И пусть боги не вмешиваются

Как и все легионеры, Реджи прекрасно знал, что представляют собой фрументарии. Они не воины и не разведчики. Их не встретишь на поле боя, не увидишь на тренировочных площадках. Они – личные агенты самого Цезаря, исполняющие роль послов или шпионов, наблюдателей или жестоких убийц. Освобожденные от строгих ограничений и законов Легиона, они используют любые средства, следуя воле великого вождя. В одних обстоятельствах действуют умом и хитростью, в иных – силой. Их визиты в лагеря почти всегда знаменовали если не большую беду, то как минимум серьезные неприятности. А перейдешь дорогу фрументарию – сто раз пожалеешь, что вообще родился на свет. Но сейчас все иначе, думал Реджи. Все по-другому. Раньше он никогда не видел тайного агента вблизи, не разговаривал ни с кем из них. И вряд ли год назад вообще был бы рад подобному знакомству… Однако сейчас появление Пирса выглядело истинным даром небес. Пирса, в доброту которого поверит только конченый идиот, но фрументарии слов на ветер не бросают. Пирс не дарил надежд, а ставил перед фактами. Велел ждать – значит, нужно ждать. И терпеть. Даже если уже невмоготу, если бои больше не дарят разрядку – лишь вызывают раздражение, а при виде Дюпона руки сами сжимаются в кулаки. Дюпон говорил «сынок» и похлопывал по плечу. Он назначал выходные, разрешал прогулки, на многое закрывал глаза. И даже извинялся за собственные промахи, что выглядело подкупающе. А подчас просто ненужно: свои пятьсот баксов Реджи планировал забрать в гробовой тишине и с каменным лицом, но не вышло. Пришлось поддержать неловкий разговор, в очередной раз услышать обещания, в которые больше не верилось. «Не верю», – мысленно отвечал Реджи на каждое слово Дюпона, а сам кивал. «Все в норме», – отмахивался от вопросов и ощущал, как тяжелый – кажется, после встречи с Пирсом он стал раз в пять тяжелее – металлический обруч все сильнее сдавливает шею. Так, что дышать становится трудно, а кусок свежего пирога миссис Грант застревает в глотке. Вместе с колючими, пропитанными ложью словами, которые не хотелось произносить. На исходе весны Реджи осознал, что больше всего мечтает уже не о возвращении домой, а о том, чтобы с его шеи сняли этот кусок браминьего дерьма. Вот тогда он будет счастлив. Тогда наконец вздохнет полной грудью. Начнет улыбаться искренне, а не на публику. Перестанет постоянно сравнивать себя с теми, кто носит ошейники под знаменами Легиона. Реджи не хотел сравнивать, ведь он не подобен им. Лишь те, кто не знает, что делать со своей жизнью, не умеет распорядиться ею с умом и толком, должны становиться рабами. Это часть великого наследия, часть того, что центурион Клавдий называл Pax Romana¹. И в этом для всех заключается благо. Даже для тех, кто практически бесправен и чья жизнь ничтожнее, чем статус гражданского населения покоренных Легионом земель. В конце концов, за рабами оставляют право на существование и одним этим признают их полезность. Правда, как правило, ненадолго. Реджи помнил, как года три назад стал свидетелем расправы над целой семьей. Раздувшиеся от побоев лица мужчины и женщины, мольбы девушки, которую куда-то уводили старшие товарищи. Рычание и визг псов, дерущихся за то, что больше всего напоминало кусок сырого мяса, обернутый рваными тряпками. Но Реджи видел, что это «мясо» еще недавно женщина прижимала к груди и оно было живым, шевелилось и пищало, как пищат слабые новорожденные щенки. Замолчало, когда один из надсмотрщиков вырвал его из крепко сжатых рук, ударил о вкопанный в землю столб и швырнул бегающим по лагерю псам. Тогда писк стих, а женщина начала кричать, но вскоре ее заставили умолкнуть. Двое рекрутов наблюдали за происходящим с небольшой возвышенности. Ушли, когда настало время ужина, а псы перестали драться за еду и вяло переругивались, лежа на взрыхленной сухой земле. За казнями всегда было интересно наблюдать: в них воплощалась неотвратимая воля богов. На все была воля богов. И их наместника, чей профиль отчеканен на аверсе монеты, спрятанной под матрасом. Пирс позволил оставить аурей как напоминание, кто кем является на самом деле. Это напоминание сыграло с Реджи злую шутку, в одночасье стерев ряд существенных различий между ним и рабами Легиона Цезаря.

***

Это была не злость. Не гнев, направленный на отвратительное общество разжиревших плутократов. Даже не ненависть, которую с той самой ночи он больше не пытался заглушить надеждами на какое-то несбыточное, как уже стало ясно, будущее. Им завладело что-то иное. Тихая черная ярость, вспыхнувшая в сердце холодным огнем, взметнувшаяся вверх и охватившая разум. Считаные секунды в разгар очередного боя – и Реджи утратил над собой контроль, перестал слышать голос Дюпона, призывающего сдерживать эмоции. Вместо этого он услышал лязг холодного оружия, топот марширующих солдат, четкие команды декана… …визг псов, крики женщины… …смех братьев и грохот взрывов в рушащемся Боулдер-Сити. Перед глазами один за другим мелькали образы – столбы черного дыма, устремленные в небеса; развевающиеся красные знамена, шеренги рекрутов и воинов, кровь на броне раненого центуриона. Профиль на обжигающей пальцы монете и золотой бык, объятый пламенем, бьющий копытом землю, ревущий от ярости и ненависти ко всем… Чаша терпения треснула и раскололась. То, что копилось долгие месяцы, расплескалось по рингу. С него хватит. Дальше так продолжаться не может… …и от едва дышащей груды окровавленной плоти Реджи оттаскивали силой, используя «запрещенный прием» – вцепившись в ошейник. Он не чувствовал боли, не слышал, что ему кричат в онемевшее от нехватки воздуха лицо. Победу засчитали сопернику. Дюпон, размахивая руками, пролез через канаты, что-то втолковывал, но Реджи было плевать. Он утратил контроль и на секунды – на чертовы секунды, но их хватило! – стал даже не самим собой. Кем-то иным. Кем-то, на кого не распространяются нелепые законы этого чужого, погрязшего во лжи и лицемерии мира. Это было мимолетным, но чертовски прекрасным ощущением, пусть он и нарушил, кажется, все возможные правила этих дурацких «боев без правил». Только когда его увели прочь, усадили на стул, обтерли влажным полотенцем и заставили выпить полбутылки воды, схлынувший адреналин позволил разуму проясниться. Не мелькнуло ни вины, ни испуга, но все-таки Реджи понял, что натворил. Осознал: на этот раз не выйдет все списать на случайность. – Эй, Редж, – блестящее плечо тронула рука Арчера, когда дергающийся от нервов Дюпон на время скрылся. – Ты как? Отдышался? Тогда глянь-ка туда. Не твой приятель? Проследив за жестом, Реджи сначала увидел привычную толпу зрителей, но затем разглядел в ней знакомое лицо. Сердце, ухнув, замерло. Пальцы смяли съехавшие, пропитавшиеся кровью повязки. – Нет. – Разве? А по-моему, это он. – Это он, – процедил Реджи. – И он мне не приятель. Неподалеку от входа, не глядя в его сторону, стоял Пирс и о чем-то беседовал с представительным мужчиной в светлом костюме. – Наверное, появились лишние бабки, – хмыкнул Арчер. – Вот и приперся… Слушай, Редж. Давно хотел тебя спросить, – он нагнулся к самому уху и, заговорщицки понизив голос, поинтересовался: – Что там у вас было вообще? Ну, то есть… – Пошел ты, Арчер, – Реджи зло дернулся, оттолкнул чужую ладонь. – Нет, ну ты чего? Скажи, мы ж тут свои. – Отвали. – А все-таки? Не сводя глаз с фрументария, который, закончив беседу, направился к кассам, Реджи пробормотал: – Охрененно. По высшему… как у вас тут говорят?.. Разряду? А еще он мне отсосал. Может, и ты хочешь?.. Ай! Тварь… – Не зарывайся, щенок, – от души дернув Реджи за ухо, Арчер усмехнулся. – Я ж шучу, а ты и так вон дел натворил… Будешь хамить, скажу Дюпону, что язык у тебя слишком длинный, надо бы укоротить. – Валяй, – бросил Реджи, наблюдая, как Пирс, склонившись к окошку, о чем-то говорит с кассиром. – Я тогда ему скажу, что ты на винте сидишь. – Что?.. Откуда ты… Что ты несешь, сопляк? – У Фестера по пятницам берешь. В притоне между Девичьей и Второй. О нем боссы Семей не знают… Узнают – и ему пиздец… и тебе, от Дюпона. – Ах ты… – Дай еще воды, – перебил Реджи. – В горле сухо. – А вот хер тебе, а не воды, – Арчер фыркнул. – Потерпишь… Гляди-ка, он и правда к боссу чешет. Переодетый простым путником легионер прокладывал себе путь через разношерстную толпу, направлялся к хозяину клуба. Тот как раз завершил какие-то переговоры, обернулся и, отыскав взглядом Реджи и Арчера, энергично замахал рукой. – Пошли, – буркнул Арчер. – Валим отсюда. Ох, чую, взбесил ты его не на шутку. – Мне плевать. Адреналин схлынул, но ослабевшие мышцы подрагивали, когда Реджи, придерживаясь за спинку стула, поднялся. Арчер покосился, нахмурился. – Будет орать, – предупредил он. – А ты молчи. И так в последнее время уж больно болтливым стал. – Мне плевать, – упрямо повторил Реджи. – Я его не боюсь. – Ну да. – Арчер, подойдя к ступенькам, пропустил его вперед. – Слушай… Ты сегодня разозлился, сорвался, с кем не бывает. Но все равно, приятель… ей-богу, лучше помолчи, ладно? И это… насчет винта… Реджи, чьи мысли занимал один только Пирс, ухмыльнулся. – Да насрать мне на твой винт, – произнес отчетливо и заметил, как лицо Арчера напряглось в сомнении.

***

Промолчать Реджи не смог. Сутки спустя, мучаясь от боли и жажды, он уже не был уверен, что поступил как должно. Стыда и чувства вины по-прежнему не испытывал, но понимал, что погорячился. Сильно погорячился, а затуманенный злостью разум не предупредил о последствиях. В последствия попросту не верилось. Дюпон был мошенником и лицемером, но он действовал словом, а не силой, убеждением, а не угрозами. Он всегда предлагал не одну, а несколько альтернатив, пусть в итоге Реджи и склонялся к решениям в его, Дюпона, пользу. Однако на этот раз что-то пошло не так, и хотя в сознании весьма смутно отпечатался тяжелый разговор на повышенных тонах, память Реджи четко зафиксировала момент, когда он взорвался во второй раз. Он помнил, как обозвал Дюпона ублюдком и послал его в зад. Вскочил, когда тот снова завел речь о доверии и партнерстве. Хлипкий деревянный стул ударился о стену и развалился на части, сорвалось и разбилось зеркало, рассыпалось по полу крупными осколками. Что-то выкрикнул Арчер, метнулся через комнату Дюк. – Спокойно! – орали ему так, словно это и правда кого-то могло успокоить. – Сидеть! Кричали, будто отдавали команды тупому шелудивому псу. Характерные для гулей дребезжащие нотки исчезли из голоса Дюпона, когда он, открыв дверь, звал других наемников на подмогу. Реджи пытался прорваться мимо Арчера и Дюка, дотянуться до хрупкого облезлого горла и раздавить его к чертовой матери… – Спокойно, – рычал Арчер в самое ухо, вдавливая что-то твердое под ребра. – Успокойся, или, клянусь богом, я спущу чертов курок. Дюпон всегда действовал словом – он и пальцем Реджи не тронул. А вот подоспевшая охрана потрудилась на славу, и сосчитать, сколько костей сломано в распухшем от побоев теле, Реджи не мог. Был уверен только насчет ребер, ключицы и скрученного плечевого. Дюк в прошлом неспроста считался неплохим бойцом: успел блокировать удар, перехватил запястье, увел руку вбок, выворачивая из сустава… Теперь эта рука казалась сосредоточием адской боли, отекла, пальцы не двигались. Казалось, что при любом движении осколки кости впиваются в плоть, норовят прорвать кожу. Больно. Выныривая из коротких провалов в забытье, Реджи пытался вспомнить, что надо делать, как надо думать, чтобы боль отступила куда-то на второй или третий план, зафиксировалась там в форме знания, а не ощущения. Нужно было вернуться мысленно на три, четыре, пять лет назад. Увидеть, услышать, попробовать воссоздать, прожить какие-то эпизоды заново… – Не помогает… – стонал Реджи в мокрую от слюны подушку. Не помогало. Года два или три назад, когда он словил россыпь картечи в не защищенный броней бок, помогло. А сейчас – нет. Боль накатывала волнами, под веками светлело, и Реджи впивался в подушку зубами, чтобы не завыть в голос. Там, снаружи, его могут услышать, и черта с два он доставит им такое удовольствие. Им – Дюку, Дюпону, остальным… Арчер, сукин сын, успел в нужный момент вытащить ствол, но потом просто ушел. Не оглянулся, когда его окликнули, хлопнул дверью. Реджи заметил это за секунду до того, как чей-то приклад одним ударом сломал ему, кажется, не меньше двух ребер сразу. – Не помогает, – жаловался он в пустоту и все равно отчаянно пытался убедить себя в том, что боли не существует: это разум лжет. Да и в конце концов – разве это первый перелом в его жизни? Не первый и не последний… А первый… Как давно это случилось?.. Восемь или десять лет назад? Он пошел туда, куда ходить запрещали. Забрался так высоко, что разглядел шпиль ратуши соседнего поселка, а потом оступился – тогда он был мал, неуклюж и не мог связать двух слов без заикания. Он вернулся ко взрослым, размазывая кровь и слезы по щекам. С рваной раной на лбу и сломанной рукой… Вернее, он думал, что рука сломана, ведь было так больно! Думал, что сломал ее, пока декан Алистер не сказал, что это всего лишь вывих… Или нет. Не декан Алистер. Тогда в его жизни еще не было деканов и братьев, лагерей и общих бараков. Было другое. И другие. Люди, от которых не следовало прятать слезы. И один из них – высокий, сильный, чье лицо давно размылось в памяти, – не осудил его за слабость, не поднял на смех за неуклюжесть. Просто помог, утешил, потрепал по голове. Пообещал ни слова не говорить родителям. И этот человек был добрым. Почти все они были добрыми. Но глупыми… Очень глупыми и неосмотрительными, однако они заботились о неуклюжем заикающемся мальчишке. Не потому, что он чем-то ценен, и не потому, что из него должен был вырасти сильный и преданный воин. Они заботились о нем, потому что любили. Каково это, когда о тебе заботятся потому, что любят? Обливаясь потом и чувствуя, как нарастает жажда, Реджи силился вспомнить, но не мог. Напрочь утратив чувство времени, он понятия не имел, который сейчас день, какое время суток. Движение наверху, приглушенные голоса, знакомая музыка – все это пробивалось к уплывающему сознанию урывками. Несколько раз он слышал, как дверь открывали и закрывали: наверное, приходили проверить, убедиться, что он еще дышит. Но никто не спешил оказать ему помощь, никто не торопился с бутылкой воды. Реджи знал, что жажда убивает быстро. Намного быстрее, чем крайне болезненные, но не угрожающие жизни травмы. Наверняка и Дюпон об этом знает, поэтому не бросит его умирать. Просто решил проучить, решил напомнить, насколько Реджи зависим от тех, в чьих руках находится его жалкая, как говорил Элмер Пирс, жизнь. Когда дверь в очередной раз открылась, Реджи еле слышно застонал. Попытался сказать, что еще немного – и кое-кто лишится своего единственного и лучшего в Нью-Рино бойца, но не получилось выговорить ни слова. Послышался щелчок. Сквозь зажмуренные веки по глазам ударил свет. Чьи-то тихие, почти неслышные, шаги. Движение рядом, вздох. Запах – едва уловимый, чужой, ни на что не похожий. Кто-то присвистнул: – Вот это я удачно зашел. Реджи вздрогнул. Снова попытался заговорить, но вместо этого закашлялся. Очередная обжигающая волна почти вернула его в реальность. – Очень грубо. Бессмысленно, неэстетично, наверняка чертовски неприятно. Ну-ка, повернись. Я хочу взглянуть. С усилием приподняв голову, Реджи уставился на руки с аккуратными пальцами и характерными уплотнениями на суставах. Затем ему в лицо ткнулась скомканная простыня, и он снова зажмурился. – Сожми зубами, – услышал. – Будет больно. «Да что он знает о том, как бывает боль…» – Реджи не успел додумать до конца. Ощутил резкий удар. Затем рывок. Оглушительный хруст костей. Кляп сдержал вопль, а основательная пощечина не позволила провалиться в невероятно яркую, ослепляющую черноту. – Надо было использовать морфин? «Да-да-да-да-да-а-а!..» – возопило внутри. Реджи, оцепенев на миг, замычал, мелко замотал головой. – Правильно. Не шевелись, – раздался приказ, и что-то сдавило плечо, кольнуло прямо сквозь ткань. – Это отличная штука. После нее будет немного кружиться голова, но уже через несколько минут ты сможешь стоять на ногах. И открой-ка, – простыню выдернули, чужие пальцы запихнули в пересохший рот что-то маленькое, горькое. – Разжуй и проглоти. – Это что? Мистер Пирс… – Приятно, что ты меня не забыл. Все в порядке. Тебе не о чем тревожиться. Сейчас, погоди. Еще чуть-чуть… Вот и все, – он стащил с ноющего плеча неизвестное нечто. – Теперь воды… Эй, эй, аккуратнее, – вырвал у захлебывающегося Реджи бутылку, в которую тот вцепился здоровой рукой. – Попробуй встать. Только осторожнее. Как я уже говорил, легкое головокружение – один из побочных эффектов этого препарата. Реджи и правда чуть не упал. Комната крутилась, тело почти не слушалось, однако сломанная рука уже не пыталась вырубить сознание волнами сокрушительной боли. Лишь отчаянно ныла от плеча до самого запястья. – Ну как? – перед глазами возникло лицо фрументария. – Сможешь идти? – Куда? – прохрипел Реджи, лихорадочно пытаясь придумать, за что он будет хвататься, если все-таки начнет падать. Не за Пирса же, в конце концов. – Я… Как вы здесь оказались, что происходит… – Вот идиот, – вздохнул Пирс. – На службе у великого Цезаря состоят проститутки и идиоты. Неудивительно, что мы проиграли ту битву, да простят меня боги за такие слова. Нам туда, – он указал на приоткрытую дверь. – Даю тебе минуту, чтобы прийти в себя. На кровати Реджи увидел пустой инъектор с креплениями из тонких ремней, полупустую бутылку, скомканное белье и темное влажное пятно, повторяющее очертания тела. Оглядел комнату. Пирс ждал у выхода со вместительной курьерской сумкой. И зачем-то с выкидным ножом в руке. Реджи, задержав взгляд на тускло поблескивающем лезвии, вопросительно посмотрел на фрументария. Тот качнул головой: – Не беспокойся. Corvus corno oculos non eruit². Вряд ли кто-то ждет нас снаружи, но лучше так, чем открывать пальбу и привлекать ненужное внимание. Полминуты. Переоденься. Бери что нужно, иди следом за мной и старайся не шуметь. Живо. Если вдруг кто-то остался… – Кто? Постойте, сэр… Сэр! – замерев возле прикроватной тумбы и с некоторым недоумением глядя на пачку долларов, которую успел достать, Реджи повысил голос. – А как же Дюпон? Как же охрана, как же… ошейник? Проигнорировав все прочие вопросы, Пирс выразительно хлопнул по набитой до отказа сумке: – Нет времени возиться с ошейником, я просто забрал детонатор. – Детонатор? Откуда? – Реджи рассовывал купюры по карманам легкой куртки, накинутой поверх изодранной майки. – Из сейфа Дюпона, конечно. В его кабинете. – А как вы… – Как туда попал? Пришел. Как узнал код? Мне Дюпон его сказал. Как и то, где тебя искать. И комбинацией каких цифр открывается замок на твоей двери. – И… – Дюпон мертв. Охрана тоже. Пульт от ошейника у меня. Так ты идешь? – он, прищурившись, внимательно посмотрел на Реджи. – Еще немного, и я решу, что ты желаешь здесь остаться. Реджи открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Ему казалось, что он вот-вот разрыдается от радости и облегчения.