Butterfly

      Я в последний раз машу рукой на прощание старшему из окна автомобиля и, поймав его добродушную улыбку, откидываюсь на спинку переднего сидения. Автомобиль плавно сдвигается с места — и я узнаю песню, что тотчас заполняет салон. Бросаю взгляд на сидящего рядом альфу.       — Я тоже хочу порой включать свою музыку. Можно? — Сэхун не меняется в лице, но кивает.       — Почему бы и нет? Что тебе нравится? — хмыкаю.       — Как и все. Люблю некоторые корейские песни.       — Айдолы?       — Да, — он пропускает слабую улыбку, которую я не совсем понимаю.       — Я, по правде, совсем не разбираюсь в этом, ведь не слушаю айдолов, — из моих уст доносится смешок.       — Так по-старчески, — эта мысль, что вырвалась вслух, настолько развеселила меня, что я смеюсь, не скрывая этого. Вместо какой-то обиды альфа тоже улыбается и кивает в согласии.       — Иногда я и впрямь чувствую себя стариком, — кусаю губу в улыбке и наблюдаю за мужчиной. Он смотрит на дорогу и словно задумался о чём-то своём.       — Должен признать: как для старика, ты неплохо сохранился, — он вскидывает брови в весёлом порыве.       — О, правда так думаешь? — киваю.       — Ухожен, — это всё, что я говорю в ответ. Кажется, большего О и не нужно. Он лишь медленно машет головой в знак благодарности и вновь уходит в себя. Поджимаю губу и перевожу взгляд на лобовое стекло. Вновь дождь. Тучи — такие серые и вводящие в депрессию. Но я в порядке. Наблюдаю, как капли разбиваются и растекаются ручейками по плоской поверхности. Неспешно.

***

      Я тихо вздыхаю, когда готовлю рис с овощами, стоя на кухне. Эту обязанность я всё же взял на себя — кормить альфу ужином каждый день. И хоть получается не совсем хорошо, Сэхун всегда хвалит и говорит, что еда довольно вкусная. Лгун.       Стол накрыт — но теперь здесь кое-кого не хватает. Я поворачиваю голову в сторону гостиной, но альфу там не наблюдаю. Кусаю губу, на миг задумавшись, затем киваю и снимаю фартук, дабы потом повесить его на крючок рядом со шкафчиком. Я поднимаюсь по лестнице и шагаю в сторону его спальни. Останавливаюсь у двери и, неловко прочистив горло, всё-таки тихо стучу трижды. Ответа нет.       — Сэхун, — зову я. Тишина. Я, кажется, с концами схожу с ума, ведь таки решаюсь надавить на ручку двери и легонько пнуть её.       В комнате пахнет морем и цветами. Из света — лампа на прикроватной тумбочке, а сам альфа лежит в кровати, укутавшись в одеяло. Обычно он ложится намного позже.       — Сэхун, — тихо зову я, всё ещё боясь прошагать внутрь. Он молчит. — Ты спишь?       — Н-нет, — в его голосе странная дрожь — и это меня настораживает. Впрочем, пытаюсь не обращать внимания.       — Будешь ужинать? — он поворачивается ко мне — и я вижу, насколько бледное его лицо. Хмурюсь.       — Хань… Лучше уйди, я могу заразить тебя…       — Что? — удивляюсь я. — Ты заболел? — уже более уверенно вхожу внутрь комнаты и шагаю прямо к нему. Мужчина прячет лицо в подушку, но я всё же присаживаюсь рядом. Осторожно тянусь рукой вперёд и касаюсь его щеки, из-за чего под пальцами тепло, и альфа, подняв голову, смотрит с неким изумлением. Мне становится не по себе, но после того, как он ухаживал за мной, когда мне было плохо, не могу оставить его так. Моя ладонь встречается с его горячим лбом — вижу, как Сэхун всё это время наблюдает за мной. — У тебя температура. Кажется, простыл. Я ведь говорил тебе не снимать верхнюю одежду тогда.       — Если бы не сделал этого, сейчас в таком состоянии лежал бы ты, — закатываю глаза, думая о том, что даже таким он находит силы спорить со мной.       — Это простуда, поэтому ты не заразишь меня. Я сейчас вызову доктора, — уже поднимаюсь на ноги, чтобы найти телефон, но мою ладонь перехватывают и сгребают в охапку, отчего вздрагиваю и перевожу удивлённый взгляд на альфу. Тот смотрит как-то слишком измученно, из-за чего мне становится жаль его.       — Не надо… — кусаю губу, чувствуя смятение, и некоторое время молчу, наблюдая. Он руку так и не убирает.       — Ты что… боишься врачей? — его губы сжимаются в полосу, и альфа прикрывает глаза.       — Не боюсь, просто обращаюсь к ним за помощью лишь когда надобность и впрямь велика, — мне еле удаётся сдержать смешок и сохранить на лице серьёзность — он, тридцатилетний мужчина, боится врачей. Тихо вздыхаю и киваю.       — Ладно. Но так всё оставлять нельзя, — присаживаюсь обратно на краешек кровати и заглядываю в его приоткрытые глаза. В нём абсолютно нет сил. Надо же, простуда за вечер забрала весь дух здорового и крупного мужчины. Опираясь одной рукой на матрас, наклоняюсь и другой вновь касаюсь его лба. Альфа почти незаметно вздрагивает, я же смущаюсь, но предпочитаю не обращать на это внимание. — Горячий, — шепчу и закусываю губу, на миг задумавшись. Затем замечаю слабую улыбку Сэ. Только сейчас понимаю, что, склонившись, я стал так близко к нему. Наши взгляды встречаются — и я чувствую мурашки под кожей.       — Я готов болеть почаще, лишь бы видеть, как ты волнуешься обо мне, — его голос сиплый, но он продолжает говорить эти глупости.       — Не веди себя так. Я не могу поступать иначе после всего того, что ты сделал для меня, — я отвожу глаза в сторону и тяжело вздыхаю. Мне нужно прийти в себя, ведь всё это вызывает спектр странных чувств внутри.       — Извини меня, — немо удивляюсь, но всё ещё не гляжу на него. — Я обещал тебе свидание, но не могу сейчас исполнить это, — как он может думать об этом в данный момент?       — Свидание обещал я, — сглатываю, находя смысл своих слов. — Не волнуйся, я сдержу своё обещание в любом случае, поэтому можем повременить с этим, — я осторожно убираю руку с его лба, но её перехватывает чужая большая ладонь. Сэхун прижимает мою ладошку к своей щеке и закрывает глаза, шумно дыша. Внутри меня всё вздрагивает, а лицо непроизвольно показывает эмоцию удивления.       — Мне жаль, что тебе приходится видеть меня таким, — его слова тихие и настолько изумляют меня, что на миг я, кажется, забываю, как говорить. Насколько же он боится быть слабым в глазах других людей. И это до ужаса грустно. Я шумно сглатываю, наблюдая за тем, как между его бровей появляется маленькая морщинка, когда он слабо хмурит их. В неизвестном порыве касаюсь её подушечкой большого пальца и, когда она разглаживается, осторожно провожу ладонью вниз по щеке и убираю её. Он раскрывает веки. Молчание ещё недолго.       — Я сейчас принесу тебе горячий чай, — нервно выдыхаю и поднимаюсь на ноги. Он больше не препятствует моему уходу и даже ничего не говорит. Закрываю за собой дверь и чувствую, как ноги подкашиваются. Не в силах держаться, я касаюсь её лопатками и откидываюсь головой на её деревянную поверхность. По ту её сторону он. Тот, кто заставил меня почувствовать растроганность только что. Я до боли кусаю губу и прикрываю глаза. — Это невозможно… — убеждаю я себя. Ведь выводы, которые лезут в голову, вовсе не кажутся мне радужными.

***

      Я тихо наблюдаю за тем, как альфа, выпив лекарства, понижающие температуру и кружку чая, пытается посильнее укутаться в одеяло. Синяки под его глазами и безжизненный взгляд заставляют меня чувствовать себя не по себе.       — Хань… — он говорит тихо и протяжно, — не смотри на меня так, словно я — потерявшийся в дождливый вечер котёнок, — я поджимаю губу, но не отвожу взгляд. Его губы сухие.       — Мне жаль тебя — хочется тебе этого, или нет, — он тяжело вздыхает, я же пропускаю измученную улыбку. — Я хочу помочь тебе, но больше не могу ничего сделать для тебя, — ему не легче — я вижу это. Но я совершенно не знаю, что делать дальше. — Мы должны вызвать докто…       — Пожалуйста. — он достаточно твёрдо, несмотря на его состояние, прерывает меня, и я запинаюсь в попытке сказать что-либо в возражение, но почему-то вскоре останавливаю себя. Тяжело вздыхаю и киваю.       — Что мне сделать, Сэхун? — он кивает, поджав губу.       — Быть рядом.       — Ты неисправим, — пропускаю тихий смешок. На некоторое время нас пленит молчание. Он лишь тяжело дышит.       — В детстве, — альфа пропускает ещё один тяжелый вздох и смотрит на меня — я поймал его взгляд карих радужек, — когда я болел, папа пел мне. Дурацкие детские песенки, но тогда становилось легче, - он улыбается, и я делаю то же самое в ответ. Замираю на несколько секунд, мысленно решаясь, затем прочищаю горло и тихо и так неуверенно начинаю напевать Kodaline — «All i want». Ловлю намек на изумление в его глазах, по-прежнему смотрящих на меня, из-за чего голос слабо подрагивает, но беру себя в руки и продолжаю. Он, замерев, даже больше не дышит так громко, как прежде. Лишь его кадык поднимается и опускается, когда мужчина сглатывает. К середине песни окончательно расслабляюсь и прикрываю глаза, выпуская звук наружу.       — Ты так и не поел. Хочешь кушать? — спрашиваю я, когда заканчиваю петь, неожиданно вспомнив об ужине. Смотрю на Сэхуна и обнаруживаю в его взгляде какое-то… обожание.       — Хань, — он на миг замолкает, меня же моё имя с его уст заставляет слегка смутиться. — Ты… ты правда удивителен. Как мне удалось найти кого-то похожего на… тебя? — мои губы приоткрываются, а брови упрямо лезут вверх. Эти слова звучат так интимно и искренне, что бабочки внутри порхают по-новой.       — Не говори такие вещи…       — Потому что ты боишься слышать их? Потому что боишься… влюбиться в меня каждый раз, когда я заставляю тебя робеть? — на миг теряюсь, слыша это. Внутри меня поселяется непонятное беспокойство. Я шумно сглатываю и отвожу взгляд в сторону. Выдыхаю.       — Потому что мне неприятно слышать подобное от человека, который безразличен.       — Мне плевать на то, что ты только что сказал. Я искренне хочу тебя — во всём. Потому что не могу потерять это. Больше не хочу сожалеть, — я нервно дышу и кусаю губу, чувствуя, как щекотно в животе. Как уверенно он говорит это. И не могу язвить, ведь он не в том состоянии, чтобы слышать это, но в том, чтобы сводить меня с ума.       — Я искренне добр к тебе сейчас, поэтому… не порть это, Сэхун. Не заставляй меня ненавидеть тебя в момент, когда я от всей души хочу помочь, — кусаю губу. Почему мой голос вдруг такой тихий. Но я совершенно спокоен снаружи. Лишь только не могу смотреть на него, говоря всё это. Тяжело.       — Ты больше не сможешь ненавидеть меня — я обещаю тебе, — внутри меня всё вздрагивает. — Теперь, когда ты сказал, что прекратишь игнорировать меня, я точно не оставлю тебе выбора, омега.       — Ты всегда ведёшь себя так. Я просто хотел позаботиться о тебе, но ты продолжаешь поступать со мной так… — хмурюсь, искренне не понимая, почему он так ведёт себя. Это вызывает смятение у меня — не люблю подобное чувство. — Ложись спать — к утру должно полегчать после лекарств. Спокойной ночи, — всё это говорю спокойно, но меня переполняет чувство расстройства — и сам не понимаю, почему. Я лишь молча поднимаюсь на ноги и ступаю к выходу, по пути выключив свет. Теперь комнату освещает лишь лампа, стоящая на прикроватной тумбочке альфы. В последний раз ловлю его взгляд на себе, кусаю губу и ухожу, закрыв за собой дверь. Уже предоставив себя себе, я громко выдыхаю и хмурюсь, прикрыв глаза. Почему-то хочется плакать. Дышать тяжело, и я чувствую, как силы покидают тело, а мысли — голову. Изнеможен.

***

      Утро привычно встречает меня громким звуком будильника. Я кое-как раскрываю веки, ощущая усталость каждой клеточкой тела, и, выключив навязчивую музыку, стреляю взглядом в окно. Хмуро. Опять осенняя непогода. Мне становится ещё грустнее. Усаживаюсь на кровати и тру глаза руками. Тяжело вздыхаю и поворачиваю голову вправо, дабы удивиться и слегка приоткрыть губы в удивлении. На полу, в красивой стеклянной вазе, стоит букет красивых тюльпанов — их там несколько десятков точно. Сначала не понимаю, затем догадываюсь: больше некому. Пропускаю нервный смешок и, откинув одеяло, ступаю босыми ногами на пол, чтобы сделать три шага и присесть возле цветов. Возле вазы, на полу, красивая открытка кремового цвета. Судорожно выдыхаю и осторожно беру её, дабы осмотреть.

«Спасибо за твою заботу. Своим голосом ты сделал больше, нежели мог бы сделать любой врач. И прости меня, если мои слова как-то обидели тебя. Но обратно я их не заберу ни в коем случае. Твой муж — О Сэхун.»

      Бабочки. Я ещё несколько секунд вглядываюсь в строчки, написанные черной ручкой, затем опускаю руки вниз и вновь смотрю на букет. Они такие красивые и невинные — тюльпаны. Такие, какими я их люблю. И из моих уст вырывается очередной тяжелый вздох, ведь мысли путаются подобно паутине. Поджимаю губу в полосу и, отложив записку, аккуратно касаюсь лепестков цветов. Нежные. Наклоняюсь и втягиваю их запах — цветочный запах, что переплёлся с запахом моря.