Предрассудок

С потерей Марии, жизнь многих граждан пошла под стремительный подкос, и моя не была исключением. Количество беженцев, не имеющих возможности прокормиться и вообще, где-то жить в нормальных условиях, в стенах пансионата росло и росло. Служители церкви, и руководители пансионатом по совместимости, всех учениц, родители которых погибли, пропали, или просто вовремя не оплачивали обучение — исключали. Так как спасать пострадавших было благородным делом и их «долгом», они избавлялись от «ненужных» учениц, дабы кормить меньше ртов. Меня тоже выгнали, и благодаря своей тупости, я сразу же умудрилась нажить себе врагов в столице. Вместе с толпой беженцев, спустилась в подземный город. Жить в трущобах, ясное дело, — было не сладко. Множество «главарей» местных банд, контролирующих трущобы и подъём «наверх», то и дело постоянно наведывались к новоприбывшим, и требовали «дань». Многие знали, что обычные жители, то есть те, кто здесь родился или жил долгое время, ничего не платили, но нас это никоим образом не касалось. Для них мы — зажравшиеся люди » сверху», которых справедливо наказала судьба. И мы должны платить за «милость», представившуюся нам в виде жизни в трущобах. Хотелось убежать. Каждый день становился все невыносимей прежнего, а недостаток еды и денег только прибавлял к этому больше неудобств и проблем. Люди, чтобы прокормится, присоединялись к бандам, и убивали, воровали… Да и я сама, по уши в долгах, чуть не пошла по тому же пути. Лишь вовремя выбравшись из трущоб, смогла остановить невозвратимый процесс превращения в преступницу. Знала, что меня хотят поймать, вернуть назад, туда, где нет солнца и не видно звезд. Поэтому и поступила в училище. Я думала — это мое спасение. Я думала, что это моя самая большая ошибка. * * * Письменный экзамен по военной теории не был сложным. И вовсе не потому, что курсанты только-только приступили к обучению и нам дали поблажку, просто сама тема была легкой. И сдали её, почти все, на «отлично». А после экзамена нам предоставили выходной. Всегда довольная лишним часам поспать, я, почему-то, попёрлась на рынок. Перед входом в обилие огромного количества еды за весьма недешёвые цены в связи с потерей Марии, меня схватили за руку, и резко потащили в проулок между домами. Не зовись я курсантом, если бы не смогла дать отпор, поэтому, быстро среагировав, ударила свободной рукой по кисти нападающего, после сбив с ног. И только когда оказалась свободна, почувствовала жуткую вонь от мешков с мусором и другими отходами, да такую, что пришлось закрыть нос натянутым к самому лицу пиджаком. — Поднять руку на мать! — послышались недовольные возгласы, и незнакомка (кто я уже догадалась) скинула капюшон плаща, тем же заставив меня перестать дышать. К горлу подкатил ком, и как только я попыталась что-то сказать, во рту стало сухо, а сама я, словно онемела. Как рыба, только открывала рот, но ни единого звука не издавала. Я даже забыла о жуткой вони от отходов. А все потому, что чувства смешались. Я была счастлива и одновременно обиженна, разочарована. Никогда еще не удавалось чувствовать к другому человеку таких смешанных чувств, как сейчас. Нахлынули горькие воспоминания, как меня ругали за разбитую вазу, стоившею целое состояние, что осталась как память от бабушки, жившей еще и до возведения трёх стен. И почему именно это воспоминание первым возникло в голове? Наверное, потому, что после него стала отдаляться от семьи и жить в собственном мире. Такое, незначительное, на первый взгляд, дело, смогло повлиять на формирование моего характера. Ведь я тогда была ребенком, принимавшим все близко к сердцу. — М-мама? — когда отошла от шока, помогла своей родительнице встать. Я закрыла глаза, но когда открыла, передо мной стояла та же стройная брюнетка, которая ещё и неплохо сохранилась! — Что ты тут… — Послушай, Ивон, у меня не так много времени, чтобы ответить на все твои вопросы. Я очень спешу, — схватив меня за плечи, мама несильно потормошила меня, попытавшись заглянуть прямо в глаза. Говорила она не так, как всегда, — не спокойным, уверенным голосом, а дрожащим и с нотками спешки и паники. А руки её, — тоже неистово дрожали, — Ты не знаешь, что случилось с нашим домом в столице? — Ну, он… Мне сказали, что его изъяли у отца и превратили во что-то наподобие гостиницы, или отдали другому богачу. Я, честно, не помню, — пожала плечами, и попыталась встряхнуть ими, чтобы мама отпустила меня. Странно, что она ничего не знает. И вдруг стало обидно до слез. Первый вопрос был не о самочувствии, моей жизни после их исчезновения, а про наш дурацкий дом, где ставили эксперименты над собственной дочерью! – Я, после того, как меня выгнали из пансионата пошла туда, но не пустили. Сказали, что этот дом больше не принадлежит семье Сарлорем. Мам, что происходит? Почему нас отобрали дом? — Так, хорошо, — она потерла виски, и бегло взглянула на меня, якобы пыталась определить по моему виду, можно ли мне что-то рассказать. Но последний вопрос она-то проигнорировала! — За пару месяцев до падения Марии, твой отец исчез, а нас лишили всего имущества. На скудные остатки, я и твоя сестра купили дом в Шиганшине, и после мне пришлось отдать её в интернат… А потом, думаю, ты знаешь что случилось. Так вот, в нашем доме, в Митре, отец хранил очень важные документы и препараты. Их нужно забрать и уничтожить, или же… — она посмотрела на меня, прищурив глаза, — ты используешь их в нужном назначении. — Снова те сыроватки? — догадалась я, и тут же мотнула головой, отказавшись от затеи, — Я больше ни за что в жизни не притронусь к ним… И что за скудные остатки? — Семь тысяч, — я приоткрыла рот от удивления. То, что мама называла «скудными остатками» мне бы на всю жизнь хватило! — Дело не в том, хочешь или нет, ты просто обязана это сделать, — она снова вцепилась длинными пальцами мне в плечи, — Нельзя, чтобы записи отца попали в руки Полиции и Короля. К счастью, твой папа не был глупым, и спрятал их в надёжном месте, но и там, а я в этом уверенна, они скоро найдут документы. Тебе, мне и твоей сестре — придёт конец, если хоть одна запись попадёт в руки власти! Ты хоть это понимаешь?! — Но что это за записи, раз нельзя показывать Полиции? — инстинктивно отойдя от матери, когда та увеличила громкость своего голоса, а ёё лицо стало настолько серьезным, что от одного взгляда становилось понятно, — эти документы действительно настолько важны и одновременно опасны, что их необходимо уничтожить, спросила я. — Не могу сказать. Просто достань и уничтожь их, — мама облегченно выдохнула, и уже явно собиралась уходить, — Как ты? — Никак. Меня выгнали с пансионата после падения Марии, потом два года прожила в трущобах, где меня пару раз чуть не убили, ну, а после, я вступила в Училище, — почувствовала, как начинаю закипать. Ну, разве, можно бросить ребёнка, и появиться спустя столько лет?! — А как моя дорогая сестрёнка поживает? —, но каждое обидное слово я проглатывала, не смея сказать их в лицо мамы чисто из-за уважения. — Я же говорила, что отдала её в интернат. Пока не найду работу, она побудет там… Ты уже определилась, куда пойдешь после окончания? — её глаза недобро заблестели, и я даже повторно пошатнулась в сторону улицы, благодаря наработанному рефлексу «бежать, когда почувствуешь опасность». — В Разведотряд. По твоим стопам, дорогая мамочка, — ехидно усмехнувшись, добавила я, и не без удовольствия стала наблюдать, как вытянулось лицо моей горе-матери, — буду убивать титанов. А в полицию не иду потому, что не попала в десятку лучших кадетов. — В Разведотряд… — задумчиво протянула родительница, и посмотрела на наручные часы. — Спешишь? — Да. Извини, я, правда, не могу ничего тебе сейчас рассказать. Да и времени у меня мало. Сомневаюсь, что смогу встретится в ближайшее время с тобой. Ты, главное, береги себя и выполни сказанное мной, хорошо? — Ну, мы вообще, еще раз хотя бы увидимся? — бросила ей вслед, сложив руки на груди и нервно перебирая пальцами складки на пиджаке у согнутых локтей. Увидела её на пару минут, а она уже уходит, оставляя за собой много загадок. Ответить на них будет не просто, особенно с той ужасно скудной долей нужной информации. — Не знаю, — она подошла к смежной дороге, накинула капюшон, и обернулась ко мне, слабо улыбнувшись, — ты скоро сама все узнаешь. Обещаю. Главное, будь сильной и не сдавайся. Позже, я обнаружила в кармане штанов, набитый монетами мешочек. Всего сума составляла три тысячи, если быть точнее. И когда она успела? * * * Мама была писательницей. Нет, до того она служила в Разведке, и потом, как в сказках: » встретила прекрасного принца, и жили они долго и счастливо». Но я вру, так как папа принцем не был, и счастливой жизнью, её подобие назвать было нельзя… Да и сама мама любила сказки. Она их и писала. Прекрасные истории любви между Принцем и Принцессой, между бедняком и Королевой, и с обязательным счастливым концом «долго и счастливо», обязательные препятствия в виде злой волшебницы, родителей и социального положения. Мне своих сказок никогда не читала, а я и не просила. Лишь однажды, ради интереса, наугад открыла страницу книги, и прочитала, первую попавшеюся фразу, хотя вру, делала я так не раз. Так любили делать все, у кого были книги. Правда, уже не помню, что там было написано, так как прошло лет пятнадцать с того момента. Я потом и у мамы спросила, что это значит, а моя родительница записала фразы, и сказала, что когда выросту, то пойму. Но этого так и не случилось. Детские забавы канули в лету, а я выросла. Её последняя книга была издана, когда меня отдали в пансионат, а они перебрались жить в каком-то городе стены Мария. Они любили держать меня в неведении, и об их месторасположении я ничего и никогда толком не знала. Как и обо всем остальном. И вот, к чему я клоню, за неделю до падения Марии, мне пришла посылка с той самой последней книгой мамы. Одна сказка на двести-триста страниц, больше походила на роман, чем на детскую литературу. Так, кстати, было и написано в предисловии. << Эта история не сказка, и не реальное событие. Здесь переплетаются прошлое, настоящее и будущее. Здесь нет места только двум главным персонажам. Здесь важны – все. Это не поучительная повесть для детей. Это откровение судьбы, решившей раскрыть карты, и одновременно задать столько загадок, что все, о чем мы знали, покажется нам ложью. А нити многих человеческих жизней спутаются сильнее, и вновь вернуть их в обратное положение, будет невозможно. Я расскажу вам…>>. Я никогда не читала эту книгу. Она и сейчас пылится в прикроватной тумбочке, в училище. Она мне не нужна. * * * А что, если моя мама — не моя мама? Нет, просто в голове не укладывается, как женщина с именем Миела Дорис — (девичья фамилия) могла умереть тогда, когда мне было пару месяцев отроду? Я прекрасно помню её лицо: пухлые губы, серые глаза, вздёрнутый нос, острый подбородок, тонкие тёмные брови и густые ресницы. Да, моя мама — красавица, или была таковой, в отличие от меня. Помню, как краешки губ приподымались, стоило мне по-смешному плюхнуться на пятую точку в детстве. Помню, как сострадающе смотрела мама, выглядывая из тонкой щели между дверью и стенкой, когда папа вводил очередной новый эксперимент. Она казалась мне всегда такой серьёзной и спокойной, потому что улыбка появлялась на её лице редко, а порой тогда, когда все смеялись, спокойно продолжала смотреть на меня, просто кивая собеседникам. Я её не понимала. А она знала обо мне все, даже то, чего ещё сама не знаю. И только со мной она была по-настоящему Живой. Нет, этого не может быть. Миела Сарлорем — моя мать, и никем другим она быть не может. Она — писательница с военным прошлым, мать двоих детей — Ивон и Луизы Сарлорем. Жена Энио Сарлорема. По-другому и быт не может. Да даже если и не так, то пусть она сама мне все скажет в глаза! Пусть расскажет, как обманывала всю жизнь и скажет где моя сестра, что случилось с папой… Только тогда я поверю. Стоп, она сказала, что папа пропал, и примерно после этого, нас лишили всего, что мы имели. Возможно, его исчезновение как-то связано с документами? С чего бы это мама, тогда стала бы просить именно меня забрать их оттуда, если и сама могла бы попытаться это сделать? И главное: что в тех записях, раз их хотят найти Полиция и сам Король? Они ведь верой и правдой служили ему, а тут те пытаются что-то найти у нас дома. Может, что-то связанное с теми экспериментами? Например, папа записывал результаты, или же записал рецепт какой-то сыворотки, способной на что-то сильно повлиять, а может и поменять. Такие опыты власть не одобрила, и смогла с легкостью «убрать» папу с дороги, чтобы он им не мешал. Но что может быть плохого в его экспериментах именно для власти? Чего же там такого, что я не знаю? И почему? А ведь забрать их оттуда я должна раньше Полиции, и именно «я», потому что вся семья, кажется, была под их наблюдением, кроме меня самой, так как училась в пансионате. А что, если папа и мама это знали, и специально оставили меня в столице, чтобы спустя столько лет, попросить меня забрать те документы? Да нет, бред. — Курсант Сарлорем! — я подняла руку, чтобы меня быстро нашли в толпе остальных курсантов, и ко мне тут же подбежал солдат, — Вас зовет к себе капитан Шадис. — Прямо сейчас? — удивившись, я переспросила, непонимающе уставившись на парня. Странно, с чего бы это ему понадобилась моя особа? — Он не уточнял, — коротко ответил парень, — в любом случае вы должны быть в его кабинете. Я кивнула, и встревоженным взглядом проводила его до самой двери. Помнится, меня так вызывали к себе на первом году обучения. И ничем хорошим это не закончилось. * * * Flashback - Ну, проходи, Сарлорем. — грубоватым голосом, как обычно, произнёс фамилию Шадис, стоя у окна спиной ко мне. Покорно стала посреди комнаты и, сцепив перед собой руки в замок, виновато опустила голову. Боялась, ужасно его боялась, аж до дрожи во всем теле, — Я полагаю, ты уже поняла, зачем я тебя позвал, — он всё так же не поворачивался, и я кивнула, хоть и засомневалась, что капитан увидел. Тем не менее, он говорил все ещё относительно спокойным тоном, что само по себе настораживало. — Да, капитан. — Это хорошо, потому что… — он начал медленно разворачиваться ко мне. Раз, два… три, — Какого черта ты умудрилась завалить два экзамена подряд?! Да ещё и по самым лёгким темам за все три года обучения! Ты что, у нас дура, причем самая необразованная?! Вошла в двадцатку лучших, и завалила! Как?! — он резко вытянул свою огромную руку, и схватил за волосы, больно потянув за них, а после притянул моё лицо поближе к своему. Капитан долго разглядывал моё скривленное от боли лицо, — Чтобы этого больше не повторилось. По правилам, я должен тебя немедленно выгнать пинком под зад из училища… Но не сделаю этого по некоторым причинам. Ясно? Прорычав в ответ, он ещё сильнее сжал волосы в руках и встряхнул ими так, что и моя голова проделала путь а-ля «вверх-вниз». Это унизительно, когда с тобой обращается фактически чужой человек. Эх, мать, не будь он капитаном, а – я, то давно бы убила его. Головой об стену. — Так точно, капитан, — я попыталась отдать честь, хоть и прогнулась в спине так, что она уже начинала болеть, но прижать кулак к груди все же смогла, — Позвольте спросить: по каким причинам? — я определенно нарывалась. Кис Шадис не любит таких смельчаков. — Не твое дело, — он снова развернулся лицом к окну, и стал смотреть, как на тренировочной площадке, тренируются курсанты. Капитан, похоже, присматривался к десятке лучших, — Не доставай меня, ведь я могу и поменять свое решение прямо сейчас. Свободна. — Так точно. End of Flashback С тех пор, подходить к капитану на расстояние вытянутой руки даже не смею. Боюсь, что действительно достану, и меня выгонят, хотя с тех пор, ни одного экзамена не завалила. Страх — лучшая мотивация, особенно когда его воплощением является твой непосредственный начальник. А сейчас, мне снова нужно посмотреть страху в глаза, и спросить у него, в чем же дело. Уже и коленки дрожат. Решив не медлить, я тут же побежала к его кабинету. И уже занесла руку, чтобы постучать, как услышала голоса из кабинета — он не один. — … ею заинтересовались из авангарда. У неё, насколько уже известно, был опыт в борьбе с титанами во время обороны Троста, и состояла она как раз в группе «Фронт». Я прав? — голос мужской, говорил спокойно и уверенно. — Да. Неплохой результат для новичка в этом деле, —, а вот это был Кис Шадис, его голос я узнаю из тысячи! — Ты пришёл ко мне спросить только это? На тебя не похоже. — Я служил и учился вместе с её матерью, — проигнорировав заданный вопрос, выговорил незнакомец. О ком он говорит? Я знаю только двух из «Фронта», у кого родители служили в Разведке, и кто показал неплохой результат, оставшись при этом целым и невредимым. Я и Хотару. Любопытно, и страшно. Вдруг они говорят обо мне? Приглашение от передовиков, да вы что? Мне хватило того, что я пережила во время Троста, не хочу больше испытать что-то подобное ещё раз. А если это Хотару, то как-то не по себе становится, стоит представить девушку в группе № 1. Бр-р-р… Она ещё не готова к такой ответственности. Да и мне бросаться в бой в составе передовиков не особо-то хочется. Они везде несут больше потерь, чем остальные. — Она предоставила нам много полезной информации во время службы о титанах. Талантливый боец. Мы с радостью примем дочь великолепного солдата. Жаль, что она больше не с нами, -собеседник Шадиса выдержал паузу, явно вспомнив о былых временах, — К тому же, я хотел бы ознакомиться с её рапортом после обороны. — Его изъяли для ознакомления, — коротко ответил Шадис, и тут же перевел тему. Нет, погодите, я же не разобралась ещё во всем! — Как там обстоят дела с Йегером? Отошла от двери, быстро сообразив, что они говорят обо мне. Хотару тогда говорила, что оба её родителя служили в Разведке. В то время как моя, живая или нет, мама больше не служила скаутом. Мужчина четко говорил об одной особе женского пола в прошедшем времени, причем. Так значит, именно мной заинтересовались из авангарда, и даже, забрали «почитать» рапорт. Зачем я им сдалась? Вон Микаса, Жан, Эрен — идеальные бойцы, а я ведь в десятке не состою, да и ещё тормознувшая трусиха. Меня сожрут быстрее, чем я пойму, что происходит! — Разве не интересно, кто именно взял его для ознакомления? — ответив на предыдущий вопрос, поинтересовался мужчина, и я услышала скрип кресла, а после увидела большую тень в щели между дверью и стеной. — Нет. Я уже знаю, кто это. Мне сообщили об этом, сразу же после его ухода. Быстро добежав до выхода как раз на тренировочную площадку, подождала несколько секунд, развернулась и сделала вид, будто направляюсь к Шадису. Верно, просчитала время правильно, так как из-за поворота показался высокий блондин, с голубыми глазами, и весьма забавными бровями, которые, тем не менее, придавали ему серьезный вид. Когда мы с ним почти поравнялись, отдала честь. Уж больно на командира похож, так что, лучше проявить уважение прямо сейчас, кто знает, во что может вылиться. И только потом заметила сине-белые крылья. Разведка. — Вызывали? — робко постучав в дверь, спросила разрешения, и увидела, как мне небрежно махнули рукой, — Я что-то снова сделала не так, командир? — Нет. Просто хочу отдать тебе лично в руки приглашение, — и только сейчас заметила в руках мужчины конверт, — Интересно, чье же оно? — да я, и так знаю от кого, — От специального отряда капрала Леви. — Что?! — приоткрыв рот, мигом вырвала из рук Шадиса конверт. По-зверски его распечатав, пробежалась по строчкам, потом ещё раз и ещё. Да быть такого не может! Тот «бровастик» сам сказал, что мной интересуются из авангарда! Или же я действительно ошиблась, и он говорил о Хотару?! Или, или… Черт, запуталась! Но меня пригласили туда, куда я и поступить даже не мечтала. Служить под началом сильнейшего воина человечества, равно стремительному росту моей карьеры. А это весьма выгодно для таких, как я. Правда, за какие такие заслуги меня пригласили? — Что-то не так? — подозрительно сощурив глаза, спросил хриплым голос командир, — Или же, ты не собираешься в Разведку? — Да… Я в Легион иду, — замахав руками, все ещё заплетающимся от шока языком, проговорила я, — Просто… Тот мужчина, — я мотнула головой в сторону двери позади себя, — говорил об бойце, которым заинтересовался авангард… И я подумала, что он говорит обо мне, так как моя мама служила в Разведке, а потом погибла. О своей матери я сказала так, как было написано во всех документах. Ведь стоит мне сказать, что Миела Сарлорем не умирала, её могут обвинить в дезертирстве, и в итоге, это кардинально может поменять отношение ко мне. И забудь тогда, Ивон, о спецотряде капрала Леви, о доверии, друзьях. — Правильно подумала. Но приглашение только одно. Считай, тебе крупно повезло: не каждый получает пропуск, да ещё и от таких отрядов, подобно специальному отряду капрала. Хотя, мне кажется, ты и так об этом думала, — он выглядел сегодня спокойным и, казалось, довольным. Ну конечно, он же от очередных спиногрызов избавляется! Не каждый же день такое происходит, — Но ты подслушивала. Как он, блин, догадался?! — Значит, мне радоваться? — осторожно заглянув ему в глаза, задала довольно-таки странный вопрос, который, как мне самой показалось, я адресовала сама себе. Хоть и проявила небывалую смелость, ничего не сказав о том, что подслушивала. — Как хочешь. Но, — Шадис поднял указательный палец вверх, вновь обратив на себя все мое внимание и заставив насторожиться, — Чтобы не позорила там все наше училище. Ясно? — Так точно, — отдав честь, я мягко улыбнулась, и собиралась уйти, как вспомнила об одном вопросе, — Простите, а вы, знали мою мать? — Да. Она служила под моим началом. Эрвин был прав, она — талантливый солдат. Была, таковым. Я поспешно покинула кабинет. Что же получается, в Разведке все действительно считают маму мертвой, как и написано в документах? Погибшей во время вылазки? Ничего не понимаю. Я уже запуталась во всем, даже в том, что ранее прекрасно понимала. И уже не знаю, чему верить: бумагам, или тому, что видела своими глазами на протяжении почти всего детства? Мама была настоящей. Её кожа была теплой, а от неё всегда пахло клубникой. И хоть обнимать мне удавалось её не часто, я прекрасно все помнила. Теплые руки, аккуратно державшие меня за талию или за плечи, чтобы я не упала, сильнее прижимали к себе. Шепча на ухо успокаивающие слова, чем обжигала горячим дыханием шею, из-за чего приятно щекотало. Мама отличалась от папы всем, была его полной противоположностью. Отец никогда не сдерживался в эмоциях, был груб, расчетлив. А мама… Она была нежной, хрупкой и милой. Элегантная дама в красивом платье, с которой только картины писать, да сочинения в её честь слагать. И сестра пошла многим в маму. Я никогда ей не завидовала. Потому что я любила маму, а значит, и любила её маленькое подобие. Сказать, правда об этом не смогла. Боялась. Луизе было около десяти, когда пала Мария. И сейчас, по маминым данным, она должна была учиться в интернате, но ни в одном документе не было её имени, словно такого человека никогда не существовало. Так давно её не видела, что понемногу стала забывать её лицо. Лишь отчетливо помню густой темный волос, пухлые губы и вздернутый как у мамы нос. Малюткой она была такой милой, что хотелось её постоянно тискать, как пушистого кота… Стоит мне вспомнить о тех бумагах, как все, о чем я вспомнила, становилось призрачным. Будто это все – сон, и у меня нет никакой семьи. Вот прямо сейчас проснусь, и пойму это. Пойму, как одинока на самом деле, и как беспомощна. Пойму, что моя мать действительно умерла, а это — плод больного воображения, придумавшего себе семью, чтобы не чувствовать себя забытой. Да и еще какую семью! Там надо мной ставили опыты, держали в полном неведении, врали и только изредка баловали своей теплотой. Да кого же я обманываю, черт возьми?! Саму себя, создав идеальную мать и сестру?! Но ведь это, все же, — не сон. * * * Я приняла приглашение. Действительно, лучше сразу попасть в отряд, да и ещё в элитный, чем начинать с самого низа, отказавшись от такой удачи. Было бы глупо, откажись я от более стремительного подъема по карьерной лестнице, выбрав путь от обычного рядового солдата. Между прочим, во время первой экспедиции за стены, точнее после неё, начальство распределяет новичков в отряды и группы, отмечает особенности каждого. И лучше тогда выложится на полную, не ударить в грязь лицом, чтобы тебя заметили, пусть я и так буду состоять в специальном отряде. Но сейчас главным это не было. С самого утра, Жан был сам не свой. Такой спокойный, молчаливый, и никого не задевал. Казалось, кроме него никого на свете больше не существовало. На мои вопросы, и вопросы других об его самочувствии, отвечал невнятно, потому что, слишком тихо. Хотя его речь и была членораздельной, чтобы понять, но, опять-таки, тихой. Видимо, он все ещё думает о поступлении в Полицию. Может, он передумал, и сейчас решит служить в Разведотряде? Но Кирштейн рассудителен, и всегда знает чего хочет. Просто так он решения не меняет. Мне хотелось поддержать его, но стоило мне раскрыть рот, чтобы что-то сказать, как от самого вида Жана и самой становилось грустно. К тому же, я боялась, что скажу опять что-то неправильно и только усугублю его плохое настроение и паду в его глазах. Поэтому я, как тень, подобно Аккерман, таскалась за ним повсюду. Надеясь, что он гаркнет на меня, заденет колкими фразами Спрингера, я совсем забыла, что мне стоит собрать свои вещи, ведь присоединюсь к Разведке я раньше остальных, но неофициально. Торжественно солдатом Легиона я стану только на церемонии. — Ты все ещё собираешься в Разведку? После того, что увидела? — это был первый раз за весь день, когда он заговорил первым, и так слышно, что я даже не сразу поняла, кто это сказал, так как успела быстро привыкнуть к его молчаливости. От неожиданности, я даже испуганно отскочила от хмурого Кирштейна. — Ну да, — он протянул чашку с чаем, отвратительным по вкусу, как и тогда, когда Ник спрашивал тоже самое перед тем, как Колоссальный пробил брешь в стене. Сердце, от чего-то, неприятно сжалось, вспомнив тот последний длительный разговор с Риге. Та же тема, и то же время. И мне, внезапно, стало страшно потерять ещё и Жана. Та-а-к, понесло тебя, Ивон, не в ту сторону. Кто же живых уже хоронит? — Я получила приглашение от специального отряда капрала Леви. Кажется, я где-то уже об этом слышала… — отодвинув рукой от себя чашку, добавила я, и посмотрела на задумчивое лицо Жана. — Этот отряд охраняет Эрена, — коротко ответил Кирштейн, засмотревшись вдаль. Взглянув на чашку, предложенную мне, он пожал плечами, якобы не понимая, почему я отказалась от горячего напитка, во время весьма прохладного начала дня. Но такую гадость пить нельзя, ещё живот как скрутит… Кухня в училище, конечно же, не была особо изысканной, разнообразной. А в самом помещении, работниками санитарные нормы не соблюдались, — Повезло тебе, однако. Хотя, этот капрал показался мне странным человеком, когда я видел его на суде. И мне подсказывает что-то, что тебе служить под его началом будет не легко. — Вот как, значит, — мысль о том, чтобы отказаться от приглашения, как никогда ранее грела душу, по сравнении с тем, какие мои обязанности будут в отряде. Я не переношу Йегера, а он, в свою очередь, не переносит меня. Взаимное недоброжелательное отношение, так сказать. И охранять его мне совсем не хочется. А на характер будущего начальника, мне, как-то, по барабану, — Вот дерьмо. Кирштейн рассмеялся, звонко, громко, увидев моё озадаченное лицо. Давненько он не смеялся, да и тоже. И глядя на его довольную, счастливую лошадиную морду, и сама расхохоталась. Мимо нас проходили другие курсанты и крутили пальцем у виска, глядя как двое сумасшедших после потери близких людей, ржут как лошади. А мне всегда было приятно общество Жана. Я любила с ним обмениваться даже простыми и короткими фразами раз в день. Порой, становилось неловко, когда рядом с Ником, думала о Кирштейне и скорой с ним встрече. Хотела, чтобы рядом с ним не оказалось Марко, и мы бы, тогда, вместе прошлись по всему учебному корпусу, разговаривая обо всем. С ним легко развить любую тему. С ним хотелось веселиться. А ещё, Жан был мне очень симпатичен своей внешностью. Его лицо лошадиной мордой назвать и сравнить нельзя.Так называли только потому, что он сам сказал, на что похоже его лицо. И с тех пор, как я поняла, что мне нравится в нём слишком много вещей, стала настораживаться. К Нику, своему лучшему другу, никогда не чувствовала такой привязанности, как к Кирштейну. Само собой мысли о симпатии возникали, и не раз, но даже подумать, что и со мной произойдет то же самое, никогда не могла. С каждым днем я все лучше понимала, что… люблю Жана. А если и не так, то точно испытываю к нему что-то наподобие симпатии. — И ты хочешь… ха-ха… отказаться от приглашения, только ради того, чтобы не оберегать «кретина-самоубийцу»? — немного успокоившись, спросил Жан, посмотрев на меня блестящими глазами. Я даже покраснела, завидев впервые такое милое лицо. — Не знаю… Нет, скорее всего. Но, твою мать, мне нифига не хочется охранять этого придурка! — скрестив руки на груди и возмущенно надув губы, пробормотала я. В голове крутились намного грубее слова, и воздержаться от удовольствия, как выговорить их вслух, становилось все труднее. — Да ну, ты ведь не каждый день будешь дежурить у его крова-атки… — протянув последнее слово, многозначительно подмигнув мне, Кирштейн похлопал меня по плечу, и поставил чашку на пол. — Придурок. — А я серьезно. Ну подумай, всего лишь раз за несколько дней, м? Намного лучше, чем каждый день. Давай, ищи во всем хорошее! — Что с тобой? Ты такого ещё никогда не говорил, — подозрительно прищурив глаза, мои губы расплылись в улыбке. Причем мой взгляд, мне показалось, был слишком хищным, так как Кирштейн нервно дёрнулся в сторону, — на голову что-то не падало? Или наоборот, не выпадало? Мозги, например, а? — Не понимаю я твоих шуточек, — вздохнув, Жан приложил пальцы ко лбу, и снова, но более трагедийно, вздохнул, — совсем не смешно. — Это называется — сарказм, — фыркнув, пояснила, и решила пойти прогуляться в одиночестве. Кирштейн разговорился, а значит, миссия выполнена, и теперь могу с чистой совестью заняться собственной подготовкой к церемонии. Во-первых, стоило бы закинуть в дальний ящик, все не связанное со службой в Разведке. Мешать только будет. Поэтому, пошла к своей кровати, присела, и закрыв глаза, шумно вздохнула и выдохнула. Несколько раз. Конечно, ничем не помогало, но такие упражнения рекомендуют, чтобы успокоится. Тем не менее, как и ожидалось, вместо положительного результата в голову полезли дурные мысли через каких-то секунд так тридцать. Картины в голове, сменяя одну другой, жутко надоедали своей однообразностью жанра. Одна драма. Жан любит Микасу — безответная любовь. Конечно, эта картина вполне реальна, да что я говорю, так и есть. Моя мама, в лицо говорит, что на самом деле, всего лишь воспитывала меня по договоренности с отцом. Сестра — ненавидит меня, и считает неудачницей. Отец ловит меня, запирает в своем кабинете и возобновляет опыты. Становилось все больнее. Такие картины могли быть вполне настоящими, и они могут сбыться в будущем. Неважно когда, главное, что они будут. И представляю, каково мне будет, услышь столько обидных фраз от самых дорогих людей. Больно. Словно сердце из груди вырвут. Но почему-то, одновременно, я была полностью уверена, что не заплачу. Не знаю почему, просто так чувствовала. Видимо, к тому моменту я насмотрюсь слишком много вещей, способных научить меня хладнокровию и большей сдержанности в чувствах. Всякое ведь может приключится. С завтрашнего дня начнётся новая жизнь. Снова. Теперь на мне лежит ещё большая ответственность. За свое будущее. За будущее человечества. Ведь от каждого солдата зависит успешность нашего противостояния титанам. Мне когда-то рассказывали, что эти чудища появились из ниоткуда, и пожирали только людей. << Титаны убивали только людей. На животных, растения внимания не обращали. Преследовали только одну цель — человека. При этом, они не чувствуют голода. Их пищеварительная система значительно отличается от системы человека. Тела не перевариваются. Точно также, у них отсутствуют половые органы, и до сих пор неизвестно, способны ли размножаться титаны и каким образом >>. Когда-то я нашла книгу. Видимо одну из тех, по которым обучались курсанты училища, так как целые параграфы были слово в слово. Тогда, увидев в моих руках книгу, не похожую на ранее мною прочитанные, мама коротко рассказала о Разведке. Я была ещё совсем маленькой, для того, чтобы понять все мамины слова, и почти не понимала, что она тогда говорила. Но сейчас, кажется, догадываюсь, что так было ею задумано. Сложные слова, понятия и объяснения, все для того, чтобы сильнее меня запутать. Ведь так я не смогу ничего сказать папе. А отец постоянно твердил о Королевской Полиции. Он был не против поступления в Училище, но о Гарнизоне и Легионе речи даже идти не могло. По крайней мере, в его присутствии. Отец ненавидел скаутов, и когда-то, по случайности, обмолвился, что те постоянно ставили ему «палки в колёса», тем же помешав осуществить какой-то грандиозный план. Странно, но я рада, что они препятствовали ему, хоть и не знала, о чем вообще идет речь. Папа всегда говорил — дети влиятельных родителей могут служить только Королю. И многие свято верили в эти слова. Как и я. Нам с пеленок внушали девиз-закон «вечных слуг» Королевской династии: » Слово Короля — закон» » Мир — жизнь внутри стен» » Знание — грех» » Умереть за Короля и его семью — честь, посланная самими Богинями» Долгое время существовал «Орден Святой Шины». Он вычислял предателей среди знати, и после этого люди просто исчезали. Любая информация о преступнике изымалась. Туда готовили детей самых преданных слуг Короля, готовых за власть убить собственных родителей. Те складывали присягу на вечную верность Королю и его семьи, после чего должны доказать эту «верность», найдя такого преступника среди обычных граждан, а ещё лучше — среди дворянства. Отец, пусть был и торговцем, всегда водился среди кругов знаменитых людей королевства. Даже мне удалось побывать в Королевской резиденции. И он хотел, чтобы я приняла присягу. Но после падения Марии, его расформировали. — Ты что, уснула? — немного грубоватый голос Энни, вывел меня из раздумий. Медленно подняв взгляд на неё, я растерянно улыбнулась, помотав головой, — Уже начинается.  Она, больше ничего не сказав, ушла, оставив меня одну. Оглядевшись, вспомнила самый первый день в училище. Тогда я ещё никого не знала. Каждый присматривался друг к другу, считая всех своими соперниками, и с кем-нибудь познакомиться, было большой проблемой. Особенно, когда в тебе убийственным взглядом прожигают дырку. Я, только что выбравшаяся из трущоб, такая волевая и сильная, хотела просто выть от одиночества, впервые так четко его почувствовав. Там, враг или друг, но обязательно был тот, кого я знала. Здесь же, ни одного знакомого лица, все такие чужие. И только Ник, хоть и не сразу, подошел к моей скромной, перепуганной особе, предложив свою помощь. Пора. Теперь я одна открою дверь в следующий этап жизни. Теперь со мной не стоят родители и сестра, нет и Ника. Я одна. И даже не грустно. Наоборот, я чувствую торжество, предвкушение нового — хорошего или нет, не важно, как и чем оно закончится, будущего. Теперь у меня иная цель — увидеть победу человечества. И только так, и никак иначе, я сберегу память обо всех погибших за столько лет не равносильной борьбы людей с титанами. И только надежда ведет нас всех вперед. * * * Церемония закончилась. Всего лишь двадцать один солдат выбрали Разведку. Я осмотрелась, в поиске знакомых лиц. Микаса, Армин, Жан, Райнер и Бертольд, Криста, Имир, Хотару, Саша и Конни — неподвижно стояли на своих местах. Словив на себе растерянный взгляд Кирштейна, тот кивнул и подошел ко мне. Мне хотелось завыть от безысходности. С одной стороны, я была жутко рада, что я останусь вместе с Кирштейном, а с другой, желала убедить его развернутся и уйти. Ради его спасения. Это Разведка. Это территория за стенами. Это титаны. Здесь выжить, равно везению или избранности. — Не передумала, значит, — видимо, самому себе, сказав, Жан похлопал меня по плечу, и натянуто улыбнулся. — Ну что ж, помрем, но вместе. На одном поле боя. — Ну, я например, так быстро умирать не собираюсь, — возразил Конни, и я только сейчас заметила, что вокруг нас столпились все будущие Разведчики, — Правда, все равно стрёмно. — Ты же сам сказал, что успел умереть раза три. Чего тебе четвертого раза боятся? — саркастично подметил Кирштейн, на что получил снисходительную улыбку Спрингера, что так и говорила: «Когда-нибудь, я тебя убью». Потом нам выдали форму. Я, вырвав свою форму из рук солдата, раздававшего нам её, развернула зелёный плащ из грубоватой ткани и посмотрела на эмблему Разведки. Крылья Свободы. Я — теперь часть этих крыльев. Отныне и до самой смерти. Перевела взгляд на стоящих рядом таких же счастливых до чертиков бывших курсантов, а теперь солдатов Разведывательного отряда, умиротворенно улыбнулась, прижав плащ к груди. Но что-то в этом счастье было тревожным. Да и чему мы радуемся? Тому, что преждевременно подписали себе каждый смертный договор? Или тому, что мы вместе? Но стоило снова посмотреть на них, как становилось ясно: они тоже об этом думают. Я счастье мимолетно, ведь завтра начнется ещё один жизненный этап. Стало так спокойно на душе. И пусть будет, что будет, но эти ребята всегда будут рядом со мной.