Butterfly

      Он шумно дышит — и я чувствую его дыхание на своём лице. Поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, отчего внутри дрожь, и мною овладевает какое-то смущение.       — Что только что произошло, Хань? — его голос тихий, даже томный. Я сглатываю и шумно выдыхаю. Я ощущаю, как буквально таю, находясь так близко — опьянение способствует этому ещё больше.       — Это то, чего ты всегда добивался, верно? Этого ты хотел? — собираю силы, что так нелепо растерял из-за него. В моём голосе прячется укор. Он хмурится, кусая нижнюю губу. — Теперь доволен? — ещё некоторое время молчу, наблюдая за ним. Затем пихаю альфу в грудь, желая поскорее уйти, но тот пресекает мою попытку: ухватывается за плечи со спины и, прижав меня к своей груди, кладёт подбородок на моё плечо.       — Скажи: это ведь не для того, чтобы насолить мне… — шепот на ухо, отчего я чувствую мурашки. — Ведь ты сделал то, что хотел, Хань.       — Отпусти. Я тебя ненавижу, Сэхун, — шепчу я, затем вскрикиваю и жмурюсь, ведь мужчина кусает меня чуть ниже уха. Пытаюсь вырваться, но сильные руки сгребают меня в охапку и крепче прижимают к себе.       — Врунишка… Как долго собираешься врать себе? — кусаю губу до боли, сдвигая брови к переносице. Что же я наделал? — Как давно ты начал что-то чувствовать? — внутри меня ком. Не веря в происходящее, я лишь кусаю щеку изнутри и измученно прикрываю глаза. Хочется сбежать — и я уже жалею о своём существовании.       — После течки… — сам не верю, что признаюсь в этом. Мужчина молчит. Лишь его дыхание мне удаётся слышать отчётно. Кажется, моё сердце сейчас вырвется с груди.       — Ты ведь ещё не смирился с этим, не так ли? — я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы от безысходности. Его голос тихий, но такой ровный. — Я подожду ещё немного — ты сам придёшь.       — Это то, от чего я избавлюсь, — возражаю я. Мужчина приятно смеётся.       — Посмотрим, как тебе удастся это сделать, — его руки размыкаются — теперь я свободен. От алкоголя, кажется, не осталось и намека — и я уже быстрым шагом ступаю к себе в комнату, желая сбежать от этого опасного мужчины. Ведь он вновь прав: я что-то чувствую. И это что-то пугает. Я не хочу.       Я захлопываю за собой дверь и плюхаюсь на кровать, пряча свои глаза в подушке. На душе больно скребёт — хочется взвыть. Я не хочу мириться с этими чувствами, ведь всё пошло совсем не так. Наволочка лишь впитывает влагу моего личного горя.

***

      Впервые после того разговора мы встречаемся в коридоре на следующее утро. Он, полуобнаженный, выходит из ванной комнаты, куда я как раз направляюсь. На его бёдрах белое полотенце — и я невольно отворачиваюсь, но всё же успеваю заметить, как слиплись его влажные волосы после утреннего душа.       — Ты сегодня проснулся так рано? — слышу я голос застывшего у двери альфы. Он, кажется, спокоен. И мне приходится приложить усилия, дабы посмотреть на него. Глаза случайно цепляются за заметные кубики пресса на животе и выпирающие из-под полотенца косточки. Ощущаю жар смущения.       — Так получилось, — казалось бы, обычно отвечаю я, но он внимательно всматривается в мои радужки, словно ища там правду.       — Принимай душ и спускайся на кухню, выпьем кофе, — он вновь не желает слушать возражений. Лишь пропускает слабую улыбку и, обойдя меня, уходит в свою комнату. Слышу хлопок двери, замерев в одном положении, и, вздрогнув, всё же поворачиваю голову и смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. Собрался вести себя, словно ничего не случилось? Как такое возможно? До боли кусаю губу и, в очередной раз мысленно возненавидев себя за то, что устроил вчера, всё же вхожу в ванную комнату, где под теплыми струями пытаюсь привести мысли в порядок.

***

      До меня доносится приятный аромат утреннего кофе, стоит зайти на кухню. Мужчина стоит у плиты, деловито переворачивая лопаткой блин. Удивляюсь.       — Садись, — даже не взглянув на меня, приказывает он. Я хмурюсь, но всё же слушаюсь. Уже сидя, ожидаю. Спустя пять минут передо мной ставят кружку и тарелку с четырьмя завёрнутыми блинами, политых клубничным сиропом. Поднимаю полный непонимания взгляд на Сэ. Он лишь улыбается, усаживаясь напротив. — Приятного аппетита.       Я ещё некоторое время смотрю на еду, затем беру нож и вилку и осторожно разрезаю. Внутри шоколад и бананы. Кажется, в моих глазах сейчас засветятся розовым сердечки. Облизываю губы, но вовремя беру себя в руки.       — С чего вдруг? — вновь поднимаю на него взгляд и ловлю на себе ответный. Мужчина улыбается.       — Решил сделать приятно своему мужу, — хмыкаю и замолкаю, затем замечаю, что себе он сделал лишь кофе.       — А ты почему не ешь? — он пожимает плечами.       — Не хочу сладкое сейчас. Тебе не нравится? Если так, можешь выкинуть в урну, — он произносит это спокойно, я же округляю глаза.       — Ты что? — тяну я. — Нельзя это выбрасывать, — он тихо смеётся, делая глоток кофе.       — Тогда ешь, — ещё недолго жду, затем всё же подношу кусочек ближе и кладу в рот. Этот альфа до ужаса вкусно готовит — я об этом знал ранее. Но сладкое словно бальзам на душу. — Вкусно? — интересуется он, подперев голову рукой. Набив рот едой, лишь киваю. Он пропускает смешок. — Хань, — вопросительно подвожу глаза вверх, — ты ведь помнишь, что на выходных мы должны встретиться с твоими родителями? — веду бровями вверх. Я напрочь забыл об этом. Мужчина опять не сдерживает улыбки. — Видимо, нет.       — Я… — выдыхаю. — У меня ведь нет другого выбора.       — Отлично. Тогда завтра они приедут к нам на ужин, — машу головой в стороны, в ответ получая непонимание. — Хань, мы ведь уже обсуждали это.       — Нет, я просто не хочу, чтобы они приезжали сюда… — мне искренне не хочется пока что открывать им этот дом, дабы потом не слушать о том, как удачно они выдали меня замуж и как хорошо всё сложилось. Пусть это место останется личным. — Давай, лучше мы поедем к ним? Вернее… ко мне? — я и сам уже не понимаю истины. Мой ли это дом? Или всё же уже чужой. Сэхун наверняка понимает. Понимает, а потому согласно кивает.       — Хорошо. Тогда сегодня я позвоню твоему отцу, — хмурюсь, но соглашаюсь. Мужчина кивает и вновь отвлекается на кофе. Мне удается в который раз изучить его. Широкие плечи, спрятанные под домашней тонкой кофтой с длинным рукавом, вздымающийся кадык, прямая осанка. Теперь уже его волосы слегка отросли, но после душа они такие пушистые. И сердце вдруг пропускает на один удар больше. Всего-то один, Хань, это ведь ещё не повод для паники…       — Сэхун, как твоя простуда? — поднимаю взгляд и тотчас удивляюсь, ведь он неожиданно улыбается.       — Твоя забота так приятна, Лухань, — хмурюсь в протесте и закатываю глаза. — Я уже в порядке, спасибо.       — Я спросил из вежливости, — отрицаю я, на что он, всё ещё улыбаясь, машет головой.       — Не иначе.       Чувствую дрожь под кожей. Он просто издевается надо мной. И мне хочется загрустить, но не могу. Не могу больше злиться на него, либо обижаться, ведь… не на что. Я доедаю свой завтрак, больше не говоря ему ничего. Затем поднимаюсь и направляюсь к раковине, дабы помыть посуду. Закусив губу, провожу мочалкой по поверхности тарелки, задумавшись о сегодняшнем дне. И до чего же велико моё удивление, когда я чувствую спиной чужую грудь. Альфа, находясь ко мне впритык, тянется своими руками к посуде, которую я мою, обвивая меня по обе стороны. Я чувствую запах моря и дорогого табака, тепло чужого тела — и внутри меня томно тянет. Кажется, даже дышать тяжело.       — У нас ведь есть посудомойка, Хань, — ровно проговаривает мне на ухо, отчего невольно кусаю губу. Я хочу что-то ответить, что ком в горле мешает. — Впрочем, соглашусь, что так быстрее, — он перехватывает мои ладошки и отнимает мочалку и тарелку, дабы в таком положении домыть это. Нервно выдыхаю.       — Пусти, — он пропускает смешок.       — Ведь не держу, — сглатываю и пригнувшись, выбираюсь из-под его жилистой руки, бросаю на него взгляд — альфа слабо улыбается — и, хмыкнув, ухожу, всё ещё чувствуя мурашки. Теперь он, кажется, будет вести себя так всегда. Ведь я дал повод — дурак.

***

      Альфа ни разу не заикался о нашем разговоре - хотя бы от этого легче. И вроде бы ничего не изменилось, разве что его взгляд. Он смотрел так, словно желая проглотить любую мою эмоцию, реакцию на его слова или поступки. Словно хищник, выжидающий нужного момента, чтобы напасть. И я чувствовал, как теперь стал более уязвимым. Ведь теперь я больше не был уверен в себе так, как это было прежде.       За окном автомобиля сумерки. Я наблюдаю за яркими вывесками, фарами машин и до сих пор не верю, что встречусь с отцом. У меня большая обида. Ведь даже сейчас он общается со мной через моего мужа. Слишком горд, дабы позвонить мне после всего, что я ему наговорил. Прекрасно — я ведь виноват. Кусаю губу и смотрю на мужа. Тот привычно увлечен дорогой. Не вовремя вспоминаю слова секретаря. Что я о нём знаю? Почти ничего. О работе он много не говорит, о семье — тоже. О его прошлом мне неизвестно — это бесит. Это нечестно. Ведь обо мне он знает много, а в силах узнать ещё больше.       — Ты хочешь спросить что-то? — спокойно произносит он, так и не взглянув на меня. И как только он это замечает? Прочищаю горло.       — Просто… Мы едем на ужин к моим родителям как семейная пара, но я совершенно не знаю тебя, Сэхун. Что тебе нравится, что не нравится, какие у тебя предпочтения в еде или досуге.       — Хань, тебе удалось подобраться ко мне намного ближе, нежели всем остальным омегам, — он смеётся, я же лишь выдыхаю.       — Вот видишь? Ты всегда так ведёшь себя, — я хмурюсь — и ненадолго наступает молчание. Впрочем, его рассекает чужой голос.       — Мне нравится баскетбол. Также я люблю читать книги, но из-за работы не всегда получается прочесть всё в задуманные сроки. Ненавижу многосерийные мыльные дорамы из-за приторности. Обожаю острые куриные крылышки, но поскольку это вредит здоровью и фигуре, позволяю себе это редко. У меня есть лучший друг, который сейчас работает в Америке. Порой мы созваниваемся по видеосвязи. Также я терпеть не могу насекомых. Они мерзкие. Для начала этого достаточно? — хмыкает он и переводит на меня взгляд. Лишь удивлённо хлопаю ресницами.       — П-пожалуй… — задумываюсь на миг, затем вновь смотрю на него. — Я бы никогда не подумал, что ты боишься насекомых.       — Не боюсь, — как-то по-детски протестует он, на что я пропускаю смешок. — Просто они вызывают у меня отвращение, — ну конечно.       — А как зовут твоего друга?       — Ханыль, — кивает он. — Это друг моего детства. Наши родители хорошо знакомы — вот так и получилось. Но сейчас он уехал за границу на год, работать над новым проектом. Его семья осталась в Сеуле, — понимающе киваю.       — Вот как…       — Я рассказывал ему о тебе. Он хочет познакомиться с тобой, — хмурюсь в удивлении. Неужели ему настолько важно говорить обо мне всем?       — Не боишься, что стану спрашивать у него о вещах, которые ты бы предпочёл скрыть от меня? — смеюсь, на что он отвечает тем же.       — Ханыль не скажет тебе ничего ненужного. Так что я спокоен, — цокаю языком и, хмыкнув в шутку, откидываюсь головой на сидение. Затем смотрю в окно и вижу знакомые улицы. — Ну вот, мы приехали, — он паркует автомобиль, я же чувствую, как сердце почему-то начинает биться быстрее. От мысли, что я вновь сейчас буду переживать те эмоции боли, обиды и одновременно любви к родителям мне становится не по себе. Но деваться уже некуда, к тому же зачем тянуть? Поговорить всё равно придётся. И я пытаюсь взять себя в руки, а затем, в последний раз взглянув на явно наблюдающего за моими немыми переживаниями альфу, расстёгиваю ремень безопасности и открываю дверцу машины…