Тьма веков одиночества

♪Message To Bears – You Are a Memory

«Я повсюду вижу счастье, и только мне оно не досталось. Я был кроток и добр: несчастья превратили меня в злобного демона. Сделай меня счастливым и я снова буду добродетелен». Мэри Шелли «Франкенштейн»

      Кровь на руках засохла, пропитала рукава платья и неприятно стягивала кожу. К выпирающей косточке на указательном пальце прилип длинный серебристый волос. В комнате я пробыла довольно долго. Не знаю точно, но такое чувство, что несколько часов я просто просидела на кровати и смотрела на свои руки. На одной — кровь Ферида, на другой — Микаэлы. Батори был какое-то время мёртв, я уверена. Или заставил меня поверить в это. Но когда он засмеялся бархатным смехом и поднялся из лужи крови, сердце моё ёкнуло, и я готова была лишиться чувств. Я видела много трупов, но никогда не видела, чтобы они вдруг вставали.       Я также волновалась за Мику. Это было странно, ведь этот мальчишка мне совершенно чужой. Да, он неимоверно похож на моего Отто, но это лишь внешняя оболочка, еле заметный призрак моего брата. Королева осталась с ним, когда мы ушли. Не знаю, позволила ли она ему умереть или же обратила в вампира, дабы спасти... волновало меня совсем другое.       Безгранично печальные глаза Ферида Батори отпечатались в моём сознании так ясно, что никак не хотели покидать меня. Бажена говорила, что у каждого вампира есть своя история становления. У кого-то она связана с обычным человеческим желанием жить дольше, а у кого-то — с трагедией, изменившей всю жизнь.

***

      Когда Ферид поднялся из лужи крови, я, всё ещё не отойдя от шока, начала пятиться назад. К тому же, присутствие королевы меня начало пугать. Батори кинул на меня беглый взгляд и тут же обратил своё внимание на Цепеш, проводя рукой по окровавленным волосам. Я совершенно не понимала, о чём они говорили. Серафимы, Совет Прародителей, вампирские законы... мне это было недоступно.       Ферид говорил с королевой нагло, произнося много лишних слов, и напускная спокойность Крул дала трещину.       — Повтори-ка, что ты там сказал?       — Я говорю, что... — Ферид не успел закончить фразу, как к нему, на немыслимой скорости, подбежала Цепеш.       Я тихонько вскрикнула и зажала рот ладонью, когда граф отлетел в сторону от удара девочки. Настолько сильна и быстра... Даже несмотря на то, что только что Батори убил на моих глазах кучу детей, внутри у меня появилось тяжёлое, тягучее беспокойство за него.       — Занятно, верно? — прошелестел тихий голос за моей спиной. Вздрогнув, я резко обернулась и почти уткнулась носом в широкую грудь графа Варгоши.       Как и в прошлый раз, от него веяло холодом и рядом находиться было совсем не приятно. Из-за его спины выглядывала уже знакомая мне служанка, только сейчас рот у неё был не сшит.       Я не успела ничего сказать, как Алистер обхватил меня за шею и резко отпрыгнул назад, подальше от неравного сражения Ферида и Крул. Туда, где я только что стояла, Цепеш отбросила Батори одним точным ударом. Она была слишком сильна, и меня это пугало. Видимо Варгоши почувствовал мою дрожь, так как издал тихий смешок, но я была так взволнована происходящим, что не обратила на это особого внимания, как и на то, что его рука до сих пор обхватывала мою шею.       В следующую секунду произошло сразу несколько событий: за мгновение, которое потребовалось мне, дабы моргнуть, Крул оторвала Фериду правую руку и опрокинула его на пол, вдавливая сапогом так, что по мрамору пошли трещины. До этого я успела испытать всю гамму эмоций, так что сейчас просто стояла и смотрела, как аристократ примирительно поднимает целую руку, а Крул отпускает его. Щёки у меня начало щипать, и я не поняла, то ли это были засыхающие слёзы, то ли кровь.       — Всё потому, что я безмерно люблю тебя, моя королева! — Батори засмеялся и, игриво помахав вампирше оторванной рукой, направился ко мне.       Не-дитя смерила его презрительным взглядом и повернулась к Микаэле.       — Всё испытываешь судьбу, Ферид? — усмехнулся Алистер и только сейчас убрал от меня свою руку.       — Ты, как я вижу, тоже. Ох, не будь у меня оторвана рука и разбито сердце, я бы объяснил тебе, что означает собственность. Идём, Хана, нам тут совсем не рады.

***

      После того, как мысли в голове более-менее встали на свои места, я привела себя в порядок, приняв горячий душ. Кровь, разумеется, смылась, но вот отпечаток, который она оставила в душе — нет. В груди поселилось нестерпимое желание узнать тайну графа. Я была шокирована тем, с какой лёгкостью он смог убить детей, однако, как бы странно это не звучало, но сам факт убийства вампиром этих малышей был не так безумен, как убийство детей другими людьми. Он — не человек, существо другого мира; я же почти каждый день видела, как простые солдаты безжалостно избивали мальчиков и девочек, не справляющихся со своей работой.       Быть может именно эти воспоминания из прошлой жизни смягчили в моих глазах поступок Батори.       Переодевшись, я вышла из комнаты и спустилась вниз, направляясь на кухню к Бажене. Сейчас мне очень хотелось поговорить с ней, расспросить про Ферида, услышать шумный голос. Возможно, она чем-нибудь меня накормит. Мой живот еле слышно заурчал, а я чуть заметно улыбнулась мыслям о свежей выпечке, которой так вкусно пахло по всему коридору.       — Бажена, я бы хотела... — начала я, но оборвалась на полуслове, заметив на кухне графа.       — О, моя овечка проголодалась? — улыбнулся Ферид и подпёр здоровой рукой подбородок.       Он сидел на стуле прямо в проходе, между горящей печкой и столом с нарезанными овощами, а Бажена что-то искала на верхних полках, держа под мышкой оторванную руку графа. Это зрелище было настолько необычным и нелепым, что заставило меня прыснуть в кулак, но тут же взять себя в руки.       — Чаво встала? Ну-ка подь сюды, подсоби-ка! — окрикнула меня кухарка, и я тут же сорвалась с места.       Бажена стояла на стуле и, всё ещё прижимая к себе руку, в ладонях держала небольшую корзиночку, забитую бинтами и какими-то склянками, которую и передала мне, дабы нормально слезть на пол.       — Может мне...       — Не лезь, лучше вона моркови погрызи, — шикнула на меня кухарка и стала снимать с графа разорванную рубашку. — От непутёвый-то! Ты шо ж, совсем мозги-то растерял? Эвона чо удумал, с королевной спорить.       Ферид лишь тихо посмеивался, смотря то на хлопочущую Бажену, то на краснеющую меня. Чтобы хоть как-то занять руки, я наощупь нашла на столе кусочек моркови и принялась её грызть, наблюдая за действиями тучной вампирши. Тем временем она ловко обмотала вокруг шеи графа бинт, перекинула через левое плечо и связала край с другим бинтом, которым перетянула оторванную руку. Перед тем, как соединить края раны, она откупорила одну из склянок и обильно полила бесцветным раствором красную плоть, затем резко прижала руку к культи. На секунду Ферид поморщился, но когда Бажена замотала рану и зафиксировала руку, он снова улыбнулся.       — Что бы я без тебя делал, дорогая, — проворковал граф, на что кухарка лишь хмыкнула и вернулась к готовке. — Хана, я хочу, чтобы ты пришла через полчаса в сад, — сказал Ферид и, захватив с собой разорванную рубашку, ушёл.       — Ну, чаво встала-то? Али проголодалась? Возьми вон хлеба свежего, до ужина ещё долго.       Забросив в рот последний кусочек моркови, я как-то заторможенно кивнула и взяла из печки небольшой горячий хлеб.       — А что это было такое в баночке? Вы полили это на рану.       — Так тож шоб рана срослася нормально. А то прирастёт криво, так надо будет снова отрывать. Вона как. Это ещё покойная графиня придумала, давно-о...       Графиня? Та самая женщина, что была на картине в комнате Ферида?       Я снова почувствовала урчание в животе и, вспоминая полуголого графа, покрылась румянцем, впиваясь зубами в мягкий хлеб.       Ферид сидел в беседке и ждал меня, умиротворённо смотря на небольшой пруд с лилиями. Ветра в подземном городе не было и поэтому вода была спокойна и также умиротворённа, как и он. Левая его рука была также перевязана и прижата к груди; он переодел рубашку и смыл кровь с волос, но не стал завязывать их в хвост. На лице играла еле заметная полуулыбка, а когда я ступила на первую ступеньку беседки, алые глаза посмотрели на меня.       — Как себя чувствует моя овечка?       — Было бы лучше, если б имела ответы хоть на какие-то вопросы, — спокойно ответила я и села напротив него, неимоверным усилием воли сдерживая себя, дабы не разразиться вопросами.       — О, и что же ты хочешь узнать?       — Вас.       Ферид на секунду задумался, а затем разразился смехом. Он был такой заразный, что я тоже невольно улыбнулась, хоть его причина мне и не была ясна.       — Мне нравится твоя любопытность. В моей душе, Хана, живёт нечто непонятное мне самому. Хочешь услышать мою историю? — я энергично закивала и даже придвинулась немного ближе. — Однако история за историю. Расскажи мне всё, что произошло с тобой в концлагере. Я хочу знать, что ты чувствовала.       Я сглотнула и резко отшатнулась назад. Хитрый лис. Прижав к груди руку с выбитым номером, я отвела взгляд и подумала, что мне, на самом деле, больше всего на свете хочется рассказать кому-то о своей боли. Забыть её невозможно, но если поделиться этим с кем-то... будет намного легче нести груз этих воспоминаний.       — До войны я жила в Кракове вместе с отцом и братом. Как и многих евреев из Казимежа, после оккупации нас держали в гетто. Отец погиб, когда выбирался на поиски еды. Вскоре погиб и брат, и в этом была только моя вина. Мы с ним не могли больше сидеть дома, потому что после пропажи отца начали голодать. Он увязался за мной, не хотел отпускать одну. Я взяла его с собой, потому что, начни он капризничать, нас бы тут же нашли. Его забрал солдат, дежуривший у нашего дома. Больше я брата не видела и не знаю, как он умер. Но оно и к лучшему. У Отто было плохое здоровье, он часто болел и был слабым. Таких детей сразу отправляли в... крематорий.       С каждым словом я чувствовала, как по щекам катятся слёзы, а боль постепенно тает. Из-за слёз мне было трудно сфокусировать взгляд, но я чувствовала, что Ферид внимательно смотрит на меня. И слушает. Впитывает.       — В 1942 году меня забрали в Биркенау. До того, как очнуться здесь, я прожила в концлагере год. Я видела пленных, которые пробыли там намного дольше — до сих пор не могу понять, как они выдержали. Год тянулся бесконечно долго. Я видела лица тех людей, которых только-только привозили в Освенцим — они ещё не понимали, не знали, что их ждёт. Если б знали — кинулись бы под поезд. Возможно, в лагере было бы легче выжить, не будь там... Йозефа Менгеле.       Воспоминания о нём душили меня, как удавка, а тело непроизвольно начало дрожать и покрываться мурашками. Я по инерции провела ладонью по руке, на которой до сих пор остались шрамы от кислоты. Виды разрезанных тел мелькали перед глазами, как в фильме ужасов.       — Он любил... ставить опыты на пленных. Не было ни одного человека, который бы не попал в его медицинский барак. Я сама была там два раза. Я не понимаю, как человек — человек! — мог делать подобное с детьми, женщинами, стариками... проверять, насколько вынослив может быть человеческий организм, делая ужасные вещи. Больше всего он любил тех, кто имел какие-то физические или умственные недостатки, — я стёрла с лица слёзы тыльной стороной ладони и несколько раз вдохнула полной грудью. — Через год мы пытались сбежать. Как видите, не очень удачно. Знаете, это чертовски мило, что нацисты вставляют в свою пропаганду слово «свобода».       Ферид сидел молча, с закрытыми глазами, ещё несколько минут. Мне даже начало казаться, что он заснул, но вдруг алые глаза вновь обратились на меня.       — Людям свойственно ненавидеть несчастных, Хана, — вампир бесшумно встал и, подойдя ко мне, здоровой рукой провёл по моей мокрой щеке, устало улыбаясь. — Знаешь почему? Они не могут дать сдачи.       — Думаю, именно из-за всех этих воспоминаний я не так остро воспринимаю то, что вампиры убивают людей. Бессмертные — не люди. Это всё равно, что проклинать Бога за смерть каждого человека.       — О, вот бы все думали как ты, моя овечка, — аристократ отошёл от меня и вновь вернулся на своё место. — Ну что ж, теперь, видно, моя очередь? Ох, как же я устал! Моё сердце до сих пор обливается кровью от грубости королевы, — начал опять ёрничать вампир, но, встретившись с моим серьёзным взглядом, усмехнулся и прикрыл глаза. — Несчастья превратили меня в злобного демона. Сделай меня счастливым и я снова буду добродетелен... Так говорил монстр Франкенштейна. Чем вампиры хуже? Те же монстры, которых испортили люди. Я расскажу тебе, как испортили меня.