И пусть боги не вмешиваются

Коготь смерти пришел в деревню. Огромный и страшный, с острыми лезвиями на лапах и с зубастой пастью, изрыгающей пламя. Он явился среди ночи, прошелся по улочкам, заглянул в каждый дом. Ударами когтистых лап он отсекал головы, выкрикивающие проклятья, вырывал руки, сжимающие оружие. Жарким пламенем уничтожал жилища и посевы. Оставил за собой изувеченные тела и полыхающие руины. – Да ничего с ним не случится! Этот ублюдок крепкий, как все они. – Черта с два! Сейчас он валяется с отбитой головой, а завтра найдут его труп… И плакали твои крышечки, Дрю! Плакали наши крышечки! Чужие голоса прорывались сквозь плотную пелену, сотканную из тошноты и боли, эхом отдавались в раскалывающейся голове. Смешивались со снами и видениями, в которых он видел, как… …коготь шагает сквозь дым и пламя по ковру из человеческих останков. С достоинством, неторопливо. Всматривается в тени. Ищет любого, кто мог выжить, ищет всех, кто посмел встать на его пути. И с каждым шагом меняется, словно плавится в огне. – Сколько за него предлагали? Пятьдесят? За покойника тебе столько не заплатят. – Он сраный легионер! Мои люди имеют право навалять этому щенку! Но я тебе слово даю: если узнаю, кто это… – То что? Твои люди не видят границ! А он всего лишь мальчик, и даже если… – Какой он, нахер, мальчик?! Твою мать, да я в его возрасте… Его тело вытягивается, тяжелеет. Передние лапы становятся короче, и когти тают, исчезают на глазах. Превращаются в мощные раздвоенные копыта, земля содрогается под их поступью. Грубая шкура, забрызганная чужой кровью, отливает золотом в отблесках пожарища. – Думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, я ничего не понимаю?.. Я вижу, как ты смотришь на него, знаю, о чем ты думаешь. Но это, черт возьми, полное дерьмо! Они даже не похожи! – Я не понимаю, о чем ты… – Все ты понимаешь. И ты совсем спятила, если считаешь… Дьявол! Стой! Стой, я же не хотел… Ну чего? Чего ты от меня хочешь?! Огненная стена расступается. Из нее, отфыркиваясь и встряхивая рогатой головой, медленно выходит гигантский бык, закрывающий собой небо. Из его ноздрей вырывается черный дым. На рога нанизаны человеческие головы, в их остекленевших глазах бушует пламя. – Убери его отсюда. Ему не место здесь, я не… Дрю, убери его нахер отсюда. Сколько бы тебе ни предложили – соглашайся. – Черт! Ты же знаешь, что это может быть наш единственный шанс! – Я знаю. А ты знаешь, что этому… легионеру не место среди нас. – Тише… – сухая теплая рука убирает пряди, прилипшие к вспотевшему лбу, касается кожи. – Тише, это всего лишь сон.

***

Могло быть хуже. Наверняка могло быть хуже. По крайней мере, в этом убеждал Дерил, и Реджи верил ему. Он и сам, едва пришел в себя, понял, что отделался сравнительно легко, ведь мог вообще не очнуться. Его могли убить, утопить в баке с вонючей едкой жижей, словно бракованного щенка. А то и страшнее – покалечить или навсегда превратить в пускающего слюни идиота. Слова о слюнявом идиоте тоже принадлежали Дерилу, который сознался, что толком не смыслит в медицине, однако знает: если человека сильно бить по голове, он в итоге станет либо мертвецом, либо дебилом. Кое-кому повезло: пара дней в лазарете с тяжелым сотрясением мозга – и никаких серьезных последствий. «Это же круто, чувак», – доверительно сообщил Дерил, и Реджи буквально встряхнуло от острого желания раскроить ему череп первым, что подвернется под руку. – А еще я слышал, что можно ослепнуть. Ты же нормально видишь, да? Сколько пальцев я показываю? Реджи несколько секунд смотрел на выставленный средний палец, затем закрыл глаза. И все-таки могло быть хуже. Два дня в лазарете и травма головы, от которой, как все думали, он вряд ли оправится, – не самая высокая цена за длинный язык и слабоволие. И грязь, от которой он теперь уже не отмоется, – не самая суровая расплата за то, что он осмелился выжить и позволил взять себя в плен. Не самая суровая, но расплата. Он просто заплатил за то, что оказался труслив, глуп и слаб. Что оказался недостоин носить гордое звание легионера. И теперь уже поздно бежать, поздно что-то кому-то доказывать, заявлять и пытаться исправить. Исправить нельзя ничего. Изменить – только если судьба наконец-то смилостивится над ним. И пожалуй, впервые в жизни Реджи, наплевав на гордость, принципы и умирающее в агонии чувство собственного достоинства, был готов молить ее о сострадании. Наверняка могло быть хуже. В этом его окончательно убедил Дерил, заодно предупредив, что длинный язык следует держать за зубами. – Неделю, чувак, – пообещал он, пока Реджи, мучимый непривычно слабой ломкой, из последних сил пытался растянуть ремни, которыми его пристегнули к кровати. – Придурок в рыло схлопочет, и только. А тебе тут неделю еще продержаться. Меньше даже, я слышал. Так что ты хорошенько подумай, прежде чем на кого-то стучать. Реджи не хотел думать, его этому не учили. Его учили сражаться. А еще – подчиняться приказам старших по званию, с почтением относиться к старшим по статусу, говорить, когда спрашивают, и не вспоминать о прошлом. Время и Легион Цезаря оказались хорошими учителями, и он прекрасно усвоил каждый урок. По крайней мере, еще недавно был в этом уверен. Пока он валялся на воняющей рвотой и застарелой мочой койке, не имея возможности даже сменить положение затекшего тела, к нему приходила Тара. Не раз и не два. Она задавала вопросы, говорила, что Дрю в бешенстве. Дрю хочет знать, кто осмелился нарушить распоряжение и едва не пришиб пленника, на которого, черт подери, возлагается столько надежд! Реджи думать не учили, да и голова болела так сильно, что каждая мысль клинком пронзала мозг. Но Дерил сказал: осталась неделя. Даже меньше. И что бы это ни значило, оно определенно имело смысл, поэтому он никого не видел и ничего не помнит. – Ненавижу вас, – шепотом признавался Реджи, когда Тара оставляла его в покое и ободранный деревянный потолок опять заслоняло усыпанное юношескими прыщами лицо. – Как же я вас всех ненавижу. – Знаю. Знаю, чувак, – Дерил нисколько не обижался, крутясь рядом. – Они тебя тоже ненавидят. Ненавидят… а еще боятся. Да, чувак, боятся. А ты как думал? Помнят, кто ты и откуда, такое хрен забудешь. И даже я, признаюсь, тоже тебя немножко побаиваюсь. Чуть-чуть совсем, но что есть, то есть. Его сняли с иглы. Именно так сказала Тара, добавив, что «Дрю нужен чистый легионер». Поэтому больше никакого морфина, вместо него – вода и детоксин. Эта новость стала еще одним потрясением. Пожалуй, даже более сильным, чем обрушившаяся на Реджи реальность, которую он очищенным от дурмана рассудком не мог принять без содрогания. – Надо несколько дней потерпеть, потом отпустит, – заверял Дерил. – Поверь, чувак, я знаю, со мной такое дерьмо уже случалось. Реджи от него устал. Устал и от Тары, которая каким-то образом не подпускала к нему Дрю. Все расспросы она взяла на себя, и Реджи не знал, что сделать, что сказать, чтобы эта женщина наконец ушла и больше не возвращалась. – Дрю хочет знать… – Ничего не помню. – Ложь, – в очередной раз ровно констатировала Тара. – Я всегда вижу, когда мне лгут. Ты помнишь лица? Можешь назвать имена? – Нет, – Реджи качал головой, ощущая под ней влажную от пота подушку. – Было темно, ничего я не видел, никого… – Снова ложь. Зачем ты лжешь? Разве твои родители не говорили тебе, что лгать… Она вдруг замолчала, отстранилась, и Реджи забеспокоился. – У тебя есть родители? Близкие родственники? Что-то изменилось в ее голосе, изменилось в лице. Она смотрела в недоумении, почти испуганно, и Реджи не понимал почему. Снова и снова качал головой. – Круглый сирота? Как это вышло? – Они погибли. Их убили. – Кто? – Легион Цезаря. Они были… – Реджи мучительно вспоминал нужное слово, желая объяснить, пока его не поняли неверно. – Это occisus. Распутники. Профлигаты. Разговаривали грубо, непочтительно, направляли оружие… Виноваты сами. – Как странно… А ты хотел бы увидеть их снова? Хотел бы увидеть свою семью? Откуда-то из вязкой трясины памяти всплыл полузабытый образ: небольшая деревушка, объятая огнем, черный дым, взмывающий к небу, горящий крест с кричащим человеком на нем. Мертвые лица, стеклянные глаза, большая тряпичная кукла, сгорающая на груде чадящих автомобильных покрышек… – Legio, – шепнул Реджи. – Что? Тара склонилась над ним. Ее волосы, выбившиеся из-под повязки, свисали вниз неаккуратными, рваными прядями. – Семья. И я сам… Это все legio, – повторил Реджи, глядя мимо нее, на голую пыльную лампочку. Он старался не вдыхать чужой запах, чтобы не затошнило снова. Вспоминал не раз слышанные слова, пытался собрать из них фразу. – Legio nomen mihi est¹, – наконец получилось у него. – Я просто хочу назад.

***

– Один… два… три… четыре… Голова гудела и кружилась. Мышцы казались вялыми, суставы ныли, при каждом жиме предательски сбивался сердечный ритм. Один удар в секунду. Полтора. Два. Сердце стучало слишком быстро, в ушах начинало шуметь. – …тридцать один… тридцать два… тридцать три… Нарастал голод. Аромат здоровенной ноги брамина, поджаривающейся на вертеле в полусотне футов, дразнил ноздри, заставлял пустой желудок бурчать. Двое суток без еды, на одной только воде. Воде и детоксине, который вывел из организма всю химическую дрянь, вернул здоровый аппетит и способность последовательно мыслить. – …пятьдесят… Три месяца. Этот срок не укладывался в голове… хотя он знал. Он знал, что время бежит, помнил дамбу и Боулдер-Сити, пытался считать дни и недели. Но только сейчас, когда выветрились остатки дурмана, пришло четкое понимание. Картина – полная, яркая, омерзительная – мазок за мазком проступала в сознании. Стремительно, доходчиво, во всех неприглядных подробностях. Он хотел их забыть, но не мог. Был готов отдать все на свете, лишь бы вернуться на три месяца назад и сделать то, что следовало: просто сдохнуть в проклятом Боулдер-Сити, как и положено побежденному. Время не желало никуда его возвращать. Оно неслось вперед и тащило в будущее каждого смертного. Сулило неизвестность только тем, кто находит в себе силы жить. – …восемьдесят три… восемьдесят четыре… Целых три месяца. Всемилостивые боги, как такое вообще могло произойти? Словно в ответ на болезненный вопрос, желудок сжался, скакнул к горлу. Дыхание перехватило, и Реджи закашлялся. Под кулаками скрипнул и оцарапал костяшки песок, ниточки вязкой слюны протянулись к земле. Он попытался кое-как утереться плечом, не решаясь подняться или хотя бы изменить положение тела. Рабский ошейник больно стукнул о ключицу. – В чем дело? Реджи взглянул на Дрю снизу вверх. Главарь «Гадюк» стоял в тени отвесной скалы и курил. Вонь табачного дыма ощущалась особенно остро, но даже сквозь нее прорывался божественный аромат жареного мяса. – Чего уставился? Продолжай. Подобное было знакомо. Как часть тренировок или изощренное наказание. Отжиматься до полного изнеможения, стирая в кровь кулаки, чувствуя, как пот льется градом, а мышцы готовы лопнуть от нагрузки, – через это проходил каждый из легионеров, и не раз. Но сейчас все было иначе, и Реджи ощущал, как его руки дрожат, пульс зашкаливает, а голова вот-вот взорвется от притока крови и мыслей, заставляющих мозг вскипать. Слишком много мыслей, и одна хуже другой. – Сто десять… сто одиннадцать… сто двенадцать… – считал Дрю, пока Реджи из последних сил пытался дотянуть хотя бы до двухсот, с ужасом осознавая, насколько сильно сдал. – Хватит, – услышал он, когда преодолел порог в сто пятьдесят, а с дрожащих губ готово было сорваться, что больше он не может. – Совсем дерьмово, любой торчок тебя обставит. Хотя, учитывая, какой ты сейчас дохлый… У тебя пять дней. За пять дней приведешь себя в форму. Явится этот хрен – выжмешь для него двести и даже не вспотеешь. А если нет… Он не договорил, да и не было нужды. Этих слов оказалось достаточно, чтобы понять: Дерил не солгал. Осталось меньше недели, и если он сможет, если он как-то протянет эти бесконечно долгие, унизительные пять дней, то… Что тогда? «А не похер?» – спрашивал себя Реджи и почти слышал собственный внутренний голос – хриплый и апатичный, пугающе чужой. Тут же исправлялся: «А не все ли равно?» Появился шанс выбраться отсюда живым. Реальный шанс. По-своему вовремя. По-своему – неуместно. Как раз тогда, когда его уже никто не ждал. Всего пять дней. Ничтожно малый срок по сравнению с тремя месяцами простоя, осложненного тяжелой зависимостью от химии. Разве можно что-то успеть за пять дней? Внутренний голос уверял: «Можно». Смутная надежда непонятно на что стала единственной опорой. Шаткой, ненадежной, но Реджи был рад и такой, ведь еще недавно не было ни опоры, ни надежд. Продержаться чертовых пять дней. Вернуть хотя бы часть прежней формы. Не глядя по сторонам, не слушая чужих разговоров, не думая ни о чем, кроме самого насущного. Заставлять себя есть и пить, выбираться почаще на свежий воздух. Тренированному телу нужен лишь толчок, и плевать на боли в мышцах, ноющие суставы и плечо, которое он потянул в попытках вернуть прежнюю гибкость. Если на все плевать, понял Реджи, то тогда все же можно… как-то можно существовать. Прожить еще один день. За ним второй. Третий… …и пятый, который неожиданно быстро подошел к завершению. Закончив тренировку и чувствуя, как холодный вечерний воздух приятно остужает тело, Реджи подхватил с земли свои лохмотья, развернулся к чернеющему входу в пещеру и застыл, увидев горящую в темноте красную точку. Тут же собрался, огляделся по сторонам и, подумав, что этим вечером его никто и пальцем не тронет, двинулся вперед. Нужно было обтереться, поужинать и попытаться уснуть. За пять дней выяснилось, что теперь ему не так-то просто засыпать без уколов. – Ты куда? Реджи проходил мимо Шона, старательно глядя в землю, когда тот его одернул. Вроде и путь не преграждал, но встал так, что спокойно мимо не пройдешь. Можно было бы протиснуться боком, однако подобный маневр вдруг представился настолько жалким и позорным, что Реджи остановился. Повернулся к рейдеру, чувствуя, как уставшие ноги прирастают к земле. – Куда идешь? – снова спросил тот. – Ужинать. – Жрать, значит, хочешь… – протянул Шон. – А это… глотнешь? Он махнул рукой, и только сейчас стало видно, что в ней зажата наполовину опустошенная бутылка. – Не пью. – Да брось… Один раз можно. Так сказать, на прощание. Ну? Будешь? И не ссы, я пока еще трезвый. Бутылка оказалась у Реджи под носом. – Пошел ты, – почти шепнул он, отворачиваясь. Шон усмехнулся: – Ну как хочешь. Может, тогда затянешься? Реджи с отвращением посмотрел на скуренную почти до основания сигарету, поднял взгляд на Шона, и тот фыркнул, покачал головой: – Ну конечно. Не пялься так, это же просто сигарета… Ладно, я уже понял, что тебе не в кайф. Хотя это дело привычки, приятель. В первый раз все давятся, кашляют, второй раз тоже… а потом втягиваешься и вдруг понимаешь, что уже жить не можешь без этого вонючего дерьма. С наркотой все не так, наркота тебя сразу вяжет… – Да что тебе надо? Чего ты еще от меня… Шон не дал договорить. – Слышал про этого типа из Нью-Рино? – спросил он. – Завтра по твою шкуру припрется. Я пробил его. Какая-то шишка – то ли казино, то ли бордель у него… Ты, приятель, молись своим божкам, чтоб это было казино. Бабла дохера, о Легионе вашем наслушался тут. Лапши ему столько навешали, что за тебя пятьдесят кусков готов отвалить. А знаешь, для чего Дрю эти бабки? Реджи промолчал. Ему было совершенно неинтересно, зачем Дрю пятьдесят тысяч. Он просто хотел, чтобы ублюдок, стоящий рядом и воняющий уже плавящимся фильтром сигареты, заткнулся и отпустил его на все четыре стороны. А еще лучше – чтобы мучительно сдох, но фантазии были бесконечно далеки от уродливой реальности. – Мы уходим на восток, – сказал Шон. – Туда, в горы. Республика подошла слишком близко, много наших полегло, надо сваливать. Того дерьма у Примма нам точно с рук не спустят. Дрю начал сборы, выдвигаемся на днях. В Биттер-Спрингс засели «Ханы», с ними вроде можно вести дела… Пятьдесят кусков – хороший задел для бизнеса, так Дрю говорит. В возникшей паузе Реджи услышал, как из недр рейдерского убежища доносится чей-то пьяный смех. – Дай пройти, – он попытался обогнуть Шона, но тот сделал шаг, выставил руки. – Да стой ты… Стой, не шарахайся. Погоди, – выбросил наконец проклятый окурок, хмыкнул, глянул куда-то мимо. – Я ж просто поговорить хотел. Веришь, нет? Закинулся по самые уши, водка поверх химии… все-таки брат родной погиб. Хотел поговорить, ведь никого там больше не было, все нажрались, как сукины дети, а ты вот… и… Ну охуенно поговорили, да? Хватил лишку? Да знаю, что хватил. А ты… ты, блядь, один в один как эти гребаные сигареты. Вроде и тошнит от тебя, и в горле колом стоишь… Глянешь так – дерьмо дерьмом, но вдруг чую, привык, что ли, к роже твоей легионерской. Может, потому, что это я тебя нашел?.. И всем, блядь, насрать. Завтра этот хер припрется, а меня никто и не спросит. И черт знает, как дальше-то. Без Рэя, без Леи… А чего это ты лыбишься? В отблесках догорающего костра бликнули кусочки металла, когда брови рейдера сошлись на переносице. Голос стал резким, злым: – Чего лыбишься, мразь? Реджи покачал головой. – Я просто думаю, – произнес негромко, – кто же из нас тут пидор. И мне кажется… Договорить он не успел, получив наотмашь по лицу. Не кулаком – Шон наверняка знал, что Дрю за такое по голове не погладит. Но одно из колец, которые он носил на пальцах, задело ноздрю. Реджи фыркнул, утерся, проверил, не пошла ли кровь. – Ты за языком-то следи, недоносок, – процедил Шон. – За пидора я тебе все зубы… – он вдруг осекся, мотнул головой, усмехнулся. – Да черта с два. Никакой я не пидор. Мне под кайфом вообще один хер, хоть дохлому койоту… Ты не поверишь, но как-то раз я… Тьфу, нет. Та история еще дерьмовее, лучше даже не вспоминать. Но ты все равно за языком следи. Заруби на носу, что тут тебе такое с рук еще сойдет, а там, в Рино… Ты там держи ухо востро, мы ребята простые, а эти… они как крысы… Могут просто цапнуть исподтишка, а могут разом яйца отхватить, и пикнуть не успеешь. Он снова замолчал, а Реджи, оглянувшись, заметил двух женщин, курящих неподалеку, у почти догоревшего костра. Шон тоже их увидел, махнул рукой. – Короче, все, – подытожил он. – Жри иди, отсыпайся, ведь завтра… А, к черту. Вали. И это… тряпки-то свои напяль. Ведь не жарко. Чувствуя, как взгляд рейдера царапает уже остывшую спину, Реджи с облегчением выдохнул и поплелся внутрь. Ненависть и стыд, выжигающие изнутри, разбавлялись отчаянным желанием проверить, насколько умен и рассудителен Дрю. Как он поступит, если накануне сделки обнаружит одного из своих людей с кашей из мяса и костей вместо утыканного пирсингом лица? Наверное, лучше все же не проверять. Утром следующего дня Реджи наблюдал за тремя наемниками, отгружающими из тюков на спине упитанного брамина какие-то увесистые мешки. Краем глаза поглядывал в сторону Дрю, который, отойдя подальше, беседовал с уродливым гулем в щегольском светлом костюме и широкополой ковбойской шляпе. Они о чем-то спорили, но Реджи знал, что дело сделано. Не меньше получаса его рассматривали, задавали вопросы. Перед тем – накормили, а Сара сделала пару уколов, чтобы окончательно затянулись все ссадины, рассосались синяки. Товар должен быть в приглядном состоянии, и Реджи, наверное в тысячный раз за последнее время, подумал о рабах Легиона – о том, что считал привычным и правильным большую часть своей сознательной жизни. – Сорок – и по рукам, – донеслось до него. Интересно, из-за чего снизили цену? А впрочем, какая уже разница. Сделка заключена, Дрю кивнул своим и направился прочь, не удостоив Реджи даже мимолетным взглядом. Гуль же, помимо нескольких пачек долларов НКР, отсыпал местным приличную сумму за партию химии и кое-какие продукты. Его охранники присматривались к стволам, набивали сумки боеприпасами. Время приближалось к обеду, когда караван, состоящий из гуля в шляпе, трех наемников, вооруженного проводника, женщины средних лет и пленного легионера, двинулся прочь из ущелья. Оставляя позади лагерь рейдеров, Реджи лишь за постом часовых осознал одну вещь, и отчего-то она подействовала на него крайне удручающе. Из всех «гадюк» один Шон, этот вечно обдолбанный урод, попрощался с ним накануне. Больше никто, даже Тара, не сказал ему перед уходом и пары слов.