роза поклялась по дороге в ванную комнату, что она никогда больше не будет воспринимать это всё как само собой разумеющееся. Вода была теплой, почти-но не совсем-болезненной, и Роза была уверена, что не чувствовала ничего более замечательного в своей жизни. Долгое время она просто стояла под струями, позволяя воде литься на неё, проникать в её ноющее тело. Она была не в состоянии делать что-то ещё — только стоять и чувствовать тепло. Она не помнила, когда в последний раз ощущала такое тепло до самых кончиков пальцев, и она не собиралась шевелиться в ближайшее время. Пока она стояла, не двигаясь, под потоком воды, она задумалась о том, сколько времени она не была здесь, и это осознание снова поразило её. Прошло почти три месяца с тех пор, как они вышли из ТАРДИС. Столько времени… столько всего случилось… столько всего поменялось. Она была настолько поглощена тем, чтобы жить настоящим, просто выживать, оберегать себя и Доктора, что до сего момента у неё не было возможности отступить и окинуть взглядом полную картину. Оценить масштаб того, что произошло. Холодные сухие факты. Они были в разлуке два с половиной месяца. Она была в тюрьме. Его пытали. Мишель была мертва. Женщина… Амара… была мертва. Всё это было настолько немыслимым, но всё это произошло. В покое были свои минусы. Она так долго мчалась вперед, заставляя себя не думать о том, что случилось, или не чувствовать. Подавляя свои эмоции, погребая их глубоко внутри. Но её контроль над собой полностью зависел от инерции движения, и теперь, в первый раз за долгое время, она пришла к остановке. Она была не с Доктором впервые после того, как они воссоединились в той камере. Она была одна по-настоящему, а этого практически никогда не случалось за всё то время, в течение которого она была в плену. Наедине со своими мыслями… Раны Доктора… эти ужасные шрамы. Как же он, должно быть, страдал. Ужас и отчаяние проносились в ней волнами, как и полное изнеможение. Но она удерживалась на плаву так долго, что это уже стало привычным, и она отчаянно пыталась отсрочить неизбежное. Ей нужно быть сильной ради Доктора. Ради себя самой. Она не могла позволить себе сломаться сейчас. Так что она заставила себя снова заняться чем-то, взявшись за задачу избавления от грязи, накопившейся за несколько месяцев. Пытаясь не думать и не вспоминать о тех обстоятельствах, которые привели к её текущему состоянию. Пытаясь не думать об источнике грязи, которую она сейчас соскребала с себя. Ей потребовалось несколько раз намылить голову шампунем и потратить неимоверное количество мыла, прежде чем она снова хотя бы начала ощущать себя человеком, и на какое-то время эта работа отвлекла её от мыслей, стремительно кружащихся в голове. Но ненадолго. Она не могла выбросить из своей головы эти картины. Жестокую ухмылку женщины, страдание в глазах Доктора, тюремные решетки, нож у её горла… картинки сменялись всё быстрее и быстрее, с безжалостной скоростью. Когда она наконец почувствовала себя чистой, она вышла из душевой. И её дрожь была вызвана не только внезапным отсутствием тепла. Она была в тюрьме, Доктор подвергался пыткам, Мишель была мертва. Эти факты усиленно крутились у неё в голове, и она чувствовала, словно чудовищный вес давил ей на грудь, становясь всё сильнее с каждой секундой. Боль, которая не утихала. Теперь уже не только картинки. Неумолимые, беспощадные… воспоминания, затрагивающие все органы чувств. Запах тюрьмы, ощущение грубых рук, крик боли Доктора, вид его, падающего на колени в подчинении, боль от химикатов, жгущих ей руки, вкус крови во рту от удара, Доктор, дрожь которого она чувствует, хотя он так отчаянно пытается быть сильным, его сердца, бьющиеся рядом с её собственным, оружие в его руках, звук выстрела… Она подумала о том, где сейчас Доктор и в порядке ли он. Они не отходили дальше, чем на несколько метров друг от друга, всё время с их воссоединения в камере. Он был настолько травмирован, был ли он в порядке? Будет ли он когда-нибудь? Тёплая вода словно забрала последние физические силы, и голова кружилась от полного изнеможения. Её затрясло, как никогда, и она с трудом вытерлась и облачилась в пижаму, которую предоставила ей ТАРДИС. Доктор был сломлен. Ему было больно, и она не знала, как ему помочь. Не знала, что делать. Не могла даже начать думать о том, что делать прямо сейчас. Будущее казалось непреодолимым барьером, и всё было сломано, и она не знала, можно ли это было починить на этот раз. Ему было больно, и ей было больно… и Мишель была мертва. Её трясло, и боль в груди и горле была сильнее чем обычно, и она глубоко вздохнула, пытаясь удержать контроль над собой. Она не могла позволить себе сорваться, не сейчас. Затем она повернулась и мельком увидела себя в запотевшем зеркале. И с оцепенением осознала, что впервые за эти два с половиной месяца увидела свое отражение. Так что она протянула дрожащую руку и вытерла запотевшее от пара зеркало. На неё глядела незнакомка. Странно, насколько мало нужно для того, чтобы полностью потерять контроль над собой. Часто в этом нет никакой логики. Ты остаешься сильной перед лицом самого худшего, что только можно представить, перед лицом того, что должно сломать тебя. Ты выносишь ужасные вещи и все равно владеешь собой. Ты сдерживаешь эмоции вопреки невозможному… удивляя саму себя своей силой. Но достаточно всего одной трещины, чтобы прорвать плотину. И чем больше давления накоплено за всем этим, тем катастрофичнее будет этот прорыв. И вид её отражения стал этой трещиной в плотине самоконтроля Розы. Два с половиной месяца прошло с того времени, когда она плакала в последний раз, и иногда она даже раздумывала о том, помнит ли она вообще, как плакать. Она настолько твердо убедила себя, что не должна плакать, что была не в состоянии вызвать у себя слезы даже когда ситуация того требовала. Но когда волны эмоций в конце концов настигли её, когда весь ужас случившегося наконец-то прорвался в самое сердце, когда воспоминания и образы наконец-то сопроводились эмоциями, которые она себе запрещала, она почувствовала, как тяжесть в ее груди рушится, и из глаз потекли слёзы. Мишель была мертва. Роза опустилась на пол, и слёзы сменились рыданиями, когда она в конце концов полностью столкнулась с ужасной правдой и эмоциями, которые сопровождали эту правду. Мишель была мертва. Её близкая подруга, почти семья. Единственный человек, который поддерживал её в эти месяцы разлуки с Доктором. Девушка, которая была практически незнакомкой, когда они были брошены вместе в тюрьму, но ставшая одной из ближайших подруг, которые у неё были. И она была мертва. Роза никогда больше не увидит её, никогда не поговорит с ней, не помечтает вместе, не будет планировать их будущее. Её больше не было, и Роза видела, как она погибла. Была свидетелем того момента, когда жизнь ушла из неё, слышала выстрел, видела кровь, отказывалась верить этому. Всего один миг, и её не стало. Она пожертвовала собой, чтобы защитить их. Чтобы спасти жизнь Розы. Не в первый раз кто-то жертвовал своей жизнью ради неё, и всё равно это было ужасающе неправильно. Что кто-то отдал свою жизнь за неё. Она не была достойна этого, не была достойна чьей-то жизни. И тем более ужасно это было, потому что это была Мишель… Ей не впервые приходилось терять кого-то, и всегда наступал момент, когда факты случившегося и эмоциональное опустошение, сопровождавшее эти факты, объединялись. Когда свинцовая немота наконец рассасывалась в эмоции и боль, и это очень сильно ранило. И в конце концов, Роза позволила себе горе. Настоящее, искреннее горе, как она делала лишь три раза в своей жизни. Она горевала по отцу, после того как он умер у неё на руках, отдав свою жизнь за то, чтобы исправить то, что она совершила. По Джеку, убитому далеками, когда она была на другом конце вселенной. И по Микки, который не был мертв, но был всё равно потерян для неё навсегда. И теперь по Мишель. По тем, кого она любила, и кто был теперь потерян навсегда. Она позволила себе горевать, оплакивать потерю подруги, и она не могла отрицать, что эта скорбь была в своем роде катарсисом. Роза заставляла себя отрицать боль так давно, и теперь, когда она уступила ей, словно огромный вес растворился в её разуме. Сокрушающее давление растекалось потоком слёз, которые, начавшись, отказывались утихать. И когда она начала плакать, то не смогла остановиться. Два с половиной месяца эмоций в конце концов вылились наружу. Она плакала так, как не плакала никогда в жизни. Эмоции всего этого времени наконец попали в цель все за один раз. Проникающие до костей, выворачивающие наизнанку рыдания разрывали её, были физически болезненными и заставляли ее хватать ртом воздух. Это вышло из-под её контроля, и уже было неважно, насколько она сама хотела перестать. Она так устала, настолько была напугана, она больше не могла быть сильной. Она просто не могла. Она была слишком ранена, и она не хотела быть сильной. С неё было довольно. Потому что это не была только Мишель. Роза скорбела по Деннелу, которого любила Мишель. По Пазу и Кайе, которые были так добры к ним и поплатились за это. По детям, которые никогда не станут взрослыми. По Пантиле, принесенной в жертву безумия женщины. По слугам, которых убили, чтобы наказать Доктора. Столько смерти, столько боли, и теперь, когда она открыла эту дверь внутри себя, она не могла перестать чувствовать всё это. И она горевала не только по погибшим. Она горевала по живым. По себе. Её отражение было лицом незнакомки… эти глаза видели слишком много, чувствовали слишком много. Лицо было в синяках и исхудавшим, с него ушли последние остатки детства. Она даже не узнавала саму себя больше. Она направляла на людей оружие, была готова выстрелить и убить. Бросалась в драки, давала сдачу. И хотя она и понимала, что это было необходимо, она ненавидела это. Ненавидела то, что её заставили полагаться на силу и оружие, заставили драться. И ненавидела то, что не особо колебалась при этом. И она горевала по Доктору. О, она очень сильно горевала по Доктору. Она зарыдала сильнее при одной мысли об этом. Он был настолько ранен, настолько сломан, и она просто была благодарна, что умудрилась сдержаться до того момента, пока он не был с ней. Он сам держался с трудом, и ему точно не нужно было видеть это. Ей нужно быть сильной для него. После перенесенных пыток он был настолько другим. Всё ещё полным сострадания, всё ещё твёрдо намеренным сражаться за неё, но настолько другим. Эти перемены были еле различимыми, но фундаментальными. Неопределенность, подчинение, изоляция. Раны, которые таились ещё с Войны Времени, были нащупаны и заново открыты, и теперь они кровоточили, и она не знала, будет ли он когда-нибудь способен вернуться к тому человеку, каким он был. Мог ли он вообще это сделать. И это было ради неё. Он сделал это ради неё. Она никогда, никогда этого не могла забыть, и в таком измученном и безутешном состоянии она не могла скрыться от этого. Он отдал себе в руки Амары только потому, что она умудрилась угодить в плен. Из-за того, что её поймали, он обменял себя на неё. Он сдался добровольно, хотя и прекрасно понимал, что ждёт его. Сделал бы он это, если бы знал всё то, что знает сейчас? Возможно, и эта мысль была практически ещё более душераздирающей, чем альтернатива. И что касалось Амары… Роза никогда не сможет скорбеть по ней. Ей было всё равно, сколько эта женщина потеряла, насколько она была ранена тем, что сделал Доктор — что бы это ни было. Ей не было оправданий, и Роза никогда не сможет простить её. Она организовала пытки Доктора, она сожгла Пантилу, она заставила Доктора сдаться в плен, снова пытала его, послала Розу и Мишель в тюрьму, убила слуг, по её вине погибла Мишель, и после всего этого она нанесла последний удар, самоубившись прямо на глазах Доктора. Нет, Роза просто не могла простить её, или скорбеть по ней, несмотря на то, что она не знала всей истории. Но это не имело значения, она не могла плакать по Амаре. Но она могла плакать по тому, что Амара отняла у них. Что ей делать сейчас? Она не знала, и она чувствовала себя полностью беспомощной и бесполезной. Она даже не знала, как починить себя, а тем более Доктора. Она не знала, с чего начать, что сказать. Он винил себя, его отвращение к себе было хуже, чем когда-либо прежде, и она не знала, будет ли её достаточно для него. Она хотела этого, отчаянно хотела. Но она была всего лишь человеком, и довольно жалким вдобавок. Неконтролируемо рыдать, съежившись на полу ванной… да, конечно, это очень помогало. Но она не могла остановиться. Это были те слезы, которые пришли откуда-то из-за пределов горя, из места полного изнеможения и страдания и самого дна, из воспоминаний о личном аде. Те слезы, которые невозможно было остановить, только отсрочить, и когда они начали литься, то уже не прекратятся, пока не иссушатся полностью. Она потеряла контроль над собой, и ей было все равно. Потому что это было так ужасно, и так невыносимо, и она не могла больше быть сильной, и не могла никому помочь… и она была одна, и она ненавидела это. Она нуждалась в ком-то, за кого уцепиться. Ком-то, кто бы держал её, подставил бы свое плечо. Дал ей якорь, стабильность. Любовь. Она хотела маму. Она хотела Микки. Она хотела Мишель. Она хотела Доктора. Но мама была далеко отсюда, а Микки и Мишель были потеряны навсегда. И Доктор был так ранен, так сломлен. Он… он… Он был здесь. Даже не озаботясь тем, чтобы постучать, с волосами, всё ещё влажными после душа, он распахнул дверь и оказался рядом с ней в одно мгновение. Она с трудом могла видеть или думать из-за слёз, но первым инстинктивным желанием у неё было отодвинуться, чтобы не позволить ему видеть себя такой. У него было достаточно его собственных проблем, он был намного более ранен, чем она сама… она не должна была обременять его… он не должен был быть здесь… Но его руки обхватили её с силой, поразившей её. И это было безгранично утешающим. — Всё хорошо, — шептал он. — Всё хорошо. Я здесь, я с тобой. Он притянул её к себе, вытащив из того комка, в который она скрутилась на полу, и этого было достаточно. Она была слишком сломлена, чтобы бороться, её слишком трясло, чтобы сопротивляться, даже если бы она хотела, а она не хотела. Она нуждалась в нём так сильно, что это причиняло физическую боль. Так что она прильнула к нему, зарылась лицом в его грудь, а он прижал её к себе. Позволяя ей выплеснуть все свои эмоции. Говоря ей, без слов, что ей не нужно быть сильной прямо сейчас. — Дыши, — прошептал он, крепко придерживая её одной рукой и поглаживая её по волосам второй. Распутывая волосы, которые она ещё не успела расчесать. — Выпусти это всё. Всё в порядке, Роза. Мне так жаль. Я здесь. Она была позади сомнений или стыда, сознавая всё только наполовину, и слезы продолжали струиться по её лицу. Она была более уязвима, чем позволяла себе быть с кем-то, даже с ним, насколько она могла помнить. Никакой обороны, никакой силы. Она была так истощена, и так напугана, и так жалка. Она ощущала биение его сердец сквозь рубашку, и они были хоть и частыми, но сильными и ритмичными. И он держал её уверенно и крепко. Она даже не могла говорить, и он не просил её. Он не пытался заставить её что-то сказать, не давал ей ложных заверений о том, что всё будет в порядке, что ничего не случилось. Никакого ложного утешения или поверхностных заверений. Возможно, он почувствовал, что ей просто нужно было выплакаться сейчас, а может быть, он сам был слишком измотан и истощён, чтобы что-то придумать. Но как бы то ни было, он просто молча держал её в своих объятиях и лишь иногда шепотом заверял её, что он здесь и что она в безопасности и что ему было жаль, и что это было нормально. Но даже её ослабевший и онемевший разум понимал, что он не говорил ей, что всё в порядке. Они оба знали, что это не так. Он говорил о том, что это было нормально — переживать этот срыв. Что она держалась достаточно долго. Что не было ничего неправильного в том, что здесь случилось, и что этого не стоило стыдиться. В каком-то крошечном уголке мозга, не полностью поддавшемуся опустошению и эмоциям, она удивилась тому, как он узнал, что случилось. Он пришел найти её? Или ТАРДИС подсказала ему? Или же он просто это почувствовал? Она не знала, как не знала и того, где он находил душевные силы на то, чтобы утешать её и прижимать к себе. Но он делал это, они поменялись ролями практически впервые после их воссоединения, и он держался. Ради неё. Даже самые сильные и глубокие эмоции не могут длиться вечно, и по мере того как проходило время, её истеричные рыдания медленно стихали, хотя слезы всё ещё лились. Но бурлящий водоворот эмоций уступил место абсолютной, проникающей до самого нутра усталости. Того вида усталости, что приходит только после того, как ты выплакал все физически возможные слезы, когда тело становится обмякшим и истощённым, словно его пропустили через выжимные валики стиральной машины. Она почувствовала, как усталость затуманивает её разум, всё её тело обмякло — она была выжата до предела. Но он не отпускал её. Вместо этого он сделал то, чего она совсем не ожидала. И если бы она была хоть как-то способна возражать, она бы так и сделала. Но она с трудом отдавала себе отчет в том, что происходит, кроме его физического присутствия, и поэтому то, что он сделал, она осознала только потом. Не отпуская её ни на мгновение, он подхватил её на руки и встал. Она никогда так и не узнала, где он взял силы для этого. Он всё ещё был слаб, ему было больно, он был истощён не менее её, если не больше. Всего несколько часов назад он даже на ногах еле держался. Даже сейчас ему трудно было это делать. Но его хватка была крепкой, и Роза не успела оглянуться, как они уже оказались в её спальне, и он нёс её к кровати. Она вцепилась в его рубашку, держась за то, что могла ухватить. Она не хотела отпускать его, все барьеры или здравый смысл были сметены голыми эмоциями и усталостью. Она боялась остаться одной. Боялась, что если отпустит его, он испарится и она окажется снова где-то в камере. Но, к удивлению быстро тускнеющего участка её мозга, который отвечал за здравый смысл, Доктор не оставил её. Вместо этого, не говоря ни слова и не колеблясь, он забрался в постель рядом с ней, укрыл их обоих одеялом и снова прижал её к себе. — Окей, — прошептал он, вытирая слезы с её лица. — Мы на месте. — Не уходи, — слова сорвались с её губ прежде, чем её мозг смог осознать тот факт, что он и так остался с ней. Она не могла быть одна, не сейчас. И она бы никогда не хотела потерять его снова. И даже более того. Она, в своем невыспавшемся, эмоционально-переутомленном разуме, умоляла его не оставлять её и в психологическом отношении. Не потерять себя в том, что было сделано с ним, в том, во что женщина заставила его поверить. Не соскальзывать туда, где он был. Остаться с ней, телом, умом и эмоциями. — Я никуда не ухожу, — тихо пообещал он, касаясь её лба своим, и его голос прозвучал хрипло от эмоций. Она была слишком истощена и расстроена, чтобы иметь какие-то внутренние барьеры или запреты, и несмотря на то, что кровать ощущалась как небесная перина и она чувствовала, как сон начинает овладевать ей, она прижалась к нему, отчаянно ища близости после столького времени разлуки. Ища так много физического контакта, как только возможно. Пытаясь ещё раз напомнить себе, что он был в безопасности, что он был здесь. Что они действительно были в безопасности. Столько всего ещё осталось им пройти до полного исцеления, и она не знала, как это всё может произойти. Не имела ни малейшего понятия, что они собирались делать, или как помочь ему. Потому что несмотря на его силу в текущий момент, она понимала, что из них двоих его раны были глубже. Ему нужна была помощь, и восстановление будет длинной и тернистой дорогой для них обоих. Но здесь и прямо сейчас она просто хотела знать, что он был рядом, хотела держаться за него. И он не сопротивлялся, не просто позволял ей цепляться за него. Он отвечал ей, сжимая объятия, и прижимался так же сильно к ней, как и она к нему. Она чувствовала, что он дрожит, так же как и она сама. И не от холода. Он обычно был человеком осязания, и сейчас, когда она тянулась за тем, чего была лишена так долго, он делал то же самое. Ища утешения, поддержки и интимности. Ему явно было нужно чувствовать её так же сильно, как ей — чувствовать его. Помогая друг другу обрести твёрдую почву под ногами. Напоминая друг другу, что они в безопасности. И давая друг другу то, за что стоило бороться. И так, в объятиях друг друга, так близко, что они могли слышать биения своих сердец как одно, две измученные и сломленные души наконец-то погрузились в такой необходимый и исцеляющий сон.