Butterfly

      Чувствуя лёгкую прохладу ступенек пятками, я медленно ступаю по ним вниз, ощущая приятный запах от собственного тела после освежающего душа. В чужой ванной комнате всё ещё неуютно находиться, но это дело времени — вскоре привыкну. Тем более, вода кое-как расслабила меня после тяжелого дня, а запах полотенец Сэхуна даже успокоил. Я преодолеваю последнюю ступеньку и, тихо выдохнув, ступаю в гостиную. На диване, стоящем у стены напротив меня, сидит он. Сэхун, уже также успев помыться и переодеться, пока я разбирал некоторые вещи после душа, опираясь ногой в журнальный столик, просматривает что-то в своём телефоне. На нём надеты спортивные штаны светло-серого цвета и белая футболка, а ступни обнажённые, из-за чего видно длинные пальцы ног из-под стеклянного столика. Также успеваю заметить, как на прозрачной поверхности, помимо каких-то книг и нескольких журналов, стоит красивая бутылка и два бокала возле неё. Шумно сглатываю, на что он сразу же реагирует: поднимает глаза на меня, которые всё ещё отбивают свет дисплея его айфона, и поджимает губу. На протяжении нескольких секунд нами овладевает молчание, затем я всё же принимаюсь сокращать расстояние между нами под его внимательным взглядом. Уже спустя миг сажусь рядом с О, ощущая приятную мягкость дивана. Мне всё ещё сложно освоиться здесь, на чужом месте, чувствую неловкость, но, наверное, к хорошим условиям быстро привыкаешь.       — Отлично выглядишь, — усмехается он после чего переводит глаза на бутылку и тянется к ней руками. Наблюдая за ним, я замечаю, как красиво на конечности перекатываются мышцы, а вместе с ними и выступающие сплетения вен. Тонкие пальцы одной руки обхватывают бутылку, другой же — бокал. Усмехаюсь.       — Ты глупо шутишь, — проговариваю, на что он пропускает смешок, но не отвлекается. Слышу приятный уху звук наливающегося в сосуд напитка. Сэхун уже спустя полминуты протягивает мне бокал с вином ярко-красного цвета. Не собираюсь отказываться. Я перехватываю посудину и осматриваю её содержимое оценивающе. До обоняния доносится приятный аромат, совсем свежий — смею предположить, что бутылка была открыта сегодня и ни днём ранее. Неужели специально для наших посиделок?       — И почему ты так упёрто не веришь в то, что на домашнего омегу смотреть приятнее? — я слишком резко, как мне кажется, перевожу на него глаза, оставив мысли о вине на потом. Чёрная чёлка спадает на лоб после последушевого отсутствия укладки, а из-за выбритых висков и нижней части головы его лицо кажется ещё более худым и длинноватым. Но идёт. Алые контуры мужчины слегка расплываются в доброй усмешке, а голос спокоен. В комнате тихо, и свет внутри разливается лишь от торшера, стоящего в углу возле плазмы. В подобной поистине спокойной обстановке удаётся расслабиться.       — Потому что это больше похоже на те любовные романы, которые читает на ночь мой папа. В них описываются искренние чувства, восприятие человека таким, каков он есть, говорится о том, что с утра возлюбленный так прекрасен. На деле, проснувшись и повернув голову к человеку, спящему рядом, ты сможешь увидеть лишь ниточку слюны, стекающей на подушку из приоткрытого рта, услышать тихий храп, а ещё почувствовать несвежий запах из рта, — на подобное Сэхун тихо смеётся, прикрыв глаза, затем откидывается на спинку дивана спиной и расслаблено подносит краешек бокала к губам, чтобы сделать маленький глоток. Его острый кадык движется вверх, затем вновь опускается, и я слышу звук глотания. Мужчина возвращается взглядом ко мне, сидящему на краешке дивана и наблюдающему за ним.       — Так говоришь, словно тебе это знакомо, но я более чем уверен, что кроме твоего истинного опыта у тебя больше не имеется, — он вновь вспоминает о Джихёне. И это отпечатывается неприятно внутри меня — неужели именно этого эффекта он и ожидает, когда напоминает о нём? На подобное я лишь неслышно хмыкаю и отвожу глаза, он же продолжает всматриваться в моё лицо. — Я прав. Только, знаешь, если ты однажды проснулся рядом с ним и подумал о том, как неприятно он храпит или же пускает слюну, вместо того, чтобы насладиться тем, что он, такой домашний и уютный, настоящий и твой, в сию минуту лежит рядом и греет твои простыни, не значит ли это, что ты не чувствуешь к нему той истинной любви? — дрожь внутри меня расплывается потоком. И на миг я чувствую себя глупейшим человеком в мире, ведь неожиданно понимаю, о чём говорит этот мужчина и… соглашаюсь. Прежде чем утверждать что-либо, стоит проверить это, но я ведь даже ни разу не сближался с Джихёном по-настоящему, чтобы знать наверняка, каким бы был быт рядом с ним. Он принимает душ, когда идёт на встречу ко мне, но ведь после работы от его тела точно исходит запах пота, или же, возможно, его носки не такие свежие, впрочем, я даже не знаю, как бы отреагировал на подобное. Но это мой Джихён, конечно же, мне было бы абсолютно плевать на подобные мелочи. — Когда любишь человека, прекращаешь брезговать им, его запахом, дурными привычками и недостатками. Более того, всё это превращается в некое подобие фетиша. И домашний омежка без косметики, в растянутой футболке и носочках кажется тебе своим, в то время, как вычурный и ненастоящий, разодетый и манерный — чужим, — Сэхун тихо выдыхает и переводит глаза на краешек бокала, явно задумавшись. — И когда ты вдруг представляешь, как этот человек уходит, не оставив тебе возможности вытереть ладошкой ту ниточку слюны, или же вслушаться в тихое сопение, что уже и храпом не назовёшь… Становится невыносимо.       — Если подумать… — тихо шепчу я, всё ещё переваривая его слова в уме. — Ты говоришь, что без такого человека невыносимо, но… зная это, ты всё-таки заставил меня выйти замуж за тебя, когда моё сердце принадлежит другому, — Сэхун больше не улыбается, но по-прежнему вглядывается в бокал в руке. Он поджимает губу и тихо выдыхает.       — Ты противоречишь себе, Хань. Ещё недавно тебе были противны обыденные вещи человечка рядом, а теперь ты говоришь, что твой истинный — тот, без которого невыносимо? Знаешь ли ты, каково это — любить по-настоящему? Когда даже дышать трудно, когда его нету рядом. Когда в животе сворачивается томный узел, стоит взглянуть на его улыбку? И тогда плевать на весь мир — он рядом. Разберись в себе, — в его словах проскакивают нервные нотки, словно он и впрямь злится. Я удивляюсь и даже не могу возмутиться его сомненьям касательно моих чувств к Джихёну. — Не ври. Не говори, что я вынудил тебя. Тогда, на кухне этого же дома, я дал тебе право выбора. И ты вернулся ко мне. Меня не интересует, что именно послужило причиной этого, но я могу сказать лишь одно: если бы я и впрямь любил так, как только умел бы, никогда бы не позволил себе уйти от человека, какими бы ни были обстоятельства. Никогда бы не сказал «да» другому, — я приоткрываю рот и смотрю на него, громко дыша. Не могу поверить, что услышал это. И с одной стороны я ужасно злюсь на него, с другой же осознаю: это впервые, когда я наконец-то вижу его таковым, какой он есть. Я разозлил его своими словами, которые показались ему глупостью, и он сорвал со своего лица маску человека, держащего всё под контролем. Потому что в душе он такой же, как и все мы, и также имеет слабые места. Кажется, на одно из таких я надавил.       — То есть, ты осуждаешь меня за то, что я сказал тебе «да»?       — Нет. Просто я не верю, что твой истинный — человек, которого ты действительно любишь. Это скорее привычка. Осознание того, что этот альфа предназначен тебе судьбой, заставляет тебя верить в иллюзию и твердить себе же, что ты и впрямь любишь его, ведь разве может быть иначе, когда вы парные? Но это вовсе не любовь. И однажды я докажу тебе, что прав, — от подобных слов внутри меня всё сжимается. К горлу подступает ком.       — Ты совершенно ничего не знаешь… Прошу, не смей больше говорить таких вещей, — выдыхаю я, сжимая бокал сильнее. О лишь пропускает тяжёлый вздох и кивает.       — Ладно, извини. Я не хотел причинить боль, — я закусываю губу и опускаю глаза, чувствуя, как неприятно начинает щипать глаза, но ни единой слезинки нельзя пролить перед ним. Мы молчим на протяжении какой-то минуты, затем я чувствую, как на мои плечи ложится мягкий плед. Вздрагиваю, но глаза по-прежнему не поднимаю. — Лу Хань, — ощущаю, как чужая ладонь ложится на мою макушку и ерошит волосы. От его запястья пахнет морем. — Пообещай мне, что на этот год ты расстанешься с ним. Пожалуйста. Если ты не сделаешь этого, пострадаем мы оба. Рано или поздно вас заметят журналисты, либо же недоброжелатели — таковых у меня полно. Просто сделай это, ладно? — я громко сглатываю и невольно киваю, ведь выбора у меня нет. Он прав — я должен расстаться с Джихёном, но не из-за беспокойства о репутации О, а из-за того, что Джи не заслужил такого обращения. А я не заслужил его. Возможно, Сэ прав: мне следовало отказать деньгам и родителям ради любви, но я променял истинного на материальные ценности. Как же низко.       — Я сделаю это, Сэхун, — я зову его по имени очень редко, почти никогда, а потому и сам удивляюсь себе. Но всё же поднимаю глаза на него и невольно закусываю губу. — Но это не значит, что я принял тебя. Этот год мы будем жить подобно кошке и собаке, — на подобное мужчина усмехается. Он кивает, словно соглашаясь на такое подобие условия, и поднимает бокал.       — Стоит выпить за это, — наблюдаю за тем, как он вновь касается сосуда губами и делает глоток, прикрывая глаза. Решаюсь попробовать любимый алкогось Сэхуна. Подношу бокал к рту и отпиваю немножко. По языку растекается терпкость и приятная приторность. Качество чувствую даже я, человек, далёкий от понятий сомелье. — Нравится? — он спрашивает это с улыбкой на устах. Я облизываю губу, не сразу заметив сего действия со своей стороны, и киваю.       — Очень приятный вкус. Как называется?       — Романэ-Конти, — спокойно отвечает старший. Он делает ещё один глоток, а после моего вопроса о цене слабо усмехается и произносит: — Пятьдесят тысяч долларов, — моя челюсть отвисает в прямом смысле. На миг кажется, что сейчас в моей руке находится несколько сотен грамм напитка ценой в ремонт в какой-то квартире в Сеуле.       — И как часто вы пьёте вино такой стоимости у телевизора? — с некой иронией спрашиваю я, хмурясь. Он же по-прежнему спокоен.       — Обычно я трачу деньги с умом, Хань, и покупаю некоторые вещи подешевле. Но это издевательство — покупать дешёвый алкоголь. Я пью, дабы расслабиться, а не чтобы напиться — есть разница, которая в частности зависит и от качества напитка. К тому же, сегодня я женился, поэтому, думаю, есть прекрасный повод позволить себе такую дорогую мелочь. Впрочем, если ты так настаиваешь, в следующий раз будем пить обычный Соджу, мм? — я хмурюсь после чего закатываю глаза. Этот мужчина.       — Для студента Соджу куда более знакомый, — он пропускает смешок и кивает. И вновь делает глоток. Мы сидим так ещё около получаса. Редко перекидываемся фразами, не несущими особый смысл, и думаем каждый о своём. И только свет торшера спасает от оков ночи, что уже давно опустилась на Сеул. Снаружи дождь, в гостиной же тепло и уютно, действительно по-домашнему. Здесь, в этом доме, рядом с ним, мне находиться неприятно невыносимо и невыносимо приятно одновременно.

***

      — Не будешь спать со мной, муж? — с усмешкой произносит Сэхун. В его глазах блестят огоньки, что свидетельствуют об слабом и приятном до расслабленности в теле опьянении мужчины, в моих, наверное, тоже. Мы стоим напротив его комнаты, к двери моей же — несколько метров. Я хмыкаю и пропускаю полуулыбку.       — На твоей кровати? Интересно, как много омег она повидала до сегодня? — мужчина вновь смеётся.       — Ни единой, — вздёргиваю брови, а его это только забавляет. — Она новая. Заказал к твоему приезду, — хмыкаю, уже мысленно закатывая глаза.       — Не стоило так беспокоиться, меня устраивает и моя — в отдельной комнате, — последние слова выделаю, на что он заливается беззаботным смехом и уже нажимает на ручку двери в свою комнату.       — То есть, ты думаешь, если кровать находится не в моей спальне, она всё ещё непорочная и не пережила некоторые интересные моменты моей жизни? — вмиг желание усмехаться пропадает, и на его место приходит недоумение. Неужели он…? — Уж лучше бы ты спал на моей, — он уже внутри своей спальни, усмехается и смотрит на меня, придерживая дверь. Я лишь округляю глаза.       — Стой, ты намекаешь на то, что…       — Спокойной ночи, Лу Хань, — последний раз он пропускает усмешку и закрывает дверь, так и не дав мне договорить. Я лишь хмурюсь от осознания того, что его слова могут оказаться чистейшей правдой. Возможно, моя постель даже хранит запахи других омег? Или же микс их запаха и аромата моря?       — Эй! — вскрикиваю я и выдыхаю в громком возмущении. Ещё несколько секунд пялюсь на его закрытую дверь, затем тихо хнычу и разворачивась в сторону своей. Слабое головокружение после алкоголя и лёгкость в ногах не мешают осознать: теперь начался обратный отсчёт безумного года.