Первая...Фронтовая...

– В завершение собрания, хочу доложить, что прочитав мой рапорт о проделанной работе, начальство там себе покумекало и решило, мы идём в наступление через неделю. У нас ровно семь суток. Чтобы привести лагерь в полную боевую готовность. На рассвете седьмого дня мы выступаем. Фёдор сидел за починенным дубовым столом и, сложив ладони домиком, докладывал о последних новостях. Самая последняя вызвала шквал волнений. Все зашептались и загудели. Брат громко ударил по столу, заставляя всех замолчать. – Приказы начальства… – …Не обсуждаются! – Продолжили все солдаты, находящиеся в просторной палатке, которая вдруг стала ужасно маленькой. Я удивлённо заозирался по сторонам. Не хилую всё-таки брат здесь дисциплину устроил. – А теперь отбой всем кроме караульных. Через пятнадцать минут приду посты проверять. Разойтись! Все лениво стали разбредаться по своим палаткам, медленным ручьём вытекая из узкого прохода палатки, толкая и задевая друг друга. В месте, где проходило собрание, остался только я. Задержавшись у выхода, я кивнул Сене, удивлённо смотревшему на меня, и подошёл к брату. – Федь, что происходит? Мне-то ты можешь сказать. Я сел напротив брата. Он выглядел устало. Это, наверное, ужасно тяжело командовать таким количеством людей. Мужчина закурил и, глубоко затянувшись, большим пальцем потёр заслезившиеся от дыма глаза. – А что ты не понял? Наступаем мы, Мишка. Все наступают, вот и мы должны. Не понравилось нашим чинам, что партизанский отряд уничтожили. Слово-то, какое холодное. Перерезали их как скот, а они толком даже отпора дать не смогли. За себя обидно, за людей невинных, за Родину. Гнать их нужно, врагов, с земли нашей. А кому если не нам. У нас вон, под боком целый штаб, а мы напасть не можем. Ни оружия, ни людей. А они, думаешь, понимают это? Напридумывали там себе планов и чётко следуют инструкциям, совершенно не учитывая многих факторов. А они для некоторых людей смертельны. Фёдор приподнялся и вытащил из ящика под столом прозрачную бутылку с красной жидкостью. Достав оттуда же две кружки, он разлил настойку, и сразу же выпил свою. Я продолжал молча сидеть, даже не притронувшись к алкоголю. Брат тут же налил себе снова, но не стал пить, глубоко затягиваясь. Сигарета сама истлела, поэтому брат, докурив её, потушил окурок в пепельнице. – Ты пей. – Он пододвинул мне металлическую неровную кружку. Я только приложил к губам. Отчего-то пить совершенно не хотелось. – Может быть, это твой последний глоток. При этих словах Фёдор горько поморщился, словно снова выпил клюквенной настойки. А я вспомнил про его погибшего настоящего брата. На душе как-то потяжелело, и я сделал глоток нагретого в ладонях алкоголя. Горло обожгло спиртом, отчего я начал кашлять. Фёдор понимающе постучал по спине. Я совершено забыл о том, что чужой в этом мире. У меня чужая внешность, имя, брат, друзья. Всё это не моё. У меня такого никогда не было и не будет. Каждый вечер я засыпаю в страхе очутиться в своём мире, и каждое утро просыпаюсь с чувством облегчения, что этого не произошло. А тут ещё Сеня. Такой милый, красивый, манящий. Он сводит меня с ума. Как только вижу его, хочется зацеловать, повалить на мягкую траву и глубоко вогнать член, чувствуя приятное чувство сопротивления внутри, а потом кончить вместе с ним. Даже думая об этом в штанах становится тесно. Благо они намного свободнее, чем те, что я носил в своём мире. – …праздник. Решено, нам нужен праздник. Нужно же солдатам куда-то энергию выпускать. – Что? – я уставился на брата, совершенно не понимая о чём он говорит. – Я что, только что сам с собой разговаривал? Напиться нам всем нужно, говорю. У меня как раз два ящика настойки “завалялось”. Полтора мы выпьем, а половину второго ящика оставим на празднование победы, либо поминки. Это уж как Бог решит. Завтра всем сообщу. А ты чеши спать. Засиделись мы с тобой, а подъём в шесть утра никто не отменял. – Федь, – уже на выходе позвал я брата, – Тебя там караульные ждут. – Я пошире отодвинул край палатки, показывая замёрзшего парня. Я шел по узкой тропинке под тихую брань брата на самого себя, и зябко ёжась от пронизывающего ветра, смотрел на ясное ночное небо. Всё-таки ночи в августе холодные.

***

Неделя пролетела незаметно. Постоянные изнуряющие тренировки, многочасовые лекции, таскание ящиков с вооружением – от всего этого хотелось выть. Казалось, мы должны за неделю выполнить годовой план. Единственное, что приободряло всех – это ожидание пьянки. О чём любил постоянно напоминал Фёдор. – Быстрее девочки. Не успеете – будете вместо гулянья таскать ящики. Ну куда ты её? Склад в другой стороне. Васька! А ну не халтурить! Перекур не для тебя изобрели, бездельник. Мишка, ты то что как неживой ходишь? Пошевеливайся, эта бочка сама себя не утащит. Ох, жаль у меня кнута нет. Вы бы здесь как пчёлки трудились. Все бегали, кричали, торопились. Таскали круглое, катали квадратное. Весь этот шум, гам и неразбериха закончились так же быстро, как и начались. В последний день Фёдор собрал нас у своей палатки и, открыв бутылку, начал пить с горла. Нисколько не поморщившись, он ударил себя в грудь кулаком и закричал “Ура!”, после чего праздник начался. Все пили, танцевали и смеялись. Приглашены были и медсёстры, но не было никаких пьяных приставаний и драк, к которым я привык в наших ночных клубах. Всё по-цивильному. Я смотрел на парочку напротив и давился от зависти. Было видно, что они не первый день друг друга знают, отчего эта картина выглядела ещё милее и душещипательней. Но сколько не искал, я никак не мог найти Сеню. Видимо не нравятся ему подобные мероприятия. Боль разлилась по сердцу, встав комом в горле. “Ну почему я не встретил его в нашем мире. Уже давно женился бы и не морочил себе голову”. Перед глазами встал образ моего уже бывшего мужа. Стало противно сначала от его лица, а потом от самого себя. “Ну и мразь же я. Мы же с ним в браке три года прожили, но я ни разу за всю жизнь не почувствовал к нему даже малейшей нежности Редкий поцелуй и жёсткий секс с удовольствием на одного. На большее он никогда не рассчитывал. Неудивительно, что он меня предал. Может если бы у нас были дети, то всё сложилось иначе...” Я сидел у костра и совершенно не заметил, как праздник кончился и все стали разбредаться по спальным местам. Вот только мне совершенно не хотелось ворачиваться в холодную палатку, и спать на озябшей от ночных морозов земле. – Ты решил провести здесь всю ночь? Я вздрогнул, когда Сеня подошёл со спины и присел рядом. Свет от костра смешно играл на его лице, и я невольно засмотрелся на парня. Он не выдержал и отвёл взгляд. – У меня что-то на лице? – Он вновь посмотрел мне в глаза, только уже с вызовом. – Да, чёрное пятнышко, вот здесь. – Я коснулся его щеки, будто вытирая выдуманное пятно. Когда ласка непозволительно долго затянулась, я сразу же убрал руку, улыбнувшись. – Теперь чисто. – Спасибо. Парень, смутившись, отвернулся к костру, внимательно смотря на него. Алкоголь бил по вискам и ощущение невесомости растекалось по телу, даря чувство вседозволенности. Я совершенно не заметил, как перешёл все границы, подминая под себя хрупкое тело и находя столь желанные и запретные губы. Холодная земля под ладонями, на которые я опирался, чтобы окончательно не придавить парня своим весом, немного отрезвляла сознание. Было ощущение, что что-то не так. Подсознание кричало о неправильности ситуации. Сеня не реагировал. Я воспринял его заминку иначе и просунул язык меж его губ, одновременно засунув руку под длинную рубаху, оглаживая его бок и плоский живот. До моего отравленного алкоголем мозга, не сразу дошло, что меня скинули на землю, пнув в живот. Скула саднила, и я приложил к ней холодную грязную ладонь. – Ублюдок! Не подходи ко мне больше! Я сжался на земле, принимая позу эмбриона и стараясь зажать руками сердце. Почему же так больно?