И пусть боги не вмешиваются

В ту ночь все вышло глупо, бестолково и, как Питер понял уже наутро, опасно. Действительно опасно, ведь он знал: есть люди, от которых исходит нечто особенное. Какие-то странные, невидимые и неосязаемые флюиды, что, минуя все органы чувств, устремляются прямо в мозг. Эти люди могут быть кем угодно – наемниками или торговцами, рейдерами или добропорядочными семьянинами, беззубыми стариками или юнцами с пушистыми подбородками. Мужчинами, женщинами… неважно. Совершенно неважно, как выглядит человек, кем он себя называет. Главное – что исходит от него. Эти особые проклятые вибрации, от которых кровь стынет в жилах и кожа покрывается мурашками в любую, даже самую жаркую, погоду. И тогда не нужно быть психом, чтобы четко расслышать, как внутренний голос предупреждает: «Осторожно. Опасность. Уйди с дороги, не лезь, не говори, не смотри лишний раз…» Той ночью Питер был слишком взбешен и пьян, чтобы внять голосу интуиции. А виной всему был Фестер. Конечно Фестер, кто же еще? Кто еще, обдавая тошнотворным кислым перегаром, шептал Питеру в лицо, что пришла пора существенно расширить рамки делового сотрудничества? Кто еще в упор отказывался замечать, как медленно, но неотвратимо закипает собеседник, борясь с навязчивым желанием согласиться? – Мелочь, – объяснял Фестер, склонившись над маленьким заляпанным столиком. – Раньше работал на меня, но последние пару недель его видели с парнями Райтов. А мне проблемы ни к чему, если этот говнюк рот раскроет… У тебя уже пятый клиент, ты понимаешь, что тут надо сделать. Пятый. Уже пятый? Питер напрягся, пытаясь вспомнить предыдущих, но после обильных возлияний мозг отказывался вспоминать. Вместо этого в него лезли обрывки полузабытых разговоров, лоскуты почти неуловимых образов, ностальгические отголоски. Должно быть, из-за бойкой, выплескивающейся из музыкального автомата песни, которая ассоциировалась с чем-то очень далеким, теплым, уютным… Уронил чужак два слова – стало ясно всем вокруг: Это рейнджер с Аризоны, в город прибыл он не вдруг…¹ …и никак не соответствовала теме разговора, жестко диссонируя с ней, дергая почти невыносимым противоречием. Окей, пусть будет пятый. Вот только сейчас требовалось не просто припугнуть, и это было совсем не той работой, о которой шла речь изначально. Оглядев забегаловку и пытаясь придумать, как отвязаться от Фестера, уже порядком раздраженный Питер приметил несколько знакомых завсегдатаев, пару изрядно потасканных шлюх, небольшую компанию возле стойки и какого-то одинокого типа за дальним столиком. В бар, расположенный в одной из подворотен между Девичьей и Второй, клиентов сегодня пришло немного. – Нет, дружище, так мы не договаривались, – в очередной раз пробормотал он, выслушивая обещания серьезного – втрое больше обычного – вознаграждения. Ловил себя на том, что какая-то темная, скользкая тварь внутри него почти готова сказать «да». И это, вместе с доверительным тоном Фестера, кисло-алкогольным амбре и мерным гулом забегаловки, начинало выводить из себя. – Тысячу заплачу, – продолжал настаивать Фестер, яростно шевеля мясистыми, раскрасневшимися от обжигающего виски губами. – Бабки не нужны? Девку вон свою еще лучше приоденешь, да и… – Не договаривались. – Да брось. Хочешь сказать, чистоплюй? – прищурившись, он уставился нетрезвым взглядом. – Да так я и поверил. Не первый день на свете живу, повидал таких… Люди замерли у окон, слышно было стук сердец. И никто не сомневался – скоро рейнджеру конец… – Да мать твою! – Питер дернулся, и пухлая волосатая рука Фестера вдруг ухватила его за запястье. – Дело же в цене, да? Без проблем, дружище. Тысячу двести, и по ру… Эй, ты чего?! Едва не опрокинув стул, Питер резко поднялся, кое-как удержал равновесие, попытался отыскать взглядом выход. Путь между маленькими, плотно поставленными столиками показался сущим адовым лабиринтом, а фигуры припозднившихся пьяниц и наркоманов плыли перед глазами. Вроде на спинке стула он оставил куртку… Хотя черт с ней, доберется до дома и так. – Максвелл, да стой ты… Не договорили же! – Договорили, – буркнул Питер, пробираясь к дверям и стараясь ничего не снести. Нужно успеть выбраться до того, как тварь начнет отвечать вместо него. – Я на такое не подписывался и черта с два… Черта с два подпишусь. – Полторы! – Фестер нагонял, и Питер прибавил шагу, уже не заботясь о тех, кого зло толкал в спину, о мебели, которую с грохотом задевал. – Не будь идиотом! Черт, ну ладно… Последнее предложение – тысяча… – Я же сказал – нет! – рявкнул Питер и, неуклюже развернувшись, вдруг ощутил, как приглушенная, но вполне явственная боль опалила предплечье. «Как огонь», – с непонятно откуда взявшимся испугом пронеслось в сознании. – Проклятье! – прозвучало одновременно со злобным «смотри, куда прешь!», которое Питер не произнес, а выкрикнул, чувствуя, как остатки самоконтроля растворяются в мутной ярости, отдающей спиртными парами. Неизвестный, опрокинувший какой-то свежезаваренный напиток, попытался отойти, однако Питер ждать не стал. Смачно выругался и с силой ткнул кулаком. Костяшки встретились с твердыми заклепками кожаной брони. Неизвестный охнул, Питер выругался еще раз. – Пошел к черту, Фестер, – выплюнул. – Я зайду завтра и тогда, на трезвую… – Я, между прочим, смотрел. – Что? Питер в недоумении моргнул, поднял взгляд. Уставился в лицо высокому черноволосому типу, который уже никуда не спешил, а стоял аккурат между ним и выходом из бара. – Я смотрел, куда иду, – негромко повторил тип. – А вот у тебя определенно проблемы со зрением. И, как я понял, не только с ним. Питер наморщил лоб. В груди что-то дрогнуло и сжалось. Что-то, от чего между лопатками на миг стало холодно и под ложечкой тонко, пронзительно потянуло… А затем он тряхнул головой и фыркнул. – С дороги, – велел, делая шаг в полной уверенности, что незнакомец уберется с пути. Но тот не убрался. Питер ничего не успел осознать или сделать, только услышал, как что-то стукнуло, со звоном разбилось. Кто-то из завсегдатаев крикнул: «Эй!», а затем раздался грохот. Звон полетевшей на пол посуды, треск, с которым ломается деревянная мебель… Голос Фестера пробился сквозь какофонию, и Питер с запозданием почувствовал боль – осколок разбитого стакана вспорол тыльную сторону кисти. – Какого… – пробормотал он, внезапно осознав, что лежит на полу, а в затылок ему упирается ножка перевернутого стула. – Какого… Ах ты сукин сын!.. Через пару секунд Питер уже стоял на ногах. Взбешенный, с адреналином, стучащим в висках, но еще достаточно четко соображающий, чтобы расслышать и понять: – Без пальбы! Никакой, мать вашу, пальбы в моем баре! Максвелл, черт тебя дери, дай сюда эту штуку! Пальцы разжались, пистолет-пулемет тяжело брякнулся на барную стойку. Музыка стихла. Фестер обвел взглядом остолбеневших зевак, и Питер ушам своим не поверил, когда по залу разнеслось торжественное: – Сотню на Максвелла! Раздался чей-то пьяный смех. Кто-то присвистнул, подхватил: – О-о-о! Сотню на Максвелла! – И с меня сотня! – женский голос с другой стороны стойки. – Ставлю еще полтинник. – У меня две двадцатки… Питер глубоко вздохнул. Что ж, незнакомый ублюдок сам виноват. Сам виноват, что полез на рожон. Виноват, что даже бровью не повел, с места не сдвинулся. Лишь огляделся, реагируя на чужие голоса, несколько секунд будто бы размышлял и в итоге пожал плечами. Отстегнул кобуру, положил на столик у стены. Он что, и впрямь не против продолжить? Задремавшая к этому моменту тварь заинтересованно подняла голову, когда Питер поймал вопросительный взгляд наглеца. Сам виноват. В конце концов, все, что от него требовалось, – это просто убраться с дороги. – Еще двести на Максвелла. Все сделали ставку? Раздался глухой звон. Боковым зрением Питер увидел, как на барную стойку посыпались монеты и купюры. – Триста. – Долговязый бородатый мужичонка в засаленном коричневом костюме, сидящий у стойки, развернулся и уставился на незнакомца. – Вот на этого. Простите, мистер, как вас?.. Питер взглянул туда же и едва не подавился скакнувшей к горлу злостью. Тип смотрел прямо, улыбался без капли смущения на лице, без испуга или хотя бы простой неуверенности. Возникла нелепая, диковатая мысль: если бы улыбками заряжали стволы, такой, как эта, вполне можно было убить. Или застрелиться, что, возможно, стало бы более практичным решением. И тогда легкий импульс кольнул в затылок, пробежал стайкой мурашек до поясницы. Где-то около солнечного сплетения опять заныло противное, тянущее чувство… Но Питер поймал его слишком поздно и слишком вскользь, чтобы придать значение. – Пирс, – недолго поразмыслив, представился тип и даже не удосужился сменить выражение лица. – Триста на Пирса. – На Максвелла еще сотню! Питер снова посмотрел на противника, и тот тихо произнес, почти шепнул: – Это они зря. – Да пошел ты, – процедил Питер и, сжав кулаки, ринулся в атаку. Что случилось в следующий миг, он просто не уловил. Не понял, как вышло, что стоящий перед ним противник вдруг оказался слева. Не отпрыгнул, не отшатнулся. Даже не шагнул – перетек, будто чертова ртуть. Ударив воздух, Питер выгнулся. Его собственные ребра хрустнули, и тягучая боль, уже не заглушаемая выпитым, охватила левый бок. Виски. Наверное, во всем виноват проклятый виски. В этом Питер пытался себя убедить, понимая, что совершенно не в состоянии уследить за перемещением противника. Тот был то слева, то справа, то оказывался позади. Лавировал между перевернутыми столиками, успевал ногой убирать с пути упавшие стулья. Уклонялся от атак и лишь раз поставил настоящий блок, на секунду дав возможность почувствовать живую сталь под слоем дубленой кожи. «Ну ни хрена...» – изумленно мелькнуло в голове, и тут же в ней оглушительно взорвалось. Кулак проклятого Пирса впечатался в разукрашенную рубцами щеку. В ушах раздался звон. – Максвелл, соберись! Фестер, будь он проклят. – Не хватит? – голос противника почти не изменился, звучал лишь слегка напряженнее. Питер сплюнул и мотнул головой. – Пошел ты, – снова прохрипел. – Я тебя урою. – Я так не думаю. В очередной раз поднимаясь с пола, Питер уже и сам сомневался. Боль, адреналин и перебивающее дыхание бешенство мешали нормально соображать. Однако остатков рассудка хватило, чтобы понять: он проигрывает. Проигрывает вчистую, больно и унизительно. Его сейчас отметелят как мальчишку. На глазах у Фестера, на глазах у гребаных зевак, которые ставили на него. Ставили на Питера Максвелла, а он, черт подери, не может даже держаться прямо! Тварь внутри ощерилась зубастой пастью. Лицо исказилось, рука потянулась к карману. – Э нет! – снова настырный ублюдок Фестер лезет куда не просят. – Не нужна мне тут поножовщина! Максвелл, убери нахрен… – Не надо. Пусть. Побелевшими пальцами сжав рукоять выкидного ножа, Питер уставился на противника. Тот кивнул. Повторил, не отводя взгляда: – Пусть. Уравновесим силы. Это было уже верхом наглости. Присутствующие замерли. Даже Фестер, вцепившись в стойку, будто не решался шевельнуться лишний раз. Питер слышал свое дыхание, гулкий, монотонный стук в ушах, а затем раздался до отвращения флегматичный голос: – Будем заканчивать. Щека нервно дернулась. Питер молча согласился: заканчивать определенно пора.

***

Позже он спрашивал себя: «Какого черта?» Какого черта никто не остановил, не одернул, не предостерег… Особенно те, кто не позволяет ему спать по ночам. Почему они все время требуют, но никогда, мать их, ничего не дают взамен? Уже практически трезвый, он сидел на чудом уцелевшем стуле рядом с приоткрытой входной дверью и перекатывал на языке сгустки крови вперемешку со слюной. Стонали отбитые, но, к счастью, вроде бы не сломанные ребра. Зудела, затягиваясь, рваная рана от неудачно подвернувшегося осколка. И никто не ломился в уши осточертевшим шепотом. Молчали все – даже та действительно напугавшая его тварь, о существовании которой он до этой ночи не подозревал. – Жить будешь, – сообщил Фестер, пока Питер пытался осторожно моргать, проверяя, цел ли задетый глаз. – Больно, небось? Питер выдохнул. Сморщился. – Моему самолюбию больнее, – отшутился банально и неуклюже. – Кто?.. Кто это, мать его, такой? Что за хрен? – А черт его знает. – Фестер, кажется не особо расстроенный проигрышем и разгромленным баром, стоял рядом и ждал, пока Питер придет в себя. – Заходил вроде пару раз… Уверен, что не местный. Странный тип… Глотнешь? Он протянул стакан, на треть наполненный прозрачной жидкостью, и Питер, подозревая, что там совсем не вода, качнул головой, сплюнул прямо на грязный пол. – Хватит, – прохрипел. – На сегодня точно. – Видел его дня четыре назад, – вдруг подал голос тощий мужичонка у стойки. Едва ли не единственный, как вспомнилось, кто ставил не на Питера. – В «Акуле». Фестер присвистнул, Питер вскинул брови и тут же об этом пожалел. Распухшая глазница все еще болела, пол-лица чуть судорогой не свело. – Из бойцов, что ли? – предположил он. Мужичонка пожал угловатыми плечами, на которых неловко сидел костюм: – Может быть. Я его у аппаратов приметил. Он с кем-то из боссов о чем-то трепался… Ну я и подумал, – он довольно усмехнулся, – что если парень из бойцов, то у тебя, Максвелл, шансов негусто. Поставил на него. Извини уж, приятель. Он развел руками, а Питер раздосадованно застонал. Знать бы, черт возьми, раньше… «Ты же знал». Питер едва не застонал во второй раз. Конечно, черт подери, он знал. Знал, но вот понял слишком поздно. Не прислушался, не тормознул, когда следовало. – Он свою долю забирать не стал, – зачем-то известил Фестер. – Сказал, что оставляет на покрытие расходов. Вы мне тут одной посуды сотни на полторы набили, про мебель и остальное я уж молчу… – Вот и молчи, – скрипнул зубами Питер. – С твоей же подачи вся эта херня… Не договорив, он поднялся. Оттолкнул руку Фестера и поковылял к дверям, стараясь не смотреть по сторонам. Глупо вышло. Глупо, болезненно и стыдно. Особенно – стыдно, ведь все слышали его натужное «хватит». Слышали, как он сдался, когда понял, что кости выкрученного запястья вот-вот со звоном лопнут, а нож, который он сжимает, приставлен к его собственному горлу, а вовсе не торчит из тела противника. Словно заново ощутив, как ровно и часто бьется в спину чужое сердце, Питер до хруста сжал челюсти. Если мужик и правда из бойцов, то, пожалуй, на раз уделает даже щенка, о котором болтают в той, богатой, части города. На такую схватку Питер посмотрел бы с большим удовольствием. И с полной уверенностью, на кого нужно ставить. – Если что, мое предложение в силе! – донеслось вслед, но Питер даже не обернулся. Злой на Фестера, на самого себя, на предательское молчание своих мертвых демонов и весь долбаный мир, он добрался до выхода и вывалился наружу. Увидел, что над Нью-Рино уже готовится взойти солнце.

***

– Мистер! Простите, вы не видели... Сэр, на минуточку. Вы… Мисс, мисс! Извините, вы ведь из местных? Я только хотела спросить… – Какая я тебе, нахрен, мисс?.. Питер криво усмехнулся, вышагивая мимо ржавых металлических бочек с разведенными в них кострами и ловя приятное, совсем не обжигающее тепло. Утреннее зимнее солнце подсвечивало верхние этажи домов, мягко щекотало лицо. Нервы успокоились, адреналиновый мандраж отпустил. Инцидент в баре Фестера начинал казаться обычной пьяной, пусть и чертовски опасной, глупостью, и за нее сейчас уже не стыдно, а лишь слегка неловко. Что же до предложения… Питер покачал головой в унисон своим мыслям: это не война, не самозащита и даже не идиотская пьяная потасовка. Здесь, согласившись раз, можно смело забить на принципы. На то, что от них еще вроде бы оставалось, не выжженное отчаяньем, не растоптанное обстоятельствами. Важно сохранить эти искореженные, заплеванные кусочки то ли совести, то ли человечности… Ведь Фестер, сукин сын, наверняка так просто не слезет. Особенно если хотя бы раз повестись. – Мистер! Что-то небольшое, быстрое метнулось под ноги, ослепило взмахом огненно-рыжих волос. Питер едва успел затормозить. Чудом не налетел на хрупкую женщину в бежевом плаще, из-под воротника которого выбивался зеленый – под цвет глаз – вязаный шарф. Выглядела она необычайно опрятно на фоне типичной для этого района публики. Вот только взгляд, устремленный на Питера, был полон какой-то яростной безысходности. – Вы же оттуда? Идете в нашу сторону? – она махнула рукой. Недолго поколебавшись, Питер кивнул. – Ох! Вы не видели… То есть… Я ищу сына! – выдохнула женщина. – Может, вы его видели? Его зовут Квентин, ему пятнадцать. У него рыжие волосы и веснушки… даже зимой. Он носит куртку… знаете, такую, синюю. И штаны, как у… – Извините, нет, – Питер поднял ладонь, все еще перепачканную в подсохшей крови. В крови была испачкана не только ладонь. Оставив в забегаловке верхнюю одежду, он шел по просыпающемуся Рино в рубашке, лишившейся нескольких пуговиц, и на ней тоже проступали выразительные пятна. Но женщину это вряд ли беспокоило, она тревожилась из-за другого. Питеру потребовалось секунд пять, чтобы переключиться с собственных размышлений на то, что ему говорят. – У меня сын пропал. Квентин Монтеро, ему пятнадцать, он… Его уже пятый день нет, мы с мужем сбились с ног, но никто не хочет нам помогать! Питер осмотрелся и задержался взглядом на шеренге потрепанных, но пока не превратившихся в груду ржавого металла авто. Еще недавно, как рассказывала Шарлотта, на таких разъезжали местные боссы, катались туристы, прибывшие из Хаба, Города Убежища или НКР. Однако сейчас последняя рабочая машина принадлежит какому-то хрену из Мастерских, и он крайне редко выезжает на ней в город. К разочарованию Питера, который ни разу в жизни не видел настоящий автомобиль на ходу и совсем не отказался бы на него поглазеть. – Нет, – он качнул головой, стараясь не смотреть в зеленые глаза, обрамленные тонкой, едва заметной сеточкой морщин. – Мне жаль, но я не видел. – Подумайте, – взмолилась женщина. – Попробуйте вспомнить. Рыжие волосы, синяя куртка… – Мне жаль, – с нажимом повторил Питер, делая шаг в сторону, чтобы аккуратно ее обойти. Хотелось поскорее добраться до дома. Однако женщина исчезла сама. Пропала так же внезапно, как появилась. Блеснула рыжиной и бросилась через дорогу, на другую сторону. – Ансельмо! – долетел до Питера ее встревоженный голос. – Ансельмо, я здесь! Тебе удалось что-нибудь… Мисс! А вы случайно не встречали мальчика?.. Питер хмыкнул и зашагал прочь. Мальчика. Как же. Видел он таких «мальчиков» – в заблеванных лохмотьях, в рейдерских обносках, в броне Легиона Цезаря… В глубине души Питер, конечно, сочувствовал взволнованной паре, потерявшей непутевого отпрыска. Но с другой стороны: если эта рыжая курица тряслась над практически взрослым парнем так же, как сейчас трясется из-за его пропажи, то ничего удивительного, что он свалил. «Найдется», – мысленно заверил Питер неизвестно кого, сворачивая налево и углубляясь в проулки, ведущие к дому Шарлотты. Пытался на ходу придумать, что скажет ей, как объяснит свой потрепанный вид. Разумеется, она его ждала. Судя по теням под глазами и осунувшемуся лицу, не спала всю ночь. Должно быть, провела ее на винте и сейчас больше всего на свете хочет улечься в кровать. Как и сам Питер, который искренне надеялся, что после такой тяжелой ночи его срубит хотя бы часов на пять. – Не работал, – бормотал он, пока Шарлотта помогала стягивать покрытую бурыми разводами рубашку. – Сцепился у Фестера с каким-то придурком… Вернее, с придурком сцепился он, – Питер усмехнулся и в ответ на непонимающий взгляд добавил: – Я психанул. Слишком много выпил и психанул. Сам к нему полез. Не надо было. Еще несколько минут он потратил на то, чтобы объяснить Шарлотте, из-за чего разозлился. И в очередной раз убедился, что нашел себе правильную женщину, когда она согласилась с его решением. Сказала: он сделал верный выбор. – Ты и так рискуешь, – напомнила она, укладываясь рядом и утыкаясь острым подбородком между его лопаток. – Не стоит рисковать сильнее. Не знаю, что я буду делать, если в один прекрасный день ты не вернешься. Сквозь задернутые шторы пробивался свет. К счастью, эти окна выходили на запад и солнце не пыталось вломиться в комнату сквозь ветхую пеструю ткань. Питер вздохнул и сомкнул веки, радуясь, что уже протрезвел и его не мутит с похмелья. – Я никуда не денусь, не предупредив, – сонно пообещал он. – Не пропаду. – Все так говорят, – дыхание Шарлотты коснулось затылка. – И все пропадают. Знаешь, – она шевельнулась, – раньше, когда кто-то исчезал, то его искали на Голгофе. В какой-нибудь безымянной могиле, а то и просто насаженного на кол рядом с крестом. И все знали, почему так случилось, никто не задавал вопросов. А сейчас все так странно и ничего не понять. Если ты не носишь фамилию Райт или Ван Графф, до тебя вообще никому нет дела… «…никто не хочет нам помогать!» – из глубин сознания донесся взволнованный голос «рыжей курицы». Питер кашлянул, поморщился от мерзкого привкуса, перевернулся на спину. – Какая-то женщина искала сына, – пробормотал, накрывая ладонью руку Шарлотты, скользнувшую по его груди. – Сказала, что им с мужем никто не хочет помогать… А парню пятнадцать, что с ним может случиться? – Если он не Райт и не Ван Графф… Может, и ничего. Люди постоянно исчезают, и кого-то находят… а кого-то нет. Помнишь Сьюзен? – приподняв голову, Шарлотта смотрела ему в лицо, и он чувствовал ее взгляд сквозь прикрытые веки. – Мы встречали ее как-то раз. Я вас друг другу представила. Питер качнул головой. Он не помнил, да и соображал уже через силу, под тихий, низкий голос Шарлотты неуклонно погружаясь в сон. – Позапрошлой весной она дочку искала. Девочку еще совсем. У всех спрашивала, даже по окрестностям бегала… Один раз чуть сама не погибла, нарвавшись на банду каких-то… – Нашла? – Через неделю. Дочка с парнем своим была, когда… Никто не знает, что там случилось. Их обоих по одежде смогли узнать. В мусорном баке нашли, по запаху. Сьюзен узнала платье, а кто-то из Мордино – пиджак одного из своих. Можешь представить, что тогда началось? Перед внутренним взором Питера мелькала забегаловка Фестера. Грязные столики, плывущий свет, залапанные стаканы… В ушах звучала музыка, бубнили чужие голоса, сквозь которые просачивалось: – …с тех пор ни одной мелкой банды здесь нет, вычистили всех. Но кто виноват, так и не сказали. В одной могиле хоронили. Не смогли разделить и понять, где там… чье. Забегаловка Фестера растворилась. Ей на смену пришел ржавый мусорный контейнер с ошметками желтой краски и тягучими каплями гниющей крови, сочащимися из щелей. Голоса стихли. В голове проклинающего свое воображение Питера зазвучало монотонное жужжание целого роя омерзительных помойных мух. – Звучит дерьмово, – еле шевеля языком, шепнул он. – Рино вообще дерьмовое место. И… мне кажется, здесь не стоит рожать детей. Если только ты не… – …Райт или Ван Графф. – Да. Усмехнувшись, Шарлотта ткнулась лбом в его плечо.