Нам не дано предугадать...

      То что прелюбодеяние грех, расплата за который наступает немедленно, Джон Хэмиш Уотсон узнал в семнадцать лет. Не то чтобы он успел совершить что-то сверх предосудительное, нет, но по всей видимости, в его случае оказалось достаточно просто мыслей.       Джон родился в окрестностях городка Авимор на северо-западе Шотландии, там где пологие Грампианские горы, больше похожие на холмы, убегают к сумрачному морю, там где кажется что ты - последний человек во Вселенной и после тебя - только потоп, там где эхо гуляет между вековыми дубами Каледонского леса, там где располагалась самая крупная колония "Несогласных" этой части Королевства. По вечерам за пинтой крепкого эля или за стаканчиком доброго виски старики судачили о том и о сем. Что ячмень в этом году - не очень, зато лен удался на славу. Что во Франции лягушек едят сырыми, а в России по городам ходят бородатые медведи и просят милостыню отплясывая под балалайку. Что миров - больше чем звезд на небе и во многих из них про вампиров слыхом не слыхивали, а где и есть эти нечестивцы - там они боятся солнечного света, верного слова и осинового кола в сердце. Мальчишки и девчонки крутившиеся поблизости жадно внимали таким рассказам. Что-то заставляло в удивлении открыть рот, что-то - обмирать от страха, вплоть до ночных кошмаров, над чем-то - фыркать в ладошки и смущенно краснеть, а что-то считать "бабушкиными" сказками, веры которым - ни на пенни.       Да и как не смеяться и не закатывать иногда пренебрежительно глаза слушая подвыпивших престарелых гуляк? Особенно когда дело касалось такого привычного и такого далекого - вампиров. Подумать только - кол в сердце! Тут не то что кровосос - кто хочешь помрет. И совсем не важно из какого дерева вырезано это оружие. Про солнечный свет совсем уж невероятно. С чего бы им бояться его? Вон у Найтов младшая дочка сбежала с вампиром - прислала открытку с Майорки, где обе в бесстыжих купальниках, на залитом ярким светом берегу потягивают что-то разноцветное из высоких стаканов и не заметно чтобы коварный зубастый соблазнитель торопился рассыпаться прахом, портя солнечный пейзаж, как бы не проклинал коварного отродье тьмы и беспутную предательницу дочь старый Говард.       И вообще - стоило ли опасаться того, что, скорее всего, никогда в жизни не встретишь и не узнаешь? Чужие миры и огромные далекие города в которых властвуют вампиры - это конечно очень интересно и хорошо, но, вот же: стол и плетеные кресла вынесены во двор, желтый стеклянный абажур настольной лампы в которой диковинные цветы, и бабочки порхают по кругу, стоит лишь подкрутить фитиль, чашки с розами и незабудками по краю, пышный пирог с ягодами к "большому чаю" устраиваемому поздно вечером, как того требовали традиции* и собственноручно смешанный кранахан* - разве что-то может быть лучше?       И попивая ароматный горячий напиток совсем не хочется думать, что может где-то в темноте прячется тот, кому нужна твоя кровь и твоя душа. Тем более что про душу наверняка врут. Что это такое - душа? Никто ее не щупал, в руках не держал, а разве вампиры дураки хотеть "то чего не может быть"? Конечно, послушать адептов Единого - существовать без нее невозможно. Но как же тогда быть с мельником Джексоном, с Восточной Запруды, которого за глаза все называют бездушным? А? То-то! Живет себе человек - и ничего. Так же как все ест и пьет, так же ходит в молельный дом, так же стругает детишек. Может и задумается обо всех кого обобрал и обидел на смертном одре, когда Загробный Мир захлопнет перед его длинным бугристым носом свои расписные двери - но когда это будет? То ли дело - кровь. Тут уж даже распоследний дурачок знает - без крови люди точно не жильцы. Но неконтролируемый забор этой жидкой подвижной ткани внутренней среды организма так же как и для людей таит смертельную опасность для самих вампиров. И дело не в пресловутой осине которой будут потчевать убийцу обезумевшие от горя родственников. И не в том что обожравшийся кровопийца просто лопнет если выпьет зараз пять, или сколько там этих, литров, бежало по сосудам жертвы?       В многочисленных научных трактатах, авторами которых были как люди, так и вампиры, подробно расписывался механизм усвоения чужой крови в организме последних и с неопровержимой точностью доказывалось: как и при переливании, без внутренней совместимости не обойтись. Поэтому бояться того, что вампир высосет тебя "в сухую" попросту глупо. Среди этих загадочных созданий ни самоубийц не идиотов нет и никогда не было. А небольшое кровопускание, говорят, даже полезно для здоровья. Особенно для мужчин.       Тем более еще в незапамятные времена между вампирами и людьми был заключен договор согласно которому пить кровь можно было далеко не у каждого. Донором становился совершеннолетний, не связанный семейными узами и не имеющего детей индивидуум. Но даже если человек подходил под все эти правила, это еще ничего не значило, так как далее в действие вступало уложение об очередности рождения. Если ты был первенцем в семье - это являлось стопроцентной гарантией неприкосновенности в глазах вампиров. В общине судачили: пункт появился из-за того, что первенцы, как правило, по неизвестной причине крайне редко бывали с кем-либо совместимы, вампиры же это положение никак не комментировали, ссылаясь на то, что идея изначально принадлежала не им. Если ты рождался вторым - обязан был по достижению совершеннолетия принять участие в общемировой лотерее ежегодно устраиваемой в стране, где на тот момент жила мать правящего клана кровопийц. С учетом процентного соотношения людей и вампиров шанс выпадения номера был не так уж и велик. Такой порядок не только поддерживал общую численность населения старушки Земли на нужном уровне, заставляя людей не бояться обзаводиться потомством достаточным для воспроизводства необходимого минимума рабочей силы, но и не позволял проблеме перенаселения перейти из теоретической в разряд практических, ведь каждый кто решался на третьего, четвертого и так далее ребенка знал - те априори принадлежали вампирам, буде они пожелают взять их.       И хотя, в большинстве случаев, под этим подразумевалась лишь необходимость регулярно сдавать кровь в банки и возможный запрет на половую жизнь, что, конечно, только подогревало домыслы о том, что кровь девственников предпочтительна и обладает особыми свойствами, а вовсе не статус персонального донора, как ни странно именно первенцы очень часто считали себя несправедливо обделенными судьбой. Ведь недостижимая для них личная метка предполагала значительное увеличение срока жизни, отсутствие проблем со здоровьем и деньгами, особое отношение членов клана "твоего" вампира, всячески оберегавших и баловавших персональных доноров и, вишенкой на торте, солидную компенсацию семье выбранного человека. Стоит ли удивляться тому, что такой политический режим устраивал практически всех? Более того: желающих стать донорами, готовых выстраиваться в очереди и словно фанаты суперзвезд преследовать свободных вампиров, лишь бы те обратили на них внимание, было хоть отбавляй. Это могло и становилось предметом торга, подстав и махинаций, разбитых надежд и сломанных судеб. И все равно - высшим шиком была возможность первенцам и вторым детям хоть раз в жизни прийти на станции забора в надежде что предмет их желаний однажды попробовав конкретно их кровь разыщет счастливчика сам и будет у них вечная любовь, как описывается в многочисленных, дешевых бульварных романчиках. Ведь не может же быть все написанное там абсолютным враньем, верно?       Джон был вторым ребенком в семье. Казалось бы - что тут такого, ну поучаствовал бы он в лотерее, с его-то удачей вряд ли попал в число избранных, но нет. Какого-то лешего родителей принесло в это безвременье где все окружающие - словно застывшие в янтарно-солнечном меду мухи - двигаются неторопливо, разговаривают плавно, степенно-обходительны и так ужасно скучны. Нет и тут случались драмы и трагедии, взять хотя бы ту же Киру, дочку Найта или скупого мельника, но по большому счету молодежи делать в Авиморе было совершенно нечего. Когда гормоны бушуют в крови глупо слушать стариковские байки если можно самому все попробовать на вкус. Единственное что останавливало - покинуть общину уважаемым человеком можно было только одним способом - вперед ногами. В остальных случаях Совет Глав предавал имя отступника анафеме, если конечно уместно применять это слово в данной ситуации, и путь назад в любую из общин был заказан.       Небольшая часть человечества, назвавшая себя "Несогласными", в свое время отказавшаяся жить по договору и отдавать кровезависимым своих детей, полностью устранившаяся от общественной жизни и замкнутая на саму себя в своем крохотном мирке, не разделяя всеобщую эйфорию по поводу "справедливости и мудрости" вампиров могла бы стать островком свободы и глотком счастья, как не избито это звучит. Но на самом деле это была весьма жесткая система со строгой иерархией и целым сводом правил и уложений, количеством, пожалуй, превосходившая вампирские законы. Нет, не все они были ужасны. Были правильные, справедливые, необходимые, а так же милые, романтичные и смешные, но самая строгая часть из них была направлена на молодых и строптивых, ломая их незаметно и исподволь, делая из вчерашних бунтарей послушных, серых обывателей. В принципе, на большинство из них Джон, в силу своего характера попросту не обращал внимания, механически исполняя и пропуская мимо себя, не позволяя погасить внутренний огонь, но некоторые были настоящей пыткой для взрослеющего организма.       Чего только стоил закон о запрете внебрачных связей, причем даже невинный поцелуй в щеку шел в зачет, и максимум что можно было позволить себе во время ухаживаний - это взять свою предполагаемую половинку за руку. За соблюдением приличий строго следили "моральные патрули", казавшиеся вездесущими, появлявшимися словно из неоткуда в самый неподходящий момент. Может поэтому к окончанию школы и официальному объявлению совершеннолетия почти все молодые члены общины, не относящиеся к правящей верхушке, были сговорены и ни о каком продолжении образования речи не шло - дети в условиях отсутствия какого-либо намека на противозачаточные средства появлялись в положенный срок, а дальше все как в старину: мужчина зарабатывал как мог - женщина вела дом. Только вот, зачастую, выяснялось что вчерашний нежный златокудрый зефир имеет буйный нрав и после стакана-другого любит распускать руки, а прелестница, нимфа и фея в одном флаконе, способностью запилить насмерть даст фору новейшим представительницам этого строительного инструмента с зубчатым режущим краем. И поговорить не о чем и в постели как-то не очень. Но ведь живут же люди?       Со стороны казалось, что сами вампиры делали вид, словно ничего не произошло. Да и то подумать - какие-то жалкие десять процентов населения планеты бормочут что-то о свободе выбора и о главенстве человека над вампиром. Или о равенстве? Чушь. Но в гладковычесанные передовицы газет, изредка попадавших в их изолированный мир, никогда не просачивалась информация о "Несогласных" вообще, словно их и не существовало в мире. Хотя в общине постоянно обсуждали беспорядки в Северной Ирландии вызванных очередным отказом правящей верхушки разрешить присоединиться к Республике Ирландия, единственному месту на планете где вампиров, по-слухам, не было вообще. А еще, на ухо, и только с проверенными людьми, говорили об Охотниках вампирских кланов, периодически вытаскивавших из замкнутого пространства общин "Несогласных", словно каштаны из огня, новых персональных доноров, без оглядки на очередность рождения, наличия семьи и детей, и о Мстителях Несогласных, преследовавших их и жестоко расправлявшихся с теми вампирами, кто был пойман на спорной территории, включая и человека-жертву, который считалась такой же виноватой стороной как и похититель. Было ли все это попыткой заставить ненавидеть вампиров еще больше и не допускать даже мысли о том чтобы покинуть общину - неизвестно. Всего этого Джон не знал. Он готовился отпраздновать свой шестнадцатый день рождения и самой большой головной болью, на данный момент, было отсутствие партнерши с которой можно было бы пойти на выпускной бал. Только Анна-Розамунда, с вечно недовольным выражением лица, тройным подбородком и коричневой бородавкой на щеке, во всеуслышание завила, что очень хорошо бы подумала стоит ли доверять Джону и принимать его приглашение, если он решится позвать ее. Намек бы - толще некуда. Проще было выйти на центральную площадь и закричать: "Бери меня, Джон Хэмиш Уотсон!" Словно он вообще когда-либо планировал делать это. Да будь Анна единственной женщиной на земле, даже тогда Уотсон лучше бы остался чертовым девственником, но как-нибудь обошелся бы без ее благотворительности.       Тем не менее ситуация складывалась патовая. Не пойти - нельзя. Пойти одному - нельзя. Пойти с Анной-Розамундой (что, по законам их маленького сообщества практически приравнивалось к предложение руки) - равносильно смерти. А все Гарри! Нет, скорее он злился на себя, считая что именно он виновен во всем произошедшем, как бы не убеждали его родители в обратном. И как бы не хотелось забыть - в каждом предмете их незамысловатого домашнего интерьера, в каждом повороте головы мамы, в каждой непроизвольной улыбке отца он видел ее - свою старшую сестренку.

***

      Стояла удивительная для октября погода. Ни пронизывающего шквалистого ветра, ни низких серых облаков, ни нудного моросящего дождя. Теплые, солнечные, полные покоя и ленивой неги деньки. Словно природа, подобно красивой женщине на склоне дня, примерив свой лучший, расшитый золотом осени наряд, взглянула в зеркало хрустальных озерных вод и передумав обнажаться, застыла во власти собственного очарования. Джон и Гарриет, плюнув на все и придумывая все новые и новые предлоги для учителей, умудрялись практически целыми днями бесцельно бродить по полям покрывающим близлежащие холмы или лежать на спине в лесу наблюдая как плывут облака меж разноцветных листьев и гадая на что они похожи, или привалившись спинами друг к другу делиться планами на ближайшие дни и на всю оставшуюся жизнь. Гарриет только исполнилось семнадцать, и несмотря на то, что ни богатыми, ни даже обеспеченными их нельзя было назвать даже с большой натяжкой, а саму сестра не слыла ни красавицей, ни умницей, а была известной нарушительницей всех известных и только придумываемых взрослыми запретов, она считалась завидной невестой и приглашения на свидания сыпались как из рога изобилия. Джону, в его четырнадцать было пока что не понять, почему сестра каждый раз огорченно морщит свой аккуратный носик, выкидывая незамысловатые признания в любви от очередного неудачника. И как бы ни увещевали ее родители, говоря о том, что нельзя выбирать вечно - старейшины могут и принудить и тогда вместо скромного, но доброго Генри Найта, брата печально знаменитой Киры, достанется кто-нибудь наподобие Себастьяна Уилкса - снаружи лоск, а сердцевина гнилая, Гарри только вздыхала и объясняла что сердцу - не прикажешь. И таща безропотного братишку гулять, уводила все дальше и дальше от дома, словно притягиваемая невидимым магнитом. Джону бы настоять на том, что это небезопасно, убедить что не могут все слухи о похищенных быть беспочвенными, напомнить про Киру Найт, которая вот так же, повадилась ходить одна к старому мосту, а потом прислала открытку с моря, но Гарри только смеялась и растрепав волосы брата на макушке, отчего те, и без того не особо слушавшие расческу, вставали дыбом как иголки у ежа, отвечала что она-то не одна и с таким защитником как младший братик ей нечего бояться. Сглазила. Как есть сглазила. Сначала все было как обычно - залитые солнечным светом, покрытые мхом валуны, шутки сестры и его меткие ответы, а потом, вдруг, разговор стал лишним и ненужным. И все звуки - в положении выключено. Опасность окружила их, но это, странным образом, совсем не беспокоило. Лес, молчаливый и беспристрастный, отрешенно смотрел на бредущих, как под гипнозом, подростков. Все казалось Джону ненастоящим, даже Гарри впереди нереальной, не существующей, сотканной из невесомых косых лучей, дробящейся на блики, готовой рассыпаться, исчезнуть, стоит облаку накрыть солнце. И все чаще и чаще в пустой голове слышались чужие голоса напевавшие что-то, слов не разобрать, хотя вот еще несколько шагов вправо - и вроде как невнятные звуки готовы сложиться в осмысленное, узнаваемое нечто, но нет. О том чтобы повернуть обратно не могло быть и речи - Уотсон был уверен - пути назад нет. И сердце, бьющееся заполошенной птицей в груди, и потные ладони - малая плата, ничего не значащая перед готовой открыться тайной. Вампиры. Зов. Разве это могло быть чем-то другим? Когда впереди показался мост и две фигуры на нем - все встало на свои места. Они пришли за его сестрой. Нет, не так. Они позвали и Гарри пришла сама. Но зачем тогда тут он, Джон? Свидетель? Соучастник? Или...       Додумать он не успел - сестра, как во сне, протянула руки навстречу стоящим и Джон, наконец сбросив оцепенение, схватил ее за талию в тщетной попытке остановить, удержать. Он был уверен - стоит Гарри ступить на мост и пути назад не будет. Едва ощутимое движение воздуха за спиной заставило вздрогнуть и запоздало попытаться повернуть голову, но его уже держал кто-то, в разы превосходящий по силе, заставил разжать ладони, выпустить сестру, которая невесомым облачком вспорхнула на истертые каменные плиты и заскользила навстречу своей судьбе. Пальцы, длинные и чуткие, словно у музыканта, обтянутые мягкой кожей даже на вид баснословно дорогих перчаток, ухватив Джона за запястья скрестили его руки, словно он решил обнять сам себя, прижали яростно вырывающегося подростка к твердой, как камень груди. Джон силился выдавить из себя хоть слово, закричать, видя как поднявшаяся на мост Гарри, остановившись перед одним из пришедших за ней, не высокой, может на дюйм или два выше самой Гарриет, огненно-рыжей леди, покорно склонила голову и как вампирша, а это без сомнения были именно вампиры, медленно и чувственно погладив сестру по лицу заставила запрокинуть голову, обнажая шею с пульсирующей жилкой, когда удерживавший его, наклонился вперед, отчего его темные кудри упали Джону на лицо, перехватив брыкающегося парня одной рукой, второй накрыл ему глаза, прошептав: - Не смотри. Еще не время. И тогда Джон завыл, заскулил как раненый зверь, утыкаясь в эту самую ладонь, неосознанно вдыхая чужой, незабываемый запах, но было поздно. Гарри ушла. Навсегда. И вместе с ней, больше не Гарриет Кенной Уотсон, его сестрой, а теперь, навсегда, персональным донором, сознание также милостиво оставило его.       Джона нашли под утро, свернувшегося в комочек среди корней и укутанного в чужой плащ, что, видимо, спасло от переохлаждения, но не уберегло от пересудов. По официальной версии, которой настоятельно советовали придерживаться заторможенному и мало реагирующему на окружающую его действительность Джону незнакомые, суровые мужчины, с непонятным оружием в руках, тщательно осмотревшие подростка раздев его до гола и только после этого немного смягчившиеся по отношению к нему, они с сестрой заблудились в лесу, разойдясь в разные стороны. И все. Он ничего не видел и не слышал и ничего не помнит. Понятно? Куда уж понятнее, особенно если повторить несколько раз, для пущей убедительности каждый раз тыкая заряженным ружьем в живот.       Родители, что самое странное, приняли все как должное. Не пожелав слушать объяснения Джона объявили траур по Гарри, как по погибшей, и стали делать вид, что у них всегда был только один сын. Но по тому как смотрела мать на их почтовый ящик, как отец старался занять его делами, лишь бы Джон лишний раз не выходил из дому, было понятно, что в эту самую "официальную" версию они не верят ни на пенни и если не знают истины, то догадываются о ней - точно. Впрочем, открытки от Гарри так и не пришло. И то хорошо. Но не смотря на это, люди, видя Джона, продолжали шептаться у него за спиной и ни одна девочка в округе не желала дружить с ним, а тем более встречаться, словно на Уотсона навесили метку "Неудачник, не подходи!.       После случившегося как-то незаметно пролетели два года. Два года в течении которых Джон так и не смог окончательно прийти в себя. Нет, он по-прежнему ходил в школу и после нее играл с друзьями в сквош, читал книжки по вечерам и помогал родителям по выходным. Во сне Гарри, полная скрытого очарования, не скользила по мосту навстречу своей судьбе и чужие ладони не удерживали его, сжимали плечи, тугими простынями, мокрыми от пота, обвиваясь вокруг них, нет. Но он перестал ходить в лес и проходя мимо двери в спальню сестры всегда зажмуривал глаза. Вот и все. Не смотря на все это с балом надо было что-то решать. Он бы непременно решил, Уотсоны не из тех кто сдается, если бы в их части общины неожиданно не объявились новенькие - молодожены Китти и Джим Райли. И это стало началом конца.