И пусть боги не вмешиваются

– Это же бессмысленно. Сделав несколько шагов по комнате, Реджи остановился возле зеркала. Присмотрелся. Крошечный прыщик на подбородке, замеченный еще утром, к вечеру вроде как увеличился. Он зудел и побаливал, если надавить. Его так и тянуло сковырнуть, но было как-то неловко делать это при Дюпоне. – Какая-то глупость. Я же не центурион, не декан… Даже не воин, – он натолкнулся на свое отражение в зеркале и едва заметно поморщился. – Я никто. Республике не будет от меня никакого проку. Никто. Выдержать собственный взгляд, устремленный с залапанной зеркальной поверхности, оказалось совсем не просто. Сложнее, чем те, откровенно враждебные, из зрительного зала. Реджи не беспокоился из-за враждебности, ведь Дюпон и вооруженная охрана гарантировали безопасность. Куда сильнее его волновало, что представители НКР пытаются достичь какого-то соглашения с владельцем бойцовского клуба. К счастью, тот не шел на попятную, и Реджи раз за разом уговаривал себя, что причин для тревоги нет. – Идут на принцип, – пояснил Дюпон и шевельнулся, отчего табурет под ним протяжно скрипнул. – Предложили сделку, но я отказался. – Что за сделка? – на этот раз Реджи поймал взгляд Дюпона, и тот хмыкнул: – Неважно. Я же отказался. Я говорил, что ты будешь в безопасности. Я держу свое слово. Если придут еще раз, придется переговорить с… Чем ты там занят? – Ничем, – бросил Реджи, продолжая рассматривать и трогать кончиком пальца выпуклый бугорок. – А сколько раз уже приходили? Дюпон некоторое время молчал, прежде чем неохотно ответить: – Четыре. В последний раз Алана с парнями просто выставили их вон. Я сказал, что сделок не будет, и, пока Нью-Рино независим, мне плевать на конфликты Республики и Легиона Цезаря. Он говорил бодро, однако выглядел озабоченным. У гуля отсутствовали брови, которые можно нахмурить. Почти не оставалось кожи, которая могла бы выдать эмоции морщинами. Но что-то определенно было не так. – В чем же тогда дело? – спросил Реджи. – Какие-то проблемы? – Я бы не назвал это проблемами, но есть кое-что… В общем-то, дело обычное. Тебе о чем-нибудь говорит слово «якудза»? Подперев спиной стену, Реджи скрестил руки на груди и покачал головой. Это слово он слышал впервые, и оно казалось смешным, каким-то неказистым, плохо ложилось на язык. – Это почти как здешние Семьи, – сообщил Дюпон. – Только проще, старше и… немного злее. Они контролируют окрестные территории, которые не успела захватить НКР, в Рино их почти не видно. Хотя некоторые местные боссы несколько лет назад пошли с ними на контакт. Знаешь, деньги, товары, услуги… Я обычно не вникаю в эти дела. У них свой бизнес, у меня – свой. Но подвернись возможность наладить связи, я бы постарался ею воспользоваться. – Это… захватывающе. Дюпон усмехнулся: – Не язви, лучше внимательно меня послушай. Реджи кивнул. Он не привык лгать и притворяться, но делать это оказалось не так сложно, как думалось вначале. Нужно следить за языком и выполнять все требования. Стараться изо всех сил, чтобы к нему прониклись доверием и ослабили контроль. Сейчас от него ждут внимания и интереса – значит, нужно изобразить внимание и интерес. – В первый раз я вежливо отказал, – вновь раздался дребезжащий голос. – Предлагали не самые плохие деньги, но, когда я сообщил, сколько выложил за тебя в Мохаве, этим ребятам нечем было крыть. – Очень здорово, – Реджи фыркнул. – Им-то я зачем? – Подожди, – гуль махнул рукой. – Мы до этого еще дойдем. В общем, я отказался. Но на днях эта дамочка явилась снова. Аккурат после боя, и на этот раз я более внимательно выслушал ее предложение. Подумал… Подумал знаешь о чем? О твоих же интересах. Подумал о тебе, сынок. Надеюсь, ты это оценишь. Реджи, поймав себя на том, что снова теребит несчастный прыщик, замер, опустил руку. Сказанное прозвучало настолько невнятно и подозрительно, что невозможно было не встревожиться. – Ты о чем-то с ней договорился, – понял он. – О чем? – Помнишь, я обещал, что найду чем скрасить твой досуг? Вот я и нашел, – Дюпон натянуто улыбнулся, отчего его лицо привлекательнее не стало. – Ты здоровый семнадцатилетний юноша, и, помимо журналов и сладостей, у тебя наверняка есть другие желания и потребности. Естественные, личные, заложенные самой природой. Будет подло, даже жестоко с моей стороны мешать тебе их реализовать. Да и здоровью твоему это на пользу не пойдет. И поэтому я сказал ей, что побеседую с тобой. Как ты решишь, так и поступим. – Стой. Нет, постой… О чем мы сейчас вообще говорим? – О том, что ты звезда, сынок. Еще и трех месяцев не прошло, а ты уже прославился на весь город. А за знаменитостями всегда следует толпа восторженных поклонников и трепетных фанаток. Спроси вон… да у того же Дюка. За ним когда-то девчонки так и бегали! Реджи моргнул. Наморщил лоб, пытаясь сообразить, что к чему, вспомнить, кто такие фанатки и чем они отличаются от фанатиков. Звучало очень похоже, но к лицу Дюпона приклеилась улыбка, и, скорее всего, за этим словом на самом деле не кроется ничего плохого, ничего опасного. Даже, возможно, наоборот. – Но с тобой у нас все иначе, – продолжал Дюпон, – и разве это правильно? Разве это справедливо? Я поразмыслил и понял, что нет. Ты выглядишь старше своих лет, отлично сложен и великолепно смотришься на арене. Совсем не похож на жилистых, нескладных подростков пустошей. В любой другой ситуации мне и не пришлось бы выступать посредником, но раз мы имеем то, что имеем… – Да что за вздор?! – выпалил Реджи, до которого наконец начало доходить, к чему клонит говорливый гуль. – Ты хотел, чтобы я дрался, – и я дерусь, но у нас не было уговора… Дюпон поднял ладонь. Негромко напомнил: – У нас вообще не было никаких уговоров. В основе наших с тобой взаимоотношений лежат несколько иные принципы. Но я не стану на тебя давить, – покачал головой. – Нет, приятель, не стану. Я просто хотел сделать лучше для тебя, но, как я понимаю, слухи не врут. Реджи насторожился: – Что еще за слухи? – О неких специфических порядках в Легионе Цезаря, – охотно пояснил Дюпон. – Мне не раз говорили, что там у вас не только преданность и дисциплина, но и… особые внеуставные отношения. И я, будучи человеком свободных взглядов, никого не возьмусь осуждать. Хотя, глядя на тебя, сынок, никогда бы такого не подумал. – О чем ты… Черт, да не в этом дело! Просто… не было у меня возможностей. Не было, понятно? А вот это… Это все чушь, – Реджи понизил голос, едва Дюпон предостерегающе качнул головой. – Полная чушь. Глупые сплетни. – Неужели? А ведь кого ни спроси… – Вранье. За такие вещи полагается смертная казнь. Они против природы, против человеческого естества. Нам говорили, что союз, не способный принести плоды… Перехватив скучающий взгляд Дюпона, Реджи замолчал и погрузился в раздумья. Фанатка. Звучало по-прежнему странно, но общую суть он уловил и также понял, что, кажется, в этом городе фанатки – нечто в порядке вещей. Дело привычное и… доступное? – Но я все понял. Нет так нет, – Дюпон поднялся и, подхватив шляпу, развернулся в сторону выхода. – Ты потом, конечно, еще не раз пожалеешь об упущенных шансах. А я – о нереализованных возможностях и контактах, которые мне так и не удалось установить. Да и леди, между нами говоря, молода и весьма недурна собой. При нужных мне связях и при деньгах, с которыми готова расстаться. Но раз тебя это не интересует… – Нет-нет, подожди, – Реджи встрепенулся, едва Дюпон сделал несколько шагов в направлении двери. – Готова расстаться?.. Она что, в самом деле тебе платит? Дюпон наморщился, отчего щель, чернеющая на месте носа, почти закрылась. Реджи вздохнул: – Сколько? – Предлагала пятьсот. Я назвал тысячу. В итоге сторговались на восьмистах. Восемьсот долларов и гарантии того, что ты останешься живым и невредимым. Несколько секунд висела тишина. Реджи, закусив губу, смотрел на Дюпона пристально и задумчиво. – Сотня твоя, – вдруг сказал тот. – Если согласишься, сотню отдам тебе. Сможешь пройтись по лавкам, присмотреть себе что-нибудь… Вдруг захочешь купить что-то вкусное или пачку новых журналов? Это будут твои личные средства, распоряжайся ими как вздумается. Минуту назад Реджи еще сомневался, однако эти слова окончательно все расставили по своим местам. Ему предлагают не только то, что – как там сказал Дюпон? – заложено самой природой, но и практически полноценный выходной. Да и второго такого шанса в его обстоятельствах может и не быть. Ведь если в будущем что-то пойдет не так, обидно иметь за плечами упущенные возможности. Обидно и нечестно. Реджи шумно выдохнул: – Ну допустим. – Отлично! – обрадовался Дюпон. – Я знал, что с тобой можно договориться. И не переживай, – остановившись в дверях, он кивнул, – опыт – дело наживное. Нужно только начать, дальше уже природа возьмет свое.

***

Женщина не может быть воином – так заведено испокон веков. Женское тело слабое, кожа тонкая, а хрупкие кости ломаются одним сокрушительным ударом. Женщина не может сражаться. Ее предназначение – рожать детей, следить за хозяйством и удовлетворять потребности мужчин. Она не должна отдавать приказы, ее доля – быть покорной и слушать указания тех, кто умнее и сильнее, чем она. «Просто смешно, – размышлял Реджи, – что в НКР набирают на службу женщин». Еще смешнее то, что у них есть возможность сделать карьеру, отдавать распоряжения остальным. Впрочем, с точки зрения Легиона Цезаря, вся армия НКР – посмешище. Состоит из какого-то сброда, трусливых неопытных сопляков и женщин, причем даже с офицерскими званиями. Здесь, на западе, все неправильно, все не так, как в той, привычной жизни, которую Реджи вспоминал с тоской и чувством горячего стыда за собственные проступки. Но за это ему стыдно не будет. Ведь, в конце концов, именно так распорядилась природа: женщина дает – мужчина берет. Даже если кому-то кажется, что все наоборот, если кто-то думает, что хозяином положения является она, а не он… Хитоми так и считала. Реджи был в этом уверен, но сам смотрел на происходящее под совершенно иным углом. Потребовалось чуть больше суток, чтобы окончательно убедить себя в том, что вся эта ситуация ему на руку. Да и другие части тела в проигрыше не останутся. Ведь ему уже семнадцать! И Дюпон, черт возьми, абсолютно прав: тело – молодое, здоровое – требует чего-то большего, чем журналы с похабными картинками, щедро подаренные Арчером. Утвердиться в качестве мужчины, доказать Дюпону лживость мерзких слухов, похоронить под новыми впечатлениями тошнотворные воспоминания. Лучше уж так, чем с рабынями, к которым после увиденного в лагере «Гадюк» Реджи вряд ли смог бы заставить себя прикоснуться. Однако все равно оставалось много вопросов, и Реджи, следуя совету Дюпона, обратился с ними к своим охранникам. Дюк несколько лет назад сам выступал на ринге и наверняка мог пролить свет на местные обычаи, связанные с фанатками. Арчера все это и вовсе откровенно забавляло. – В семнадцать лет, – доверительно поведал Арчер, – я бабкиными стараниями был жирный, что раскормленный брамин. Выпусти меня на ринг – зрители животы надорвали бы от хохота. И уж явно не нашлось бы ни одной дамочки, кто положил бы на меня глаз. Я с бабой-то впервые в постель залез за неделю до того, как мне двадцать стукнуло, представляешь? Так что не будь болваном, лови момент, приятель. Пользуйся тем, чем тебя наградила природа. Дюк, с ностальгическими нотками в голосе, подтвердил: да, обычное дело. Будь все немного иначе, кое-кто смог бы хоть каждый вечер выбирать себе новую девку из толпы. Ну а так… Все складывается отнюдь не плохо. «Главное, не начать заикаться» – оставалось единственным, что по-настоящему тревожило. Отвратительный дефект, мучивший Реджи в детстве, снова заявил о себе через годы, особенно ярко проявляясь в минуты волнения. Дело, конечно, может быть в химии, о которой до сих пор неизвестно Дюпону. В травмах, полученных во время битвы и после. Или же повлияло нечто другое – то, чему не находилось определения, но что здорово ударило по способности оставаться спокойным и хранить самообладание в любой ситуации. Реджи порой нервничал сильнее, чем следовало, и тогда вместо четких, понятных слов изо рта вырывался поток повторяющихся нечленораздельных звуков. Но с Хитоми такого не случилось. Возможно, потому, что она была всего лишь женщиной. Или из-за того, что она оказалась по-настоящему красивой… Уж точно куда красивее изможденных, закутанных в грязные лохмотья рабынь. Молодая, невысокая – чуть ниже Реджи. С прекрасной фигурой и тонко очерченным, словно вылепленным скульптором, лицом. В удивительных, широко посаженных глазах застыл неподдельный восторг – как думалось, типичный для фанаток. И, глядя в них, Реджи едва слушал, что ему говорят, однако каким-то чудом умудрялся отвечать. Внятно, без запинок, не заикаясь. Описывал, что чувствует, когда дерется на ринге, какие эмоции обуревают при победе. И да – все рассказы Дюпона о Легионе Цезаря, скорее всего, являются правдой. Скорее всего. А вот автограф он дать не может. Он даже не знает, что такое автограф, и ему совершенно неинтересно это знать. Намного интереснее происходящее здесь и сейчас. Плавный и какой-то очень логичный переход от бестолковой беседы к тому, что едва заметная нервная дрожь отступает, а напряжение растворяется под напором новых и, надо признать, весьма приятных ощущений. Ладони, скользящие по его телу, короткие ногти, тонкие пальцы, ощупывающие мышцы плеч, груди, пресса. Немного щекотно, отчасти неловко – природа притихла и не предлагает обещанных Дюпоном подсказок. И не станет предлагать, предпочитая подсказкам молчаливое действие – кожа к коже, губы к губам. Тепло, запах, кровь, приливающая к лицу и ушам. Хитоми сделала то, чего Реджи не ждал: вначале осторожно тронула губами его скулу, затем уголка рта, а после решительно поцеловала, и ее рука оказалась там, где он привык ощущать лишь собственные прикосновения. – Потрясающе, – выдохнула она, легко сжимая возбужденный член. – Мне же просто никто не поверит… Дыхание перехватило, внизу живота жарко покалывало. Голова шла кругом, и с этого момента Реджи перестал искать в себе некий «голос природы», позволил природе действовать за него. Кожа к коже. Губы к губам. Его руки под чужой одеждой сжимали небольшую упругую грудь, опускались ниже, к уже расстегнутой молнии вроде бы не женских – хотя какая разница?.. – брюк. И уже безумно хотелось войти туда, где тесно и горячо. Хотелось двигаться, ловя единый, обоих устраивающий ритм. Ласкать ее тело, слушать дыхание, касаться языком шеи, ключиц, сосков, вдыхать запах, чувствовать вкус… И оставить ее себе. Насовсем. Невероятно красивую, фантастически сексуальную. Наверное, самую привлекательную женщину из всех, которых он видел за свою недолгую жизнь. Но это невозможно, и дело даже не в том, что она выступила с инициативой. И не в чертовом ошейнике. Просто, когда Легион пересечет Мохаве, двинется дальше и вторгнется в конце концов в Нью-Рино, таким, как Хитоми, будет уготована иная участь. Женщина, считающая себя вправе распоряжаться мужчиной, вряд ли станет покорной рабыней и верной женой легионера. Значит, ее ждет смерть. Даже несмотря на то, что сейчас она взирает на него с восторгом и видит в нем… не легионера, нет. Она просто не знает, кто такие легионеры, и рассказы Дюпона, может, и являются правдой… А может, и не совсем. Об этом Реджи думал с некоторым сожалением после их первой встречи. И во время второй. И даже пару недель спустя, когда вместе с Хитоми пришла еще одна фанатка. Внешне очень похожая, лишь немного уступающая по красоте. Вскоре, помимо стопки свежих журналов и спрятанных от охраны сладостей, в тумбочке у кровати хранилось также несколько кусков резаной бумаги. Они выглядели как мусор, динарии и ауреи были куда солиднее. Но Реджи берег эти бумажки, предполагая, что когда-нибудь в будущем они могут ему пригодиться. Рассчитывал, что к тому моменту их станет намного больше.