Тьма веков одиночества

♪Kissing Cousins – Don't Look Back

«Есть причины для того, чтобы все было так, как оно есть». Брэм Стокер «Дракула»

      Странно, что человек, проживший несколько лет в концлагере, ещё может чему-то удивляться, испытывать эмоции и хоть как-то проявлять свои чувства. Не было предела моему изумлению, когда меня вывели из здания, в котором продержали два дня, и повели по пустынным улицам огромного подземного города. Я шла, оглядываясь по сторонам, и всё не могла удержать в голове эту мысль: город под землёй! Настоящий, огромный город, с каменными мостовыми, винтажными фонарными столбами, домами побольше и поменьше, и, конечно же, жителями. Казалось, что именно так я представляла себе владения Хозяйки Медной горы из сказки про Каменный цветок, куда отправился главный герой. Я любила читать эту сказку Отто, когда он был ещё совсем маленький, до войны. Мы с ним забирались под одеяло и представляли, что сами оказались в подземном царстве; Отто держал фонарик над книгой, а я читала. Когда отец задерживался на работе на всю ночь, мы сидели так очень, очень долго, пока брат не засыпал у меня на коленях, потеряв в складках огромного пухового одеяла фонарик. Война разделила жизнь на «до» и «после». Казалось, от этих вечеров остались лишь воспоминания. Одеяло, фонарик и книгу забрали солдаты, и сейчас наверняка кто-то из их детей с таким же неподдельным удовольствием слушает сказки так же, как их слушал мой маленький брат. Печалиться по отцу и брату я давно перестала. Для меня легче было осознать то, что они оба остались в той, иной жизни, где не было гетто, не было концлагерей и не было эсэсовцев. Там, где у нас были имена, а не номера на руках.       В той операционной меня продержали пару дней. Что-то кололи внутривенно, а у меня не было сил, чтобы сопротивляться. Голод не ощущался, видимо из-за уколов. Однако мои худшие опасения не подтвердились: я точно была не в плену эсэсовцев, а люди, приходившие ко мне, не подавали никаких признаков агрессии. Скорее наоборот: отстранённость и полнейшее безразличие ко мне. Словно они делали это, как рутинную работу. Как гадалки сидят целый день в своих комнатах, смотрят в шар и раскладывают пасьянс, так и неизвестные люди приходили, делали уколы, что-то записывали и оставляли меня одну. Вновь и вновь, позволяя полностью погрузиться в мысли и думать. Но сколько бы я не ломала голову, я никак не могла понять, где я нахожусь. Почему они держат меня здесь? И кто был этот Ферид Батори? Незнание было для меня худшей из всех пыток.       Казалось бы, чему я могу ещё удивляться? Но город, в котором я оказалась, не был похож ни на один другой. Высокие каменные своды, многочисленные дома, мосты и каменные мостовые — всё было для меня в новинку. Длинные фонарные столбы излучали красивый зеленоватый свет, отчего притаившиеся повсюду каменные горгульи выглядели куда более таинственно. Здесь был на удивление свежий воздух и не было сырости, которая присуща пещерам. То и дело я останавливалась на несколько секунд, чтобы получше рассмотреть то или иное здание. Мои сопровождающие терпеливо ждали, а затем продолжали свой путь. Мой страх перед ними начал постепенно угасать. По дороге постоянно встречались такие же люди в серых плащах и капюшонах, но больше всего на улицах преобладало детей. Все они были одеты в одинаковые чёрно-белые комбинезоны, и у каждого на шее был странный чёрный ошейник. Однако мысль о том, что они — пленные, сразу отпала. Пленники не могут свободно передвигаться по городу. Пленники не могут весело рисовать цветными мелками на мостовой. Они не могут играть в мяч и не могут спокойно сидеть на скамейках и разговаривать. Это были простые дети от двенадцати-тринадцати лет и младше. Я не знаю почему, но наличие весёлых ребятишек где бы то ни было вызывает доверие. Последние несколько лет я видела лишь тощих, голодных и измученных дочерей и сыновей, отнятых от родителей, и посему видеть сейчас улыбающиеся лица малышей было для меня отрадой.       Однако не все дети выглядели такими счастливыми, какими я хотела их видеть. Но в тот момент я была настолько поглощена другими эмоциями, что вряд ли могла бы заметить это.       Идти было не очень далеко, но шли мы долго из-за меня: я постоянно останавливалась и рассматривала что-то, пользуясь добротой моих сопровождающих. Вскоре детей на улицах стало меньше, а под конец пути они пропали вовсе. Когда перед нами выросла высокая каменная стена, мне пришлось задрать голову кверху, чтобы увидеть где-то на самом верху, в нескольких футах от земли, свешивающихся вниз горгулий, грозно расправивших крылья. Фонари, которые стояли под ними, придавали им зловещий зеленоватый оттенок, и казалось стоит ещё чуть-чуть подождать, как они сорвутся вниз и набросятся на непрошенных гостей. Массивные деревянные ворота были открыты, но никакой охраны рядом не было. Когда я зашла за ворота, то словно бы попала в викторианскую эпоху. Мы шли по каменной дороге, ведущей прямо к главному входу в большое поместье, сделанное из серого кирпича. Двор был не очень большой и весьма запустевший. Засохшая трава, ссохшиеся деревья, ворохи опавших листьев и, на удивление, два небольших, но работающих фонтана. От воды веяло свежестью, и я только сейчас поняла, насколько сильно хочу пить. Фонтаны были украшены статуями, которых здесь явно не было ранее. Не знаю, подделки это или подлинники, но безрукая Венера Милосская и Гермес произвели на меня неизгладимое впечатление. Отчего-то сочетание классических скульптур и мёртвой флоры создавали вместе что-то таинственное и пугающее, но при этом не лишённое своего особого очарования. Казалось, можно было проводить в этом саду много-много часов и каждый раз смотреть на него под новым углом.       С протяжным скрипом открылись перед нами деревянные двери, в которые были вбиты длинные гвозди с квадратными шляпками, и на самом пороге возникла миловидная девушка. Я не слышала, что сказали ей мои сопровождающие, и не слышала, что она ответила им, ибо была занята рассматриванием незнакомки и огромного холла поместья, раскинувшегося за её спиной. Отец всегда учил меня, что неприлично разглядывать незнакомых людей, и до войны я никогда не позволяла себе его ослушаться. Но сейчас я не могла ничего с собой поделать. Незнакомка была настолько мила на вид, что я вновь почувствовала себя самым уродливым существом, недостойным находиться рядом.       На ней было простое чёрное платье и белый фартук с двумя карманами. Из-за тонкой талии виднелись белые концы банта, благодаря которому он и держался. Платье было длиной до колен, а ноги её были облачены в чёрного цвета колготки и аккуратные туфельки на низком каблуке. Волосы были пшеничного цвета, что прекрасно гармонировало с бледной кожей и алыми глазами, и заплетены они были в идеальную косу. Девушка поклонилась и кротко улыбнулась сначала моим сопровождающим, а затем и мне.       — Добро пожаловать в особняк Чейте*. Спасибо за помощь, но больше граф* Батори в вас не нуждается, — последние слова были адресованы моим сопровождающим, которые тут же покинули особняк. — Меня зовут Мина*. Идём со мной, я покажу тебе всё.       Девушка повернулась и, не дожидаясь от меня ответа, пошла по направлению к большой лестнице из белого мрамора. Стук её каблуков эхом разлетался по залу, теряясь где-то на самом верху, среди старинных люстр со свечами. Пользуясь минутной заминкой, я стала с интересом осматриваться вокруг.       Ещё до оккупации у нас был телевизор. Мы были не то, чтобы богатой семьёй, скорее обеспеченной. В наследство от дедушки с бабушкой, отцу достался небольшой магазинчик старых, антикварных товаров. В основном отец искал вещи на продажу на ярмарках и там, где даром отдавали старьё. Людей, решивших раскошелиться на какую-нибудь старую вазу или кресло было мало, но если они и приходили, то, чаще всего, оставляли в нашем магазине половину своего кошелька. Отец умел торговать. А ещё отец умел хорошо копить деньги. И как-то раз он принёс домой огромную коробку, из которой мы с Отто потом соорудили себе замок. В коробке было много бумаги и ваты, и раскопав её, мы обнаружили коробку поменьше, которая и оказалась телевизором. Он был большой, деревянный, с очень маленькой линзой и выпуклыми кнопками. Именно по этому телевизору мы и увидели экранизацию одной из наших любимых сказок.       И почему-то именно её я вспомнила, когда рассматривала поместье графа Ферида Батори.       В основном здесь было темно. Свечи горели не во всех канделябрах, а электрического освещения в этом зале не было и в помине. Мраморный пол был тёмный, почти чёрный из-за полутьмы, но при этом создававший потрясающий контраст с белоснежной лестницей и такими же белыми колоннами, наполовину торчащими из стен. Белые и золотые барельефы, с завитками и цветочками, украшали стены, а большие картины с портретами и сценами охоты прекрасно вписывались в интерьер. Я не сильна в архитектуре, но знаю, что этот стиль называют барокко. Я старалась не отставать от Мины, потому что находиться в этой темноте одной мне было жутко. Странные образы, которые породило моё сознание при осмотре зала, казалось вот-вот выйдут из тени, и я вновь чувствовала тот самый непередаваемый трепет, как когда впервые смотрела первый страшный фильм в своей жизни. Но если Носферату* пугал меня на плёнке, то здесь всё было наяву.       На лестнице был раскинут мягкий ковёр, а на самом её верху, на стене, висела самая большая картина, которую я только видела в жизни. На картине была изображена небывалой красоты молодая женщина в красном платье с пышным подолом. Большой белый воротник был украшен золотыми брошами, а тонкие, изящные руки — кольцами. Тёмные волосы были убраны в высокую причёску и закреплены тонкими цепочками. Мина шла быстро, поэтому больше я рассмотреть не успела. Только первое слово на золотой табличке под картиной: Эржебет.       Мина не торопила меня, но и не замедляла шаг, так что мне пришлось догонять её. Света, как оказалось, было мало во всём поместье. Здесь уже ночь? Или граф не любит свет? Я не решилась спрашивать об этом у Мины, так как первое впечатление она производила не очень-то дружелюбное. При входе в тёмный коридор, она зажгла светильник из трёх свеч и пошла вперёд. Было такое чувство, словно я попала в восемнадцатый век. Но отчего мне всё это... нравилось? Быть может потому, что здесь меня впервые за несколько лет не бьют за любой неверный шаг?       Я шла, опустив голову вниз, и думала о своём. Мина молчала, а наши шаги эхом отражались от стен и тонули в пустоте. Вскоре она остановилась и распахнула передо мной дверь. В моей руке оказался канделябр, а девушка лишь улыбнулась уголками губ.       — Не зевай. Эта комната твоя, и всё, что в ней — тоже твоё. Там есть ванная комната. Советую тебе привести себя в порядок, потому что господин не любит грязь.       Не знаю, применила ли она слово «грязь» конкретно ко мне или же имела в виду только мой внешний вид, но блеснули её алые глаза и она скрылась в темноте коридора. Разве ей не нужен свет?       Шумно сглотнув, я зашла в комнату. Света здесь тоже было мало, но он был электрический. Комната была совсем небольшая, но в ней не было окон. Весь пол был покрыт мягким ковровым покрытием, наступив на которое, я блаженно закрыла глаза. Это было непривычно, но приятно. Кровать была большая и высокая, с красивым балдахином и мягкой периной. Такие обычно выставляют в музеях на выставках эпохи ренессанса. Напротив кровати, у другой стены, горел камин, видимо кем-то зажжённый к моему приходу. Стены были украшены похожими завитками и барельефами, но поменьше и поскромнее, нежели в зале. Больше всего меня обрадовал книжный шкаф, небольшой, но полностью заполненный книгами. Здесь не было шкафа, но был комод, в котором я нашла сменную одежду и ночную рубашку. Около камина стояло два кресла с высокими спинками и подлокотниками, а между ними — круглый стол. У комода стояла высокая напольная лампа, которая и давала, вместе с камином, небольшой свет. Я любила светлые помещения. Раньше. Заключение в концлагере заставило меня поменять привычки. И эта комната казалась мне невероятно уютной, а главное — она заставляла чувствовать безопасность.       Ванная и вправду оказалась в прилегающей комнатке. Пока набиралась горячая вода, я скинула с себя полосатую робу и посмотрела в зеркало. Как долго я не видела себя? Год или два? В концлагере счёт времени теряется, а о зеркалах можно только мечтать. Под равномерный шум воды я смотрела на существо в зеркале, а существо в зеркале смотрело на меня. Тощее, грязное и избитое, уродливое существо, которое когда-то можно было назвать красивым. Номер пленника Аушвица выбит на правом предплечье, на левом — сожжённая кислотой кожа. Nicht riss, Schatz. Я мучилась долго. Рана гноилась и часто кровоточила, но каким-то немыслимым образом заражения крови удалось избежать. Я протёрла рукой успевшее запотеть зеркало и увидела на теле четыре ровные и круглые отметины от пуль. Ткани срослись, но шрамы остались. Два — между грудей, ближе к левой части, и ещё два — почти сбоку, на рёбрах с правой стороны. Мне предстояло узнать очень многое.       В горячей воде я просидела долго. Мне казалось, что всю мою грязь не смыть и за сотню лет, но это было лишь психологическое внушение. Грязь осталась внутри, когда снаружи тело очистилось. Вода почернела и унесла с собой всё, что напоминало о заключении, кроме номера и шрама. Робу я кинула в камин. Она была изорвана в клочья и горела быстро. Я чувствовала сильную усталость, как моральную, так и физическую. Мне хотелось понять, где же я и как сюда попала, но ещё больше мне хотелось спать. Спать, как человек. Но перина была непривычно мягкой, и тело моё отказывалось довольствоваться этим.       Завернувшись в одеяло с головой, первую ночь в поместье я проспала на полу.