Тьма веков одиночества

♪Elfen Lied – Lilium

«Вокруг ему чудились руки скелетов, Зомби увидел он в тени предметов! Ночные кошмары сгустились и вмиг Смех превратился в испуганный крик». Мультфильм «Винсент», 1982 года

      Первую ночь в незнакомом месте я спала очень плохо. Хотя, если подумать, то понятие «хороший сон» я давным-давно забыла. Каждая ночь в лагере была пропитана страхом и отчаянием. Ложась поздно вечером спать, мы не знали, проснёмся ли утром. Как-то раз я заснула рядом с одной девочкой, совсем ещё маленькой, которую только-только перевели в наш барак. Она была настолько худа и слаба, что одними словами этого не передать. Скорее всего у неё было воспаление, ибо тяжёлое дыхание ребёнка я слышала всю ночь. Утром она не проснулась. Быть может причиной смерти послужил недостаток пищи, воспаление или глубокое отчаяние, а может быть и всё сразу.       С минуту я сидела на полу неподвижно, то сжимая, то разжимая край пухового одеяла. Спросонья разум человека всегда затуманен, и мне потребовалось немного времени, дабы восстановить в памяти события прошлого вечера. Операционная, подземный город, поместье графа... это всё казалось просто нереальным. В мозгу человека, который всю жизнь опирался на твёрдые факты, это может создать бурю противоречивых эмоций. В это тяжело поверить, но это — реально. Я могу себя ущипнуть и почувствовать боль, могу прикусить губу — и из неё пойдёт кровь. А значит, я жива. И сейчас это было для меня самым важным. Я не только была живой, я чувствовала себя живой.       Поднявшись на ноги, я аккуратно постелила одеяло обратно на кровать и стала переминаться с ноги на ногу. И что же делать дальше? Ждать, пока за мной кто-нибудь придёт? Часов в комнате не было, но даже без них я знала, что сейчас четыре часа. В концлагере утро всегда начиналось в это время, и мой организм, привыкший каждый день на протяжении года подниматься в один и тот же час, по инерции проснулся и сейчас. Быть может умом я и понимала, что в этом больше нет необходимости, но уснуть ещё хотя бы на час я не могла. Не знаю, сколько времени уйдёт на то, чтобы избавиться от этой привычки.       Огонь в камине давно погас и в комнате от этого стало чуть прохладнее. Напольные светильники, которые я вчера побоялась даже трогать, до сих пор освещали комнату, создавая приятный полумрак. Включать больше света мне не хотелось — глаза мои привыкли к темноте и я прекрасно всё различала. Хоть вчера я и рассмотрела комнату, но, как оказалось, недостаточно детально. Концлагерь делает из людей рабов, порабощая их тела, но при этом эсэсовцам надо сильно потрудиться, чтобы забрать у пленных чувства. До войны я была очень любопытной и упрямой, и лагерь не смог заставить меня забыть эти чувства. Они всего-навсего притупились. Сейчас же моё любопытство, более не сдерживаемое постоянным страхом, всколыхнулось в сознании с новой силой, как после долгой спячки просыпается медведь. И этот любопытный медведь хотел исследовать новое.       Внимание моё привлекло нечто странное, висящее на стене над камином. Вчера я не заметила этого, так как огонь от камина привлекал больше всего внимания. Чёрное и плоское зеркало прямоугольной формы, как я сначала подумала, при ближайшем рассмотрении оказалось вовсе не зеркалом, но чем-то другим. Я подошла ближе и аккуратно дотронулась до предмета пальцами. Холодный и гладкий. Похож на зеркало, да, но в нём не так чётко всё отражалось. В нижнем правом углу мигал маленький красный огонёк. Сравнение с зеркалом сразу отпало. Значит, это что-то электрическое? Осмотрев его сбоку, я поняла, что этот предмет крепился к стене при помощи небольших шарниров. В голове сразу всплыла ассоциация с папиным телевизором, нашим первым, большим и с маленьким экраном. Быть может, это какая-то новая модель?       В голове начало всплывать всё больше вопросов, на которые ответа я не находила. Отойдя на шаг назад от камина и странного прямоугольника, я обернулась назад и посмотрела на кровать в задумчивости. Сейчас ещё слишком рано, но заснуть я не смогу. Пройдясь в нерешительности по комнате ещё раз, я решила воспользоваться случаем и вновь окунуться в горячую воду. Кто знает, быть может вскоре меня ожидает заключение похуже концлагеря.       Ванную комнату я вчера тоже обделила должным вниманием. Интерьер помещения, размером, примерно, десять на десять метров, был выполнен в светлых тонах. Белая кафельная плитка, белый махровый коврик, белые унитаз, раковина и большая чугунная ванная, стоящая по центру. Ничего лишнего. Ванная была очень внушительной: ножки её были выполнены в виде львиных лап, а кран, казалось, был сделан из золота. Справа от неё — то самое зеркало, которое вчера показало мне мой изменившийся облик. Под зеркалом, как и во всех ванных комнатах, — раковина, кран и ручки которой тоже были золотыми. За зеркалом оказался шкафчик, на полочках которого я нашла много разных баночек и бутылочек, а в тумбочке у раковины оказались специальные плавучие свечи и спички.       Я набрала воду погорячее, выключила свет и зажгла несколько свечей. В полумраке я сидела в горячей воде и вдыхала запах лаванды, что распространился по комнате благодаря маслам, которые были в тех самых бутылочках. От горячей воды моя кожа немного покраснела, но даже это не могло спрятать бледность, которая, казалось, плотно пристала ко мне. Я пробыла в лагере год и видела многих людей, превосходящих меня по худобе. Они прожили там три-четыре года, и мне страшно было представить, каких ужасов они могли натерпеться за это время, если я успела увидеть достаточно, чтобы вскакивать от кошмаров по ночам. До сих пор мой разум метался в непонятках, ибо неведение для меня казалось очень изощрённой пыткой. Единственное, что мне было пока известно — имя того красивого человека и то, что я сейчас нахожусь в его поместье. Когда я закрыла глаза, то передо мной тут же возник образ Ферида Батори, который по каким-то неизвестным причинам решил взять меня к себе.       Примерно через полтора часа, когда подушечки на пальцах уже сморщились от горячей воды, я вылезла из ванны и, обтёршись полотенцем, нагая вернулась в комнату. Понятное дело, что выходить из комнаты в пижаме было априори нельзя, поэтому я открыла комод в надежде найти там что-нибудь. После года каждодневного ношения полосатой робы надевать платье было непривычно. А комод был заполнен только ими. Платье из простой светло-зелёной ткани мне понравилось больше всего. В целом оно выглядело как ночная сорочка, видимо из-за качества ткани, но более дорогие наряды я брать побоялась. Платье было длиной чуть ниже колен, застёгивалось высоко под подбородком, а юбка его брала начало от самой груди. В верхних ящиках комода я нашла белый платок с зелёным узором, который повязала на голову, чтобы хоть как-то скрыть шрамы и лысину. Широкой лентой, которую я сняла с пояса ночной сорочки, я перевязала правое предплечье, дабы скрыть свой номер. Потоптавшись босыми ногами по ковру, я ещё раз осмотрела комнату в поисках хоть какой-то обуви. В Викторианскую эпоху в спальнях знатных вельмож было принято ставить небольшой пуфик в ногах кровати. В этой комнате такой тоже имелся, однако я упустила из виду то, что в самом его низу был небольшой ящик. Сев перед ним на колени, я выдвинула его и обнаружила там несколько пар обуви. Здесь были туфли с каблуками разной длины, а также простые туфли-балетки, только очень мягкие, как чешки для танцев. Быть может, это они и были, только выглядели они намного дороже тех, которые носила я в начальной школе на уроках танцев. Жаль только, что интерес к этому у меня, тогда ещё совсем маленькой, быстро пропал. Туфли на самом низком каблуке были очень неудобные и казались намного твёрже, чем есть на самом деле. В концлагере наша обувь была такая тонкая, что ступнями можно было почувствовать каждый камушек, так что мы, грубо говоря, ходили почти что босиком. Чёрные чешки сели на ноги идеально, и я решила, что оставлю их. К тому же они не будут создавать шума, если я буду ходить по коридорам поместья.       Я старалась идти как можно тише, когда вышла из комнаты. Было такое чувство, что окон в этом особняке почти нет, потому что коридор был освещён только благодаря бра, висящим на стенах через каждые два метра. Вчера, из-за темноты, я не увидела то, что весь коридор был полностью увешан разными картинами, на вид отнюдь не дешёвыми. Мина привела с правой стороны, значит там — лестница, ведущая в главный холл поместья. Поэтому я смело, насколько это было возможно в моём положении, повернула налево и вскоре обнаружила небольшую лесенку, соединяющую, по-видимому, несколько этажей. Наверху, скорее всего, находятся покои графа, поэтому я, держась за перила, спустилась вниз. Коридор, в который я попала, был намного скромнее, чем предыдущий. В каждом углу были наставлены друг на друга ящики с неизвестным содержимым, большие мешки, словно из-под картошки, и прочий непонятный хлам. Коридор был совсем невысокий и в нём пахло едой. Пройдя ещё чуть-чуть, я оказалась в большой кухне. Потолок здесь был заметно выше, а небольшие электрические лампы тянулись тонкой линией по нему, повторяя форму идеального прямоугольника. У противоположной стены горел большой камин, скорее для атмосферы, нежели для дела. Хотя обычно в таких каминах в Средние века готовили еду. В центре кухни находился большой стол, на котором ровными рядами стояли небольшие коробочки. В каждой была одна и та же еда, а сбоку лежала стопка квадратных крышек. Целых три газовых плиты в ряд расположились у другой стены, а три холодильника невиданных размеров блестели на свету идеально чистыми поверхностями. На плитах что-то варилось, дверцы шкафчиков открывались и закрывались, а среди всего этого суетилась тучная женщина в большом белом переднике. Она, казалось бы, настолько была увлечена работой, что даже не замечала меня. На камине стоял небольшой радиоприёмник, из которого доносились обрывки песен на французском, и женщина тихо, но верно подпевала себе под нос. Она была настолько крупная, что я удивилась, как она может так бегло маневрировать между столами и ничего при этом не задевать. Пухлые ручки бойко кидали небольшие булочки в каждую из коробочек и тут же закрывали их. Угольно-чёрные волосы женщины были заколоты в пучок и спрятаны под белый чепчик, щеки были пухлые и красные от духоты, а глаза... были точно такие же алые, как и у Мины. Почему у них такие странные глаза?       Я робко сделала шаг вперёд и она тут же остановилась. Удивлённый взгляд красных глаз тут же устремился на меня.       — Батюшки! Дык правду сказала, змеюка эдакая! — сказала женщина и, закрыв последнюю коробочку, схватила меня за руку и усадила за стол.       Всё произошло так быстро, что опомниться я успела только когда женщина вновь отошла к плите и стала грохотать посудой.       — Простите, а вы... — попыталась вставить слово я, но она тут же меня перебила:       — Ты энто глянь! Одна кожа да кости. Шо ж делается-то!       Через пару минут на столе передо мной уже стояла неприлично большая тарелка супа с капустой и мясом, а рядом лежал просто огромный, по моим меркам, кусок чёрного хлеба с маслом. Всё происходило настолько быстро, что странный, но добродушный напор незнакомой женщины ввёл меня в некий ступор. Сжимая в одной руке железную ложку, я смотрела, как поднимается еле заметный пар от супа.       — Ты не гляди, а налетай. Эвона худа какая! Меня Баженой звать. Я тута и кухарка, и экономка, и служанка. Ты энто запомни, — сказала женщина, вытирая руки вафельным полотенцем. — А я-то думаю, шо Минка белены объелась, коли говорит, будто граф дивчину каку притащил в поместье. А оно вона как!       Тучная женщина усмехнулась и, положив полотенце на стол, стала смотреть на меня. На губах у неё играла довольная улыбка, как у бабушки, которая наконец-то смогла накормить внука, и под её внимательным взглядом я съела несколько ложек супа. Он был обжигающе-горячий, но такой вкусный! Я так давно не ела нормальной еды, что, казалось, даже позабыла её вкус. Однако как бы я не старалась, но больше пяти ложек мой желудок вместить не смог. Даже если я и хотела съесть ещё, я не смогла. Организм привык получать еду в небольшом количестве, и сейчас мне придётся довольно долго привыкать есть порции побольше. Бажена, кажется, это поняла, и посему настаивать на доедании порции не стала.       — Ничова-ничова, я тебя откормлю, — сказала она и убрала тарелку, когда я попыталась подавить рвотные позывы. Видимо, желудок совсем не хотел воспринимать нормальную пищу.       Когда я стала чувствовать себя более-менее хорошо, то выпила стакан воды, предложенный Баженой, и шумно выдохнула. Быть может, она ответит на пару моих вопросов? Когда я уже хотела спросить её, в дверном проёме появилась Мина. Только вот выглядела она не так приветливо, как вчера.       — Что за тряпки ты на себя надела? — взгляд служанки прошёлся по моему зелёному платью, чешкам и платку. Всего мгновение, но я успела заметить, как на фарфоровом личике отразилось презрение, однако тут же сменилось привычной ей безэмоциональностью и непроницательностью. Мне стало неприятно от этого взгляда.       — Я нашла это в комоде. Ты ведь сказала...       — Нет времени на переодевание, — строго отчеканила она и сделала несколько шагов ко мне, когда в разговор внезапно встряла Бажена.       — Ты этмо прекрати, Минка! Али забыла, кака попала сюда? Вот я тебе щас как дам! — женщина пригрозила ей полотенцем, и мне было непонятно, на самом ли деле Бажена разозлилась или это просто в шутку?       Однако выражение лица Мины показало, что кухарка не шутила. Нечему и удивляться, ибо мало в каком поместье вся прислуга хорошо друг к другу относится. Мина недовольно скривила рот и всё-таки взяла меня за руку, оставив фразу Бажены без ответа.       — Идём уже. Граф хочет тебя видеть.       Кухарка недовольно покачала головой и проводила нас взглядом.       Наверх мы поднялись по той же самой лестнице, по которой я спустилась, но только на этаж выше моего. Только там Мина отпустила мою руку и позволила идти самостоятельно. Этот коридор, в целом, не отличался от нижнего. То же богатое убранство, роспись и лепнина на стенах, позолоченные бра. Картины здесь, однако, были намного известней и, видимо, дороже. Сначала я подумала, что всё это — копии, однако при близком рассмотрении нескольких из них я успела заметить неровную поверхность и выпуклые бугорки от масляной краски. Неужели настоящие?.. Мина шла быстро, и поэтому мне удалось узнать лишь несколько картин. Ван Гог, Клод Моне, Пьер Ренуар... но самый большой отпечаток в моей памяти оставила прекрасная картина Густава Климта, которую просто невозможно не заметить. На стене, вокруг «Поцелуя», были нарисованы красивые узоры, а сама картина находилась в красивой золотой раме, идеально начищенной и блестящей в свете редких ламп. Казалось, что хозяин дома сам больше расположен к этой картине, чем ко всем другим.       Постепенно коридор становился светлее, а когда мы свернули направо, то я, наконец-то, увидела окна, которых до этого не было. И вот тут я услышала детские голоса. Сперва я даже подумала, что мне кажется, что голоса эти находятся у меня в голове. Однако, пройдя ещё немного, я увидела, как в открытую дверь слева заходили те самые дети, которых я видела ранее на улицах города. Мина не сбавляла темп, и посему мне удалось только мельком заглянуть в комнату, в которой было несколько детей. Там они бегали друг за другом, играли на полу и просто отдыхали. Вокруг было разбросано множество различных игрушек, а некоторые ребятишки даже брали какие-то с собой и уходили, довольные. Так вот для кого Бажена готовила те коробочки с едой! Но почему эти дети здесь?       Спрашивать Мину об этом было бессмысленно, поэтому я решила, что потом узнаю об этом у кухарки. За размышлениями я не заметила, как мы дошли до самого конца коридора и остановились у большой двери, украшенной узорами. Мина ловко выудила из кармана связку ключей, недолго погремела ими и распахнула дверь, которая, как оказалось, вела на улицу. Мы спустились по винтовой лестнице вниз и оказались в небольшом саду, который был скрыт от посторонних глаз высокой стеной и располагался за особняком. Яркие зелёные деревья, сочная трава и цветы разнообразных видов по красоте могли сравниться разве что с садом Адама и Евы. Было видно, что граф очень заботливо относится к нему, потому как даже камушки с тропинок не лежали на траве — настолько здесь было всё идеально. Мина уверенно обошла небольшой фонтанчик и остановилась в нескольких шагах от большой ивы, под которой стояла красивая беседка. В это же мгновение мимо меня вихрем пронёсся какой-то ребёнок, по-видимому мальчик, стыдливо прячущий лицо. Немного лохматые, но пышные белокурые волосы совсем не позволили увидеть его.       — Господин, я привела её, — звонкий голосок Мины прорезал тишину и на мгновение заглушил шум фонтана.       Начав от волнения дёргать ленту на предплечье, я случайно развязала её и стала быстрее завязывать обратно, чтобы этого не заметил Батори.       Граф стоял под тенью ивы спиной к нам и, когда поворачивался, я успела заметить небольшой белый платок в его руках, который тут же исчез в нагрудном кармане.       — Замечательно. Ты можешь идти, Мина.       Служанка поклонилась и покинула сад, а граф, тем временем, стал медленно подходить ко мне. Это позволило мне внимательнее рассмотреть его. Одежда его с прошлого раза не особо изменилась — те же высокие сапоги, белый камзол и плащ. Только вот в этот раз изменились две вещи: над жабо на шее красовалась другого цвета лента*, а на поясе, с левой стороны, висела длинная сабля. Этот мужчина был действительно красив, и я снова ощутила то чувство непозволительной уродливости по сравнению с ним. Завязав, наконец, ленту, я прижала руки к груди, не зная, чего ожидать от него. Алые глаза были хитро сощурены, а лукавая улыбка давала повод усомниться в его благочестивости. Мужчина остановился в шаге от меня и, сложив руки на груди, чуть наклонил голову влево.       — Ты выбрала весьма простой наряд, хоть я и распорядился заполнить твой комод вещами получше. Скромная овечка.       Его голос был нежен и прямо сочился мёдом. С одной стороны он успокаивал, с другой — заставлял напрячься.       — Я очень благодарна вам за одежду и временный приют, но я...       — Временный? — улыбнулся Ферид и, казалось, был готов вот-вот разразиться смехом. — Хана, милая моя, меня очень умиляет твоё непонимание ситуации. Ты пытаешься скрыть одеждой свои раны, но при этом не хочешь принять действительности происходящего, — он нагнулся и одним движением стянул ленту с моего предплечья, оголив номер. — Это будет твоим вечным напоминанием о том, что люди забрали у тебя. Но тебя, верно, гложет вопрос? Задай же его.       Ферид начал крутить ленту в руках, перебирая шёлк тонкими, изящными пальцами, а я чувствовала, что вот-вот сорвусь на крик. То, как он ходит вокруг да около, начало выводить меня из себя. Почему никто так и не объяснил мне ничего? Ни Мина, ни Бажена, а теперь и он хочет, чтобы я задала очевидный вопрос! К дьяволу все прелюдии, я имею право знать, что здесь происходит.       Батори, видимо, как раз это и надо было — чтобы я вышла из себя, показала ему хоть какие-то эмоции, потому что сейчас он был похож на довольного кота, которого запустили на колбасную фабрику.       — Боги, да объясните мне наконец, где я нахожусь и что вам от меня надо!       Ферид подошёл ко мне почти вплотную и я, оказавшись на голову ниже его, почти уткнулась лицом в пышное жабо. Подняв вверх мою руку, он провёл пальцами по каждой цифре номера 140309 и сказал то, отчего кровь моя похолодела в жилах.       — Сейчас 2016 год. Ты умерла в Освенциме, в 1943 году. А теперь, Хана, позволь мне попробовать твоей крови...       Перед моими глазами, застилая зелень сада, промелькнули тонкие губы и два длинных клыка.

***

      Хиираги Курэто в этот день был мрачнее, чем обычно. Продвижений в эксперименте «Последнего серафима» пока не предвиделось, и это несказанно разочаровывало генерал-лейтенанта. Он был очень амбициозен и часто делал вещи, от которых у простых людей мурашки по спине пробегали. Он считал, что в этой проклятой войне с вампирами надо пробовать любые средства, которые только возможно, и посему совсем недавно он издал указ о новом проекте, который получил название «Кротовая нора». Теория «нор» была до ужаса проста, однако результаты этот эксперимент начал приносить только недавно.       После негромкого стука дверь в кабинет Хиираги отворилась и на пороге показалась худенькая Аой Сангу. Курэто даже не обернулся посмотреть на подчинённую.       — Докладываю, генерал-лейтенант. Судя по всему, эксперимент прошёл удачно и объект смог попасть в «червоточину». Пока нам удалось дойти только до начала Второй мировой войны, но группа наших учёных уже пытается продлить «нору» дальше.       — Где находится объект?       — Мы ведём поиски. Пока известно только, что это был какой-то заключённый концлагеря и что конец «норы» открылся здесь, в Японии. Если он выживет наверху, то мы...       — Это не то, о чём ты должна думать. В приоритете у нас — продление «нор» дальше в прошлое. Это главная цель. Объект может подождать.       Сангу опустила планшет и стала ждать дальнейших указаний, не смея что-то спросить. Курэто стоял молча несколько минут, продолжая смотреть в окно на алеющий закат, а затем повернулся к Аой.       — Нашим объектом займётся он. Я отправлю ему послание, а ты проследи за ходом эксперимента.       Аой поклонилась и покинула кабинет, оставив генерал-лейтенанта в одиночестве. Поразмыслив ещё с минуту, мужчина сел за стол и достал несколько листов.       В любой войне надо иметь союзников на обеих сторонах.