И пусть боги не вмешиваются

Теплые, чуть влажные ладони скользили по спине, разглаживая кожу, помогая расслабиться мышцам. Худые пальцы то с неожиданной силой сжимались, то легко, почти невесомо, пробегали вдоль позвоночника, касаясь отдельных точек, надавливая, отчего Питер удовлетворенно жмурился, уткнувшись лицом в матрас. Он лежал на животе, вдыхая аромат свежего постельного белья. Уставший, но чертовски довольный жизнью в настоящий ее момент. Однако, когда чужая рука опустилась ниже, прошлась вдоль поясницы и коснулась разукрашенного шрамами бока, Питер порывисто вдохнул, напрягся. – Прости. Здесь не трогать? – Нет, ничего… ничего. Продолжай. Пальцы замерли, словно в нерешительности, затем раздался вздох: – Лучше не буду. Перевернись. Питеру не хотелось двигаться. Ему даже говорить не хотелось. Просто лежать, расслабившись, наслаждаясь тишиной, покоем и деликатным массажем. Но Шарлотта требовательно потянула за плечо, и он повернулся. Перехватил тонкое запястье, едва она подняла руку, чтобы коснуться его груди: – Спасибо. Он улыбнулся, и Шарлотта улыбнулась в ответ. Сейчас, отмытая от слоя зловонной грязи и одетая в клетчатую мужскую рубашку поверх обнаженного тела, она уже не смотрелась отталкивающе. Даже наоборот – Питер начинал считать ее милой, несмотря на тусклые волосы, запавшие щеки и синяки под глазами. В полумраке таких деталей было не разглядеть. Да и с возрастом он при их первой встрече слегка промахнулся: Шарлотте оказалось двадцать восемь. Когда Питер об этом узнал, он едва успел прикусить язык, чтобы с него не слетело: «Какого ж черта ты выглядишь на все сорок?!» Такие вопросы нельзя задавать женщинам. Даже нищим наркоманкам, согласным переспать с каждым, кто проставится – купит виски или дозу. Впрочем, она не была шлюхой и сообщила об этом сразу. Заявила, что не ляжет с ним только потому, что он угостил ее ужином, выпивкой и баллончиком винта. Питер ответил: «Ну да, конечно». Заверил: ничего подобного у него и в мыслях нет, и на тот момент это являлось абсолютной истиной. Даже невзирая на крайне печальное положение в личной жизни, новая знакомая не казалась ему хоть сколько-то привлекательной. Однако как собеседник она его вполне устраивала. Даже немного удивляла спокойной, аккуратной речью, способностью связывать фразы в предложения, а предложения – в увлекательные рассказы о жизни Нью-Рино. Он собирался спросить, кем она была до того, как потеряла все и поселилась в трущобах, но после очередной опрокинутой рюмки начисто об этом забыл. Еще через пару часов забыл и о том, что его не интересуют давно не мывшиеся наркоманки, завернутые в грязные мужские пиджаки. Он с упоением трахал ее на ворохе какого-то вонючего тряпья, и та ночь сохранилась в его памяти тяжелым алкогольным дыханием, белеющими в темноте маленькими грудями, запавшей решеткой ребер и мучительно-болезненной потребностью кончить. Удалось это сделать или нет, Питер вспомнить уже не мог. А интересоваться у Шарлотты совсем не хотел, испытывая нечто сродни брезгливой неловкости. Не желая, чтобы подобное повторилось впредь. Но это нежелание быстро прошло. Ведь все-таки она не была шлюхой. На вопрос Питера, как так вышло, что она дала ему в первый же день знакомства, Шарлотта просто ответила: он ей понравился. Питер в это поверил. Сразу, без долгих размышлений и осточертевших навязчивых движений, когда пальцы сами тянутся к проклятым рубцам. Он ей понравился, как бы невероятно это ни прозвучало. И при условии, что выбирать было не из чего, он заставил себя думать, что она понравилась ему тоже. Двадцативосьмилетняя нищенка, которая выглядит на десять лет старше, таскает поношенное нестираное тряпье и разговаривает так, словно большую часть своей жизни была нормальным человеком. «То, что нужно», – решил он тогда и, как показало время, не ошибся. – Они болят? – Шарлотта, пристроившись сверху, смотрела почти безучастно. – Нет. Большую часть времени – нет. – А откуда… – Я же говорил, – мягко перебил он. – Рассказывал. Просто несчастный случай. – Говорил, – согласилась она. – Но не рассказывал. – Ладно. Пытался собрать «Шиш-кебаб». Не получилось. Подушечки чужих пальцев огладили обнаженное плечо, опасливо касаясь шрамов. Скользнули вдоль вытатуированных линий. – И с тех пор ты ненавидишь «Шиш-кебабы», – понизив голос почти до шепота, произнесла Шарлотта. – Говоришь о них по ночам. – Что? – Питер даже голову приподнял, но тут же откинулся обратно, не желая напрягать приятно гудящие после массажа мышцы. – Я что, в самом деле говорю во сне о «Шиш-кебабах»? – Временами, – тонкие бледные губы Шарлотты снова тронула легкая улыбка. – Ты очень мало и очень тревожно спишь. – А о чем я еще говорю? Шарлотта пожала плечами, что было едва заметно под слишком просторной для нее рубахой: – О разных вещах. Я почти не слушаю. Питер недоверчиво хмыкнул. Ну да. Побеседовать с ней о плохих снах, о чертовых «Шиш-кебабах», о том, что на самом деле не испытывает к ним ненависти. Или стремится не испытывать, подменив ненависть обреченным отчаяньем, потому что ничего не может ни исправить, ни изменить. Как бы ни пытался. Ведь всегда – и он понимал это, хотя боялся произнести даже мысленно, – будет мало. Всегда будет недостаточно, и… Прошедший через огонь омоется кровью. Он прикрыл глаза. Нечто, давным-давно поселившееся внутри его черепа, беспокойно шевельнулось, надавило на виски. Откуда-то снизу, с первого этажа, раздавались глухие стуки, чьи-то голоса. Поздним вечером обитатели одного из немногочисленных жилых домов, расположенных вдали от фешенебельных кварталов, возвращались с работы и гулянок. Среди них не встречалось щеголей в дорогих костюмах, не было разодетых в выглаженные довоенные платья женщин. Запачканные комбинезоны, потрепанные куртки, растянутые свитера – таких в местных казино и на порог не пустили бы. А здесь, в безымянном переулке, выходящем на Восточную сторону, всем было плевать на дресс-код. – Что ты делаешь? Он встрепенулся, когда Шарлотта склонилась ниже и прикрыла ладонью половину его лица. – Вот так, – сказала она, всматриваясь. – Что? – Ты симпатичный. Я сразу заметила. Он фыркнул, дернул головой: – Прекрати. Хотел подняться, но она не позволила, сидя сверху и сдавливая его бока костлявыми коленками. – Пусти. Питер попытался встать, и ладони Шарлотты уперлись ему в грудь. – Извини. Я не хотела… – Нет, нет. – Он все-таки заставил ее слезть, сел на кровати. – Все в порядке. Просто мне надо идти. Мы договорились с Фестером встретиться за час до полуночи. Пора собираться. У него и в самом деле оставалось совсем немного времени. Как раз чтобы успеть принять теплый душ, закрепляя эффект от массажа, переодеться в кожаную броню, проверить ствол и отправиться на встречу. Все ради денег, ведь содержать двоих – совсем не то же самое, что удовлетворять лишь свои собственные потребности.

***

Поначалу ему хватало средств. Ценный схрон, оставшийся со времен бурной молодости, расположенный в почти незаметной пещере к северо-западу от Гудспрингса. В нем перед дальней дорогой Питер отыскал несколько приличных стволов, броню, какие-то безделушки, а главное – пару тысяч крышек, которые позже обменял на доллары НКР. Также у него были деньги, заработанные по пути в Рино, они шли на выпивку, еду и дозу для Шарлотты. Вдобавок он проспорил ей целую сотню, опрометчиво утверждая, что боец Дюпона с настоящим Легионом и не пересекался. Затем возникли проблемы. В какой-то момент, вяло пытаясь выкарабкаться из затяжного запоя, Питер наконец осознал, что средства на исходе и пора собирать себя в нечто целое. Нужно начинать связно мыслить и искать стабильный источник дохода. Здесь, в Рино, откуда он не планировал в ближайшие месяцы перебираться. Ему пусть и не сразу, но приглянулся этот город со всеми его контрастами: помпезными казино и заваленными мусором трущобами, широкими освещенными улицами и темными вонючими подворотнями. Невзирая на присутствие НКР и вызывающие зубовный скрежет афиши, он чувствовал себя тут по-настоящему комфортно. В поисках работы ему помогла Шарлотта: подсобила связями, подсказала пару ценных контактов, дала нужные рекомендации. В итоге вывела на Фестера – местного подпольного торговца химией, спиртным, а также, как поговаривали, стволами и взрывчаткой. Распространение последних в Рино строго контролировалось семьей Ван Граффов, а Райты, в свою очередь, активно пытались обуздать оборот химии, избавить город от сомнительной репутации, связанной с винтом и другими препаратами. Питеру потребовалось совсем немного времени, чтобы сложить два и два. Фестер действует за спиной правящих Семей, а значит – рискует. Раз рискует, то, очевидно, видит в этом смысл. А если готов рисковать со смыслом, будет и платить, поскольку найти надежных людей в столь опасном деле весьма непросто. Питер представился именно таким: надежным. Заверил, что не имеет никакого отношения к Семьям или, чего доброго, НКР. Сказал, что неплохо дерется и отлично стреляет. Сознался, что не желает лишний раз светиться и работа на Фестера – это как раз то, что его полностью устроит, если выйдет договориться о цене. Первым его «клиентом» стал какой-то тощий, еле живой гуль, имя которого, пару раз мелькнув, толком и не запомнилось. Взяв у Фестера небольшую партию под реализацию, он здорово затянул сроки, а потом и вовсе перестал давать о себе знать. Питер его нашел, и после первой беседы по душам гуль пообещал в ближайшие три дня все вернуть. Но три дня прошли, и понадобились еще почти сутки, чтобы снова разыскать лживого сукиного сына в гнилых трущобах на восточной окраине. Денег при нем ожидаемо не оказалось, поэтому Питер забрал пару трофейных стволов, старую камеру, всю мелочь и остатки химии, которые выгреб из карманов валяющегося в отключке «клиента». Тем же вечером старый пиджак Шарлотты отправился в помойку. Она переоделась в потрепанную, но все же куда более приличную короткую куртку с высоким мягким воротником. После гуля была какая-то парочка – парень с девушкой, совсем молодые, и они даже не пытались возразить или оправдаться. Смешной долг – чуть больше пары сотен. Парень с перепугу отдал всю наличность, стоило лишь слегка надавить, и еще почти триста баксов осели в кармане у Питера. Эти двое явились из НКР, как уже потом рассказал Фестер. В Рино граждане Республики приходили за развлечениями, запрещенными в столице, и многие оставались здесь на всю свою, зачастую совсем недолгую, жизнь. – Главное – не связываться с Ван Граффами, – рассказывал Фестер, когда они обмывали очередной возврат долга. – Их головорезы тоже, бывает, заглядывают. Платить не любят, но их особо не прижмешь. – А Райты? – Их босс любого, кто на винт подсядет, за яйца к афишному столбу прибьет. Хотя заходил с неделю назад их паренек, нервный какой-то весь. Присматривался. Справлялся о стволах, которые за пазухой можно в клуб пронести. Видать, припекло. Отшили его мои ребята, ни к чему нам проблемы с Райтами. – А этот Дюпон? – Никто, – хмыкнул Фестер, и его румяные, похожие на спелые яблоки, щеки блеснули в полумраке бара. – Бабла дохрена, влияния ноль. Связи есть, но только благодаря деньгам тут и держится. Его парни иногда приходят, с ними можно по-простому и без последствий. Хотя поговаривают, он пытается вести с Райтами дела, толкает у себя их бухло. Бишопы бесятся. – Это еще кто? – удивился Питер. Фестер пару секунд нетрезво взирал на него, затем от души расхохотался, заставив присутствующих обернуться. – Вот видишь, приятель, – отсмеявшись, он хлопнул ладонью по столу. – В этом-то и проблема. Кто такие Бишопы? Ха! Кто такие… Надо же. Кто такие Бишопы… Из последующего несвязного монолога Питер в общих чертах уяснил, что в свое время Райты и Ван Граффы урвали львиную долю влияния в Рино не просто так, а оттеснив две другие Семьи – Мордино и Бишопов. А в довесок лет пять назад откуда-то с севера явился гуль при деньгах и практически отжал у Бишопов последнее, что у них оставалось, – бойцовский бизнес. – «Акула» и так на ладан дышала, – уже больше сам с собой, чем с Питером, разговаривал в стельку пьяный подпольный делец. – Половина охранников разбежалась, в казино аппараты сломаны через один… А тут еще такое дерьмо. Босс их как раз в отлучке был, вернулся – бизнесу кранты. Сейчас тянут кое-как. Говорят, многие на них в долг работают. Ну и по старой памяти. Питер внимал вполуха, но кое-что осело в голове. Мелочи, детали, которые помогали сориентироваться, не запутаться, избегать неоправданного риска и не подставлять работодателя. И вроде бы жизнь налаживалась – пусть и не такая, о какой он мечтал.