Butterfly

      Такой долгожданный сон прогоняет прочь звук будильника. На часах рисуется пятёрка, я же понимаю, что сегодня проспал всего-то три часа. После того, как Джихён, неловко попрощавшись, ушёл домой, я ещё долго не мог уснуть, а лишь плакал и сжимал подушку пальцами. Ведь так эгоистично — требовать от него любви накануне свадьбы с другим, пускай даже из желания, чтобы он стал первым.       Комната в полнейшем сумраке, который заставляет глаза слипаться и вовсе не способствует уходу сонливости. Приходится приложить немало усилий, чтобы заставить себя выбраться из тёплого одеяла, оставив под ним уют, натянуть мягкие тапочки и, поправив майку, направиться в ванную комнату. Стоя под струями душа, я, всё ещё чувствуя намёк на желание поспать, вымываюсь особо тщательно, помня, что сегодня весь день буду в центре внимания. Замотан в полотенце, я плетусь на кухню, слегка подрагивая всем телом. На чай, естественно, времени нет, но я всё ещё успеваю достать из холодильника кусочек сыра и положить его в рот скорее от желания пожевать чего-нибудь, нежели от чувства голода. Когда одеваюсь, я пытаюсь гнать от себя любую мысль о том, что уже через несколько часов случится кое-что, что бы я мог назвать ужасным. И ведь переехать мне придётся уже сегодня, а я даже вещи не собрал, впрочем, вряд ли я возьму абсолютно всё с собой, ведь дом мой всё ещё остаётся здесь, в этом скромном убежище.       Напоследок я усаживаюсь на кровать и, сложив руки, лишь выдыхаю — это единственное, что удаётся сделать сейчас, а ещё думать о том, как сжимается сердце в ненужном и противном предвкушении. Сумка на плече. Я закрываю дверь на ключ, который прячу в кармане, и спускаюсь на улицу с опозданием в пять минут. Чёрная машина уже стоит на месте, как и было договорено, а её обладатель — О Сэхун — стоит, упершись в бок бампера поясницей, и курит. Я на миг останавливаюсь, замерев посреди улицы в нескольких метрах от него — и он даже не замечает меня в течении некоторого короткого времени, но когда всё же поднимает глаза, то лишь усмехается мне и слабо кивает. Я обвожу его взглядом, замечая, как из кармана его пальто слегка выглядывает мобильник. Он умудрился натянуть кожаные штаны, что совсем отличается от его привычного стиля, но всё же оставил белую рубашку сверху, края которой и не заправил. И что за привычка ходить нараспашку в такой холод? Неужели это пальто греет его настолько? Сомневаюсь.       — Доброе утро, Лу Хань, — он тушит сигарету и выбрасывает окурок в мусорный бак, что находится в нескольких шагах. Затем вновь возвращается ко мне. Я же лишь отвожу взгляд в сторону, не желая видеть этой привычной и вроде как искренней недоулыбки.       — Доброе, — выдыхаю я. На несколько секунд возникает молчание, затем мужчина прочищает горло и, подойдя поближе к автомобилю, открывает дверцу — как часто я видел этот жест с его стороны.       — Садись, — пока забираюсь в салон, успеваю поймать шлейф его аромата. Сегодня море, сигареты и гель для бритья — даже приятно. Сэхун захлопывает за мной дверцу и обходит авто, чтобы сесть на место водителя. Он поправляет задравшееся пальто, пока усаживается, и поворачивает ключи одним движением руки. Всё это выглядит таким обычным, а потому и говорит о том, что он — водитель со стажем. И вот мы сдвигаемся с места — так же плавно. Выезжаем из дворика на шоссе. Сегодня из магнитолы почему-то не доносится музыка, но я уже спустя миг забываю об этом. Удобнее устраиваюсь в сидении и, откинувшись на спинку, направляю взор в окно. Всё вокруг лишь начинает оживать. Вдоль дороги магазинчики и кафе, кофейни. Некоторые из них ещё закрыты, другие же понемногу начинают вдыхать жизнь. В этом есть что-то необычно привлекательное. Наверное, именно сейчас, в это туманное и прохладное осеннее утро, Сеул прекрасен как никогда.       — Красиво, да? — он словно читает мои мысли. Я медленно оборачиваюсь и наблюдаю за тем, как он улыбается, даже не смотря на меня. Вновь выдыхаю как-то слишком тяжело.       — Кажется, да, — поджимаю губу и перевожу взгляд перед собой. — Мысль о том, что уже через час всё это оживёт и изменится, заставляет задуматься, что быть среди этого утреннего спокойствия города сейчас — одно из высших блаженств, — слышу тихий смешок.       — Знаешь, — его голос такой же хрипловатый, — есть в тебе что-то необычное, Хань, — его словам остаётся лишь усмехнуться.       — Думаете? — это звучит с толикой иронии.       — О да. Иначе вряд ли ты бы приглянулся мне, — его слова не греют душу, не нервируют — как-то всё равно. — Я тоже люблю утренний Сеул, — продолжает мужчина, я же пытаюсь устроиться на сидении ещё удобнее, вглядываясь вперёд на дорогу. — Единственное время суток, когда тебя не трогают и оставляют в покое, не названивают по поводу работы или других глупостей. Вот так ехать куда-либо, проезжать безлюдные улицы и наблюдать, как потихоньку светает, слушая приятную музыку. Кстати, — он тот же час тянется к магнитоле и нажимает на кнопку. Вот теперь точно всё привычно. Я даже расслабляюсь, когда сознание пленит его любимая музыка. Он бросает на меня короткий взгляд, что заметно мне боковым зрением. — Можешь поспать пока. Сегодня тебе потребуется много сил, — я даже не пытаюсь отвечать ему и почти не думаю о свадьбе. Нехватка сна всё же сказывается на мне, когда плавное движение дорогого автомобиля убаюкивает. Именно поэтому я склоняю голову назад и, уперевшись затылком в мягкость сидения, чувствую, как тело превращается в кусок сладкой ваты — такое же лёгкое. А затем темнота.

***

      Глаза визажиста уставлены на моё лицо — участок работы -, а из приоткрытого рта выглядывает прикушенный язык. Он настолько сконцентрирован, что я даже мысленно удивляюсь подобной серьёзности, впрочем, он лишь совестно выполняет свою работу.       — У Вас такие опухшие глаза. Что, не могли уснуть в ожидании свадьбы? — он по-доброму улыбается и наверняка думает, что это празднование желанно мной. Мне остаётся лишь наигранно растянуть губы в слабой улыбке и слегка кивнуть, припрятав истинную причину недосыпа и красноты белков глаз.       — Да…       — Понимаю. Сам проходил через это — сначала страшно, затем весело, — непонимающе хмурюсь, на что он вновь пропускает улыбку. — Семейная жизнь — вещь интересная. Вот, казалось бы, знаешь человека, а в бытовой жизни он всё равно оказывается совсем не таким. И если он любим, то раскрывать эти стороны приносит очень большое удовольствие. К тому же, вы сразу же чувствуете себя защищённым, зная, что теперь официально имеете защитника и того, кто поддержит, — он делится подобным, а я лишь задумываюсь всё больше. Действительно ли О Сэхун бывает иным в жизни? Неужели эта идеальность может оказаться лживой? Ведь тогда, когда я ночевал у него, он напоминал скорее милого парня по соседству, нежели бизнесмена, пусть даже и в дорогом двухэтажном доме. И он откроет мне того себя? Сэхуна, которого этот альфа прячет внутри. Он станет моим защитником? Ведь подобные альфы только таковыми и становятся.       Ещё час мы тратим на волосы — и визажист уходит с чувством выполненного долга. Я же лишь вглядываюсь в зеркало, пытаясь понять, был ли я таким красивым всегда, или же это магия косметики. Теперь я выгляжу на уровне О Сэхуна — ухожен, обаятелен, но всё же не настолько идеален, как он. Боясь испортить укладку, я осторожно оставляю ванную комнату и ступаю в гостиную, где сидит мой папа. Когда он замечает меня, то неловко прочищает горло и натягивает улыбку — слишком очевидно.       — Хань, такой красивый, — мужчина кивает. Я же не реагирую никак, только усаживаюсь рядом с ним, находя спиной спинку дивана. Он молчит некоторое время, наблюдая за мной, затем тихо выдыхает: — Прости.       — Папа, мы уже обсуждали это, — отрезаю я, даже не смотря на него. — Не проси прощения — не стоит. Сейчас уже не стоит, — наверное, ему больно. Да, скорее всего. Но я не хочу слышать его пустые оправдания, словно они изменят что-то. Он просит прощения, но не просит прервать свадьбу — зачем тогда вообще думать об этом? Теперь незачем. Родитель больше не говорит ни слова. Он сидит ещё некоторое время рядом со мной, тихо всхлипывая, затем уходит в сторону их с отцом спальни — прекрасно. Когда внутри меня и без того бушует ураган, который я пытаюсь сдержать уже на протяжении всего утра, его эмоции излишни.

***

      От мысли, что за этой дверью прячется моя новая жизнь, сердце дрожит. Лишь шаг — и я окажусь связан ненавистными верёвками, а мои крылья отсохнут, отпадут. Там, по ту сторону, уже сидят гости, которые ожидают лишь жениха-омегу. Там же стоит и О Сэхун — виновник моих бед. Я нервно сжимаю в руках края пиджака — того самого дорогого костюма. Кислорода словно не хватает, а в голове появляется мысль, что ещё не рано сбежать. Как некстати вспоминаю о Джихёне — и теперь становится ещё хуже. Дрожь овладевает мной, и кто знает, нашёл бы я силы в себе завершить начатое, если бы не папа, который ухватился за меня под руку. На нём сверкает дорогой костюм, как и полагается родителю жениха — красивый.       — Не бойся, Хань, — тихо шепчет он, словно нас услышит ещё кто-нибудь. Мы здесь совершенно одни, перед этой дверью, перед этой стеной, что может разделить мою жизнь на «до» и «после».       — Я боюсь не свадьбы, папа, — закусываю губу. — Мне страшно, потому что кажется, что сейчас я совершаю одну и главных ошибок моей жизни, — чувствую, как он принимается поглаживать мою ладонь, ухватившись за неё. Я смотрю на него и замечаю в его глазах безграничную вину. Она раздражает меня, даже если является немой, но переживания заслоняют раздражённость собой — и теперь становится ещё труднее пережить всю гамму внутренних ощущений и конфликтов.       — Идём… — тише обычного проговаривает он и опускает глаза. Я замираю на миг, переведя взгляд на дверь перед собой, затем опускаю голову. Из уст доносится выдох. Мне даже кажется, что он передаёт всю ту решительность, что я собрал в кучу с таким трудом. Ты сильный, Лухан. Не проиграй ему. Не проиграй О Сэхуну, ведь ты не слабее него. Договор — помни.       — Идём, — киваю я и чувствую, как родитель тянет меня за собой вперёд. Он приоткрывает передо мной дверь — и я чувствую, как всё внутри сжимается. Она слишком громко скрипит, а потому уже спустя миг все оборачиваются в мою сторону и затихают. Я хмурюсь, боясь поднять глаза на них, но всё же беру себя в руки и поднимаюсь взглядом на них.       Как много людей. Некоторых я знаю: дальние родственники, знакомые и друзья родителей, сотрудники и партнёры отца, но большинство из них — абсолютные незнакомцы. Я теряюсь, чувствуя всё это внимание к себе. И вновь папа помогает мне. Он снова хватает меня под руку и, коротко усмехнувшись, делает шаг вперёд — я за ним. Под ногами дорожка из бежевого шелка — дорого и по-красивому просто, как и нравится Сэхуну. Огромный зал светлый — не зря альфа так долго выбирал его -, его стены на тон темнее этой дорожки и украшены живыми ромашками. Невольно возникает желание усмехнуться, ведь наверняка О сделал это специально, помня тот случай с букетом. И я бы пропустил усмешку, но та дрожь внутри и быстрое биение сердца не позволили. По обе стороны от дорожки стоят красивые стулья, подходящие дизайну, и гости, которые расположились на них, вдруг начинают громко аплодировать. В непонимании я поднимаю голову и на несколько секунд замираю, даже остановившись на полпути, сильнее вцепившись в рукав папы. Впереди меня, под широким алтарём, принесённым сюда заранее, стоит черноволосый альфа. На нём надет дорогой костюм, идентичен моему, ворот рубашки с галстуком обрамляет длинную жилистую шею, а на лице — улыбка. Привычно загадочная и лишь уголками губ. Он за утро покрасил и подстриг волосы — и я даже не знаю, удивило меня больше это, или же то, каким красивым он стал. Теперь смольные прядки бликами блестели при дневном свете, а на место длинных волос пришли подбритый низ и виски. Сглатываю и на миг теряюсь, затем очередной раз борюсь с собой и всё же позволяю папе довести меня до алтаря. Родитель передаёт мою руку Сэхуну — и тот, ухватившись за мою ладошку, ступает поближе к священнику вместе со мной. Он улыбается ещё раз, стрельнув в меня взглядом, затем полностью погружается в слова священника, я же половину даже не слышу. Сейчас в голове абсолютно всё: Джихён, бизнес отца, договор, даже Сочжин, а ещё мысль о том, что этот О чертовски неправильно идеален. И когда он поворачивается ко мне лицом, чтобы произнести клятву, я буквально теряюсь в океане его глаз, которые не прикрывает убранная назад чёлка. Заворожил. Настолько, что на миг я даже забываю слова своей клятвы, но всё же вовремя вспоминаю.       — Готов ли ты взять меня в мужья и согласиться делиться со мной бедами и счастьем, любовью и горем, грустью и радостью? Любить меня и быть любимым? — его голос привычно хрипловат, даже несмотря на то, какие именно слова доносятся из его уст. И в моих глазах начинает скапливаться влага. Осознание больно бьёт в само сердце — пути назад нет, как и нет конца глубине его взгляда. Внутри меня всё дрожит и сжимается, и это слово словно застревает в горле, превращается в ком-камень. Каких же усилий стоит это тихое и неуверенное:       — Да.