И пусть боги не вмешиваются

Ночь отложилась в памяти вереницей четких слайдов. Картинками-комиксами, последовательно сменяющими друг друга. Слайд-шоу – Реджи помнил, как оно называется. Наверняка помнил оттуда, где вместо разбитых стекол, вспоротых животов и занимающихся огнем строений мелькали нарисованные супергерои в необычных костюмах. И животные, которые воспринимались сказочными просто потому, что вымерли пару сотен лет назад. Но в самом свежем слайд-шоу было иное. Багровый закат, предвещающий перемену погоды. Солнечные блики в давно не мытых стеклах. Пирс, хищно скользящий в сумерках вдоль ободранной деревянной стены. Заглядывающий в окна. Проверяющий двери. Старик в соломенной шляпе, вышедший из сарая за секунду до того, как остро заточенные вилы вонзились ему в щеку и прошили череп. Шляпа, упавшая позже, когда тело повалилось на землю. Женщина, заметившая их из окна, но ничего не успевшая предпринять, потому что Реджи и без приказов знал, как надо действовать. Аккуратно. Стремительно. Бесшумно… Если получится. Звон разбитого стекла, скрежет оконных рам, чьи-то крики, мельтешащие фигуры. Чужой девятимиллиметровый пистолет с наполовину пустым магазином. Чистая кирка с побитой, кривой рукоятью. Не самое практичное оружие, но достаточно надежное и вполне смертоносное. И снова Пирс. Вот картинка, где он ударом ноги захлопывает едва приоткрывшуюся дверь одного из домов. Неказистый паренек в штанах с подтяжками бьется виском о косяк, сползает вниз. Еще удар – и тонкое запястье, зажатое между дверью и косяком, хрустит, распахнувшийся рот с неровными зубами кривится в пронзительном вопле. Вопль стихает, когда каблук с размаху впечатывается в лицо. Паренек хрипит, пытается закрыться, но Пирс держит дверь, бьет снова и снова, превращая бледное лицо с острыми скулами в сочащуюся кровью кашу. Дорожка из темных, поблескивающих следов – Реджи идет по ней, следует за фрументарием. Взмахом кирки и выстрелом в упор убирает с пути крепкого чернокожего мужчину со всклоченными волосами. Ударом рукояти в основание черепа отправляет на тот свет мальчишку, вылетевшего откуда-то с бейсбольной битой размером едва ли не с него самого. Потирает плечо – на нем глубокие борозды от какого-то фермерского орудия. Они зудят и тянут, но не болят. О боли он вспомнит позже, когда это будет безопасно и уместно. Новый слайд. Пирс снимает со стены коридора причудливый нож, вырезанный из кости. За окнами – красноватые всплески: горит сарай по соседству. Миссис Гэтсби захлебывается в супе, кипящем на плите. Крышка от кастрюли лежит у порога кухни, густое, жирное варево брызжет на стены. Пухлые руки мечутся в считаных дюймах от огня, ноги скользят по полу, подгибаются. Пирс держит ее за волосы, стоит так, чтобы не задело обжигающими каплями, но Реджи видит, что кипяток все равно попадает на кожу и Пирс не вздрагивает, не морщится. Почему он не морщится? В кухне не пахнет травами, в ней пахнет мясом. Реджи озирается, ищет взглядом отбеленные до блеска человеческие черепа, вырезанные из кости сувениры и украшения. Как в других домах, куда они заглянули, прежде чем снова навестить принявшую их накануне семью. Каннибализм, рабство или культ? Пирс задавал вопросы – так, словно это имело какое-то значение. В ответ молчали, кричали или смеялись в лицо, но во всем поселке не нашлось ни одного брамина, ни одного пса, ни одной козы. Ничего живого, кроме людей, чьи дома украшают изделия из кости, а поля охраняют пугала, сделанные из других людей. Такие вещи следовало заметить сразу. Пирс доверительно рассказывал о собственном промахе невысокой упитанной старушке, чьи курчавые волосы потемнели и уже не выглядели серебристо-седыми. Рассказывал о своей неосмотрительности – и об ошибке, которую совершил не он. Старушка смотрела на него, выпучив глаза, оскалив на удивление зубастый рот. Из ее распоротого горла сплошным потоком лилась кровь, впитываясь в одежду. Это не люди, понимал Реджи. Люди так не поступают. Люди выращивают скот и работают в полях, делают пугала и варят супы из чего угодно, но только не из свернувших с дороги путников, остановившихся на ночлег караванщиков или просто тех, кто сбился с пути. Они чем-то больны. Наверняка больны: физически или душевно. Чем-то, что передается из поколения в поколение, от отцов к сыновьям, как передаются культура, традиции, язык… Как наследуется все важное, что делает человека тем, кто он есть. Псов в Легионе кормят мясом тех, кто недостоин статуса раба. Пока старушка, чем-то неуловимо похожая на миссис Грант из Рино, умирала, Реджи прислушивался к этой мысли и никак ее не ощущал. На очередном слайде Пирс стоит посреди кухни. Говорит, размеренно и монотонно. Картинка немая, но Реджи помнил каждое слово. «Человек всегда во что-то верил. Будь то великие вожди, гигантские змеи или всемилостивый Господь. Мой дед был проповедником. Миссионером. Когда я был ребенком, он часто читал мне Библию. Я четко уяснил, что, когда дети расплачиваются за грехи отцов, на то есть воля Божья. Я верю в это. А кто мы такие, чтобы противиться его воле?» Новый слайд. Миссис Гэтсби мертва, лежит у плиты. Ее обваренное лицо распухло, кажется: дотронешься, надавишь пальцем – и оно лопнет, кожа разойдется, образуя ровную трещину. Глаза вылезли из орбит, волосы перепачканы в супе, которым она захлебнулась. Он вытекает из ее рта и ноздрей, пропитал кружевной воротник довоенной блузы. Мистер Гэтсби сидит на полу, привалившись к ножке стола. Его колени прострелены – Реджи жал на спусковой крючок и ни разу не промахнулся. Филипп забился в угол, смотрит, и его зрачки кажутся огромными, похожими на отверстия от пуль. Дети расплачиваются за грехи отцов. Начиная с Долорес, чей мешковатый комбинезон расстегнут, сорван вместе с майкой, обнажая увесистые груди и еще небольшой, но уже заметно выпирающий живот. Круглый, с натянувшейся кожей – в таком виде Долорес уже не кажется сексуальной. Реджи думает об этом, наблюдая, как костяное лезвие погружается в плоть, вспарывает ее с резким глухим звуком. Хлещут потоки мутной жижи, льется кровь, выпадает что-то сероватое, бесформенное. Оно висит на белесой толстой веревке, и Реджи готов поклясться, что руки Долорес дернулись, взметнулись в попытке поймать, удержать… «Инстинкт», – выводит сознание за секунду до того, как нож входит глубже. На голые доски плюхается нежизнеспособный комок с непропорционально большой головой, а следом что-то еще, напоминающее заполненный жидким фаршем мешок. Появляется запах, похожий на запах лазаретов, но вместе с тем и непохожий на них. Незнакомый, одновременно и приятный, и тошнотворный. Долорес стоит и не издает ни звука, только ее пальцы конвульсивно сжимаются и разжимаются, ноги полусогнуты и дрожат. Пирс фиксирует ее шею в локтевом захвате, прижимается сзади, не позволяет упасть, пока не вытечет, не вывалится все содержимое вскрытого чрева. Он касается щекой ее виска, скользит губами по коже у кромки темных волос, опускается ниже – к закатившемуся глазу, к подрагивающему веку, впалой щеке. Ловит взгляд Реджи, изгибает рот в тонкой улыбке – острой и холодной, как лунный серп. Щекочет ноздри дым, пробиваясь сквозь ароматы крови и безвозвратно испорченной стряпни. Реджи, не колеблясь, стреляет в живот мистеру Гэтсби, когда тот стонет, пытается встать, невзирая на простреленные колени; цепляется за стол, стягивает с него скатерть – и небольшая круглая ваза падает, но не бьется, катится по блестящим, мокрым доскам. Филипп вскакивает и с неожиданной прытью прорывается в коридор. Реджи вскидывает ствол, но не успевает повернуться. Не может пошевелиться или сделать шаг. Ноги ватные, дыхание частое, сдержанный кашель маскирует рвотный позыв. – Я сам. Тело Долорес падает, трупик недоношенного младенца едет по полу. Пирс, поскользнувшись, ругается сквозь зубы, устремляется за последним оставшимся в живых. – Я сам. – Реджи слышит его голос со стороны лестницы, ведущей на второй этаж. Помещение озаряется мягким оранжевым светом: на улице уже вовсю полыхает, тени танцуют на обоях, дым режет глотку. Сверху что-то падает, что-то стучит, раздается крик, переходящий в долгий пронзительный визг. Новый слайд – Реджи, поднявшись на второй этаж, замирает в дверном проеме, на пороге комнаты, где они провели минувшую ночь. Смотрит в полутьму, сжимает ствол и не помнит, куда делась кирка. – Ну и что? Что ты там встал? На что ты смотришь? Чего ты ждешь? Проваливай. Убирайся. Пирс – который не выходит из себя, не размахивает руками, не стучит кулаком по столу – кричит, глядя снизу вверх: – Пошел вон! Вниз! Живо! Голова идет кругом, виски ломит, ноги деревенеют. – Фрументарий, – голос слишком глухой и ровный, чтобы принадлежать Реджи, – что вы делаете? Тело Филиппа беззвучно валится набок, смотрит в никуда единственным целым глазом, под которым зияет дыра – вместо вырванного из щеки куска плоти. Пирс поднимается с пола. Распрямляется. Вытирает губы, разводит перепачканными руками. Тело на полу вздрагивает, под ним растекается лужа, светлые фермерские штаны выглядят черными, как и костяной нож, с которого капает медленно и тягуче. В следующий миг Реджи прижат к стене и не может дышать. Пальцы по-прежнему стискивают пистолет, но Пирсу все равно, он сжимает горло, давит сильнее – так, что конечности тяжелеют, в висках начинает гореть и стучать. Еще есть время, чтобы поднять руку и нажать на спуск, но вместо этого Реджи просто смотрит слайд-шоу, не воспринимая себя внутри происходящего. Даже нож под своими ребрами почти не чувствует, поэтому не боится. А потом он хрипит, хватает воздух ртом, растирает шею. Пирс отступает. – Ладно. Ладно, – говорит. – Надеюсь, ты доволен. Нож падает на аккуратно заправленную кровать. Реджи, повинуясь приказу, трясущимися руками сгребает валяющиеся в кресле у окна вещи, влетает в ванную, опустошает аптечку, успев заметить – и намертво зафиксировать в сознании – маленький шприц, упавший в мешок поверх упаковки бинтов и мотка веревки. На пути к выходу, где давно исчез фрументарий, он переступает через тело, стараясь не угодить в лужу крови и не оставить за собой такую же, как у Пирса, цепочку следов. Он совсем не доволен, но, даже если бы и хотел, не смог бы произнести это вслух.

***

А снаружи вовсю бушевал пожар. Маленькая деревушка полыхала, огонь был готов вот-вот переброситься на подступающие к строениям кукурузные поля. Ревело пламя – когда-то Реджи думал, что это всего лишь фигура речи, но в ту ночь впервые действительно услышал этот рев. Низкий, утробный. И монотонный, как голос Пирса. Струи пламени прорывались через щели в деревянных сараях, ярко-оранжевые всполохи подсвечивали целые окна, отражались в осколках успевшего лопнуть стекла. Трещало погибающее дерево, отовсюду тянуло жаром. Жаром и дымом, в которых чего-то не хватало. Каких-то знакомых с детства ноток – возможно, удушливого запаха плавящейся резины. Да и тихо здесь. Слишком тихо, и ни рев пламени, ни треск дерева никак не компенсируют эту странную тишину. Никто не кричит, не стреляет, не молит о пощаде. Оглядевшись, Реджи вдруг поймал себя на том, что ищет фигуры, которых тут просто быть не может. Фигуры людей, облаченных в красное, вооруженных копьями и мачете, не боящихся ни дыма, ни пожара, ни когтей смерти, скрывающихся за пеленой огня. Их тут не было, как не было и Пирса. В его поисках Реджи огляделся еще раз, сошел с крыльца, заметил, что и крыша дома Гэтсби уже уверенно разгорается. – Мистер Пирс… Он позвал и закашлялся – что-то попало в горло вместе с глотком горького, раскаленного воздуха. – Мистер Пирс! – во второй раз он позвал громче, прошел вперед по гравийной дорожке, обернулся. Дверь за собой закрывать не стал, в этом не было никакого смысла, ведь там, внутри, не оставалось ничего живого. – Фрументарий, где вы?! В двухэтажном доме по правую руку хлопнуло, лопнуло и посыпалось на землю крупными осколками толстое оконное стекло. Еще несколько шагов, растерянный взгляд по сторонам, попытки что-то рассмотреть сквозь черные клубы, подгоняемые ночным ветром. Во рту пересохло, и Реджи опустил взгляд на полупустой вещмешок в своей руке. Посмотрел на пистолет, зажатый в другой. В мешке две бутылки воды, скудный провиант, медикаменты и коробка патронов. Обоймы в магазине еще хватит на пару выстрелов, если вдруг. Но где же Пирс? Пирс исчез, словно растворился в черноте и всполохах. Может, он погиб? Выскочил наружу, нырнул в реку пламени – и сгорел? – Фрументарий, – Реджи позвал в третий раз, но уже намного тише, неуверенно. Наверное, если Пирс опять не отзовется, больше звать его и не стоит… Однако мысль оборвалась до того, как Реджи додумал ее до конца. Позади рухнувшего сарая что-то шевельнулось. Показалось игрой света и теней. Сначала просто движение – будто дым вдруг стал плотным, собрался в здоровенный клубок, обрел форму и шагнул вперед. Наступил на горящую доску, фыркнул, когда в воздух поднялся сноп искр. Качнулся, не обращая внимания на пламя, лижущее грубую, переливающуюся оранжево-красными бликами шкуру. Вытаращив слезящиеся глаза, Реджи шевельнул губами. Выдохнул: «Черт…» И застыл. Скорее всего, это воображение. Обычная игра воображения, которое издевается, насмехается, подсовывает ему то, чего он отчаянно боялся всю свою жизнь. Чего никогда не видел вблизи, но чем его пугали в детстве, объясняя, что… …на окраине по ночам бродят когти смерти. Будешь там лазить – они учуют твой след, придут ночью в деревню и сожрут всех жителей. Ты этого хочешь? Нет? Тогда не ходи туда больше, приятель. Не приводи с собой когтей. Кто-то говорил ему об этом. Предупреждал. Кажется, после того раза, когда он разбил себе лоб и вывихнул руку. Кто-то говорил, что туда, к руинам, ходить опасно. Этот человек не знал, что его слова обернутся для ребенка месяцами, годами ночных кошмаров, но не отвратят от соблазнительных развалин, ведь там было столько всего интересного! Начиная от довоенной, уже ни на что не годной техники, заканчивая находками вроде связок ржавых ключей и одного почти целого портсигара… Спустя годы кошмар воплощался в реальность. Огромный зверь неспешно вышел из огня. С темной, покрытой затухающими искрами шкурой. С изогнутыми рогами, венчающими плоскую голову, впечатляющими буграми мышц и массивными лапами. С когтями, способными одним взмахом перерубить человека пополам. С длинным ребристым хвостом, волочащимся по земле и нервно подергивающимся в такт каждому движению. Все-таки это случилось. Все-таки он пришел в деревню, сжег своим дыханием дома, убил всех жителей… Привлеченный пожаром, явился неведомо откуда, осмотрелся и остановился. Маленькие, утонувшие в черепе глаза отыскали крошечного человечка, застывшего в почти сомкнувшемся огненном кольце и целящегося из смешного, не способного нанести серьезный вред оружия. Рогатая голова заинтересованно склонилась вбок. Хвост описал дугу, рухнул наземь, скользнул из стороны в сторону, разметав горящие обломки, подняв столбы песка вперемешку с искрящимся пеплом. И тогда до Реджи дошло, что эта тварь не игра воображения. Не кошмарный бред. Не галлюцинация. Она не исчезнет, не переплавится волшебным образом, как во сне, в золотого быка. Не станет символом, вдохновляющим на подвиги и победы. Она откроет пасть и сожрет идиота, который стоит и пялится вместо того, чтобы сорваться с места и бежать что есть мочи. Реджи моргнул. Прерывисто вдохнул. Чуть не выронил ствол – и будто очнулся от транса. Бросив в последний раз взгляд на гигантскую тень явившегося из темноты монстра, он развернулся и рванул туда, где еще можно было проскочить, не спалив волосы и кожу. А Пирс? Реджи вспомнил о нем спустя несколько минут, продираясь сквозь знакомые кукурузные заросли, чувствуя, как колотит от ужаса. Боясь, что внезапно ставший тяжелым мочевой пузырь не выдержит – особенно если учитывать, сколько было выпито в попытках смягчить воздействие проклятого варева миссис Гэтсби. Ему чудилось, что земля содрогается от тяжелой поступи зверя, следующего по пятам, он петлял, старался бежать зигзагами, несколько раз падал. Выпустив из рук пистолет, даже не подумал о том, чтобы искать его на ощупь впотьмах. Горло скребло от гари, хотелось притормозить, сделать глоток воды, но казалось, что огромное зубастое чудовище все еще гонится за ним, прячется в зарослях кукурузы. Или прикидывается, например, вон тем обломком скалы, тень которого слишком сильно напоминает утыканный шипами хребет. Может, это еще один коготь?.. Короткая вспышка паники заставила рвануть вправо. Под ногой что-то смачно хрустнуло, и Реджи едва устоял, поскользнувшись. Взмахнул руками, снова побежал прочь от фермерских угодий, слушая собственное хриплое дыхание и молясь о том, чтобы шум не привлек монстра. Бежать тихо не получалось, поэтому вскоре, больше из соображений безопасности, чем от усталости, Реджи перешел на быстрый шаг. Вскарабкался на холм, отряхнул ладони, не забывая оглядываться и думая, что же, черт подери, случилось с Пирсом? Может, коготь смерти сожрал фрументария? Сдавленно хихикнув, Реджи вдруг осознал: этот сценарий не так уж плох. Хотя неизвестно, кто кого сожрет. – Не будь идиотом, – осадил он себя, останавливаясь у подножья очередного покатого холма и наконец-то сообразив, что никто его не преследует. Обернулся, всмотрелся в сероватые очертания холмов. Тихо и пусто. Легкая рябь пробегает по оставшемуся позади кукурузному полю, и ночь перестала быть черной. Посерела от дыма, подсветилась красным. Впереди распростерлась утыканная кустами банановой юкки равнина. Силуэты высоких стеблей и мясистых листьев прекрасно проглядывались в сумраке. Значит, скоро рассвет. А зверь, после встречи с которым ощутимо потряхивало, видимо, растерялся. Или недостаточно хорошо видит в темноте. Или просто был сыт… «…ведь до этого он сожрал фрументария». Позволил глупому человечку с пистолетом сбежать. Собственный смех Реджи совсем не понравился. Тонкий, визгливый, нервный. Оборвавшийся на самой высокой ноте – но лишь на пару секунд, пока Реджи вытирал грязным кулаком катящиеся по щекам слезы. Глаза нещадно щипало, веки зудели. Как после морфина. – Ну и ладно. Похер, – выдавил он, чувствуя, как подгибаются ослабевшие ноги и влажная от пота рубашка приятно холодит спину. Казалось, звенит каждый натянутый нерв, ноет каждая клеточка в похожем на дряблую мышцу мозгу. И, возможно, если регулярно тренироваться, его можно сделать сильнее. Заставить работать эффективнее, превратить в оружие – подобно тому, как Легион превращает в оружие крепкие, здоровые тела своих рекрутов. Но сейчас тренироваться не хотелось. Сейчас вообще ничего не хотелось, разве что упасть, повернуть лицо к небу, закрыть глаза, успокоиться. Сделать хоть что-нибудь, чтобы поджилки перестали трястись, дыхание выровнялось, а разум перестал напоминать бурлящую обрывками слайдов кашу. Потому что недостаточно нескольких глотков воды, которой Реджи поперхнулся, пытаясь пить на ходу. Недостаточно мысленных увещеваний, что все сделано верно, что не было выбора и что он, Реджи, тут ни в чем не виноват… Ни в чем не виноват, ведь это не он решил вернуться в деревню. Не он сварил заживо лицо миссис Гэтсби в готовящемся супе. Не он выпотрошил беременную девушку и натворил что-то… Что-то такое, чему не находилось определения. Пытаясь отыскать его, Реджи брел по равнине с юккой и собирал из известных ему слов неуклюжие фразы. Прокручивал в голове гребаные слайды, на которых ни черта было не различить. Картинка ускользала, не складывалась. Казни и пытки, покойники с вывалившимися внутренностями и умирающие с уродливыми обрубками вместо гениталий. Влажный треск сдираемой заживо кожи, хруст дробящихся костей и хрипы, которые издает человек, захлебываясь собственной кровью… Образы, сцены, тоже похожие на рисованные комиксы – но старые, почти бесцветные. И ни один из них не подходил для того, чтобы сравнить, потому что сегодня что-то пошло не так. Совсем не так. Так – это когда публичная казнь становится демонстрацией силы и призывом к покорности. Когда вожди племен молят о пощаде на глазах у своих соплеменников. И когда напор и жестокость Легиона деморализуют врага, заставляя его устрашиться грядущей участи и сложить оружие, – это тоже так. Пирс не пытался кого-то деморализовать. Не создавал задел для будущего и не работал на публику. Он работал на себя, получая от этого удовольствие – то, чего попросту не должно быть. Удовольствие странное, извращенное, почти сексуальное. Он не вздрагивал и не морщился, когда на его кожу попадал кипяток. Он кричал, а не выстреливал в уши ледяной, состоящей из гнева и презрения дробью. Он кричал, и его голос, долетая из воображаемой темноты, пробивал кожу, проникал в мышцы, в суставы, начинал дергать сначала тупой и ноющей, а вскоре острой, пронизывающей болью. Знакомой и пугающей, короткими вспышками-импульсами напоминающей о том, что в вещмешке, помимо стимуляторов, бинтов, воды и провианта, лежит кое-что еще. Ведь Дерил врал. Он врал, что надо потерпеть, а потом отпустит. Никогда уже не отпустит – ни проклятая наркота, ни осознание собственной никчемности, ни новое, но чертовски яркое впечатление, что весь этот пыльный мирок внезапно взял и сошел с ума. – Да и похер, – бормотал Реджи, словно мантру, забившись на рассвете между все еще прохладными камнями и закатывая рукав. – Похер. На все похер. На Пирса похер. Он вцепился зубами в ткань, потянул, пережал сосуды, заставляя их вздуться, проступить под загоревшей грязной кожей. Постучал подушечками пальцев по локтевому сгибу – не зная зачем, но помня, что так делал Шон, прежде чем ввести иглу. «Нет», – простонал мысленно, а палец уже жал на поршень, и где-то вдалеке каркало разбуженное солнцем воронье – громко и, как показалось, злорадно. Реджи всхлипнул, выматерился, отшвырнул пустой шприц. Сложил руки на коленях, уронил на них голову и заплакал. Даже растекающееся по венам умиротворяющее тепло успокоило его не сразу.