И пусть боги не вмешиваются

Память Питера запечатлела и пронесла через годы картину. Вроде бы холст – или просто плотная бумага – в обрамлении темной деревянной рамы, сошедшей с еще довоенного заводского конвейера. Лак на раме потрескался, местами облез, в рассохшемся дереве зияли глубокие трещины. Она всем своим видом словно заявляла: «Я видела то, чего ты никогда не увидишь», и невозможно было понять, насмешка это или горечь. На самой картине неизвестный художник изобразил кусочек привычного и понятного. Плавные округлые линии – контуры песчаных холмов. Змеи-тропинки, ведущие от нижнего края холста к горизонту, обозначенному голубыми и оранжевыми мазками. Однажды Питера осенило: он понял, что так художник показал закат над пустошами. Радость от этого понимания была сравнима с великим озарением свыше – так Питер ощущал мир двадцать или чуть больше лет назад. Еще там, меж холмов, был одинокой путник – темная фигурка с опущенными плечами, согнутыми коленями и пистолетом, ствол которого смотрел вниз. Изогнутая тень и пунктир следов. Всего несколько штрихов – но за ними читались усталость, одиночество и яркое, очевидное предчувствие смерти. Путник стоял спиной, а маленький зритель иногда представлял себя тем, кто наблюдает со стороны и понимает, что этот застывший закат станет последним для одинокого странника с пистолетом. И тогда, в детстве, Питер ничуть не удивился бы, если бы в один прекрасный день зашел на кухню и среди холмов на картине увидел бы новый. Небольшой, почти неприметный: просто чья-то жизнь, поглощенная пустошами и заметенная песком. Двадцать лет спустя палец напрягся на спусковом крючке. – Я его подстрелю. – Питер чуть отодвинулся от прицела. – Подстрелю, а затем посмотрим, что у него там. – Может, просто старатель? – Сумка курьерская. – Старатель с курьерской сумкой. Точно не наш клиент. Питер заелозил в попытках устроиться поудобнее – так, чтобы наколенники не врезались в плоть. Скосился на Арчера, который опустил бинокль и теперь пялился вдаль, усевшись спиной к солнцу и прищурив воспаленные, отекшие веки. Он не выспался минувшей ночью – впрочем, как и сам Питер. С полуночи до самого рассвета они только и делали, что бегали вверх-вниз по ненадежным деревянным ступенькам давно покинутого рейнджерского поста. Арчера трясло, тошнило, он жаловался на боли в животе. Уходил за ближайшие валуны, чтобы облегчиться, опустошить желудок и кишечник. От него несло дерьмом и рвотой, но Питер не морщился, не отворачивался – он беспокоился и надеялся, что обойдется. Что два пакета антирада и стимулятор сделают свое дело, ведь до ближайшего врача теперь не меньше недели пути. Лишь к утру Арчера немного отпустило. Надолго ли – этого никто не мог предугадать. Питер снова приник к окуляру. Путник, неторопливо бредущий среди изгибов песчаных холмов, колючей травы и редких клякс невадской агавы, не подозревал, что за ним наблюдают уже четверть часа. Он продвигался вдоль шоссе, придерживаясь западного направления, но не торопился выходить к дороге. С большого расстояния невозможно было разглядеть, вооружен он или нет, но зато привлекала внимание сумка – объемная, чем-то набитая и покрытая темными пятнами, вряд ли от кетчупа или колы. Бросались в глаза и другие детали: броня, наплечниками которой служили куски автомобильных покрышек, налысо обритый череп, поблескивающий нагрудник – сделанный из решетки радиатора или чего-то подобного, что в достатке встречается на пустошах. – И никаких примет, – пробормотал Питер. – Даже без тату. Не стану стрелять. Проверим. Он поднялся и, стараясь встать так, чтобы его не заметили снизу, протянул руку Арчеру. Тот за нее ухватился, Питер покачнулся, но на ногах удержался, лишь толстые подошвы ботинок скрипнули по земле. Невозможно похудеть за одну ночь. Определенно невозможно, но казалось, что Арчер к рассвету похудел. Его покрывшиеся воспаленной сыпью щеки сдулись, лицо осунулось, даже внушительные бицепсы не бугрились под броней, как днем ранее. – Ты как? – спросил Питер. Арчер пожал плечами: – Терпимо. «Терпимо». Не «в норме», не «не ссы, дружище, я выдюжу». Просто – «терпимо», и Питеру совсем не понравилось, как оно прозвучало. Но вместо того, чтобы что-то сказать, он, не торопясь закидывать винтовку за спину, начал мысленно прокладывать незаметный обходной путь.

***

– Значит, это… Говорит: «Я священник из Рино». Про какой-то приход в Вегасе заливает, а Сотка ему: «Да никакой ты, на хуй, не священник! Чем докажешь?» И он вытаскивает эту книжку… Эй, эй! – бритоголовый рейдер вскинул руки, стоило Питеру шевельнуть стволом. – Я достану… Я просто покажу, окей? Желтоватые страницы увесистой Библии тоже были заляпаны кровью. Уголок отсутствовал – то ли оторван, то ли отстрелен. Питер, не убирая палец с крючка, осмотрел ее и кивнул. Рядом хмыкнул Арчер, а рейдер, под прицелом винтовки сидящий у маленького, им же разведенного с полчаса назад костерка, кинул книгу у своих ног. – Остальное покажи, – велел Питер. Рейдер, на секунду встретившись с ним взглядом, тихо выматерился, почесал разрывающий правую бровь рубец и подчинился. Несколько пачек баксов – в основном сотни и двадцатки. Не двести тысяч, но солидный улов для банды головорезов, а уж для одного и подавно. Какой-то скудный провиант, немного химии, смятый конверт: на вчетверо сложенном листке некая леди сетовала на неурожай и просила свою дочь прислать с курьером немного денег. Под пристальным взглядом Питера рейдер, поколебавшись, вытряхнул в песок и пригоршню монет. Увидев их, Арчер присвистнул, а Питер лишь моргнул. Конечно. Иначе и быть не могло. – Ну и еще какое-то барахло, – рядом с монетами упали пара несвежих маек, почти новый наплечник для кожаной брони и местами испачканная, а местами выцветшая синяя тряпка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся легкой курткой, которая вряд ли налезла бы на Реджи. – И все? – спросил Питер. – И все, – подтвердил рейдер. Пока они возились с сумкой, над костром начал подрумяниваться стейк – по пути сюда Питер и Арчер наткнулись на логово койотов, подстрелили самку и одного щенка. Звуки выстрелов вспугнули цель, за которой они планировали проследовать в обход, но выяснилось, что рейдер в самом деле безоружен. Едва его нагнали двое со стволами наготове, он замер, присмирел и охотно пошел на контакт. – …ну я что? Я сумку подхватил – и драпать. Скажешь, нельзя так своих бросать? – прищурив глаз, он уставился на Питера. – А я тебе, приятель, вот что отвечу: корешей можно и новых завести дохуя, а жизнь – она у меня одна. Этот хер вмиг Сотку и Этьена положил, Люк пальнул, но он придурок, с похмелья даже из дробаша в упор мажет. Мазал. Того зацепило едва, ну и я тогда… А что я? Я и возвращаться не стал, жизнь-то одна… – У всех одна, – мрачно заметил Питер, бросив косой взгляд на помалкивающего Арчера. – Но у других отбирать проще. Рейдер фыркал, мотал головой, что-то бормотал под нос. С молчаливого дозволения Питера поспешно спас начавшие пригорать куски мяса, нанизанные на толстые, почерневшие от огня ветки. Пахло резко и аппетитно. В нескольких шагах валялись, подсыхая на солнце, серо-красная щенячья шкура и отрезанная голова. – И куда они пошли? Хотя бы примерно сказать можешь? – А с хера ли мне знать? Мы их отпустили и забили. Кто ж думал, что вот так оно обернется? Монеты Легиона поблескивали среди тряпок, упаковок с едой и химии. Ветер вяло шевелил краешки республиканских купюр. Питер пялился на монеты, на баксы, на Арчера, на рейдера… Думал о Пирсе, Шарлотте, Рино, Аризоне и собственных татуировках, которые так и притягивали чужой взгляд. От жары голова начинала гудеть, но в бинокль Арчера он видел, как где-то вдалеке, на западе, скапливаются грозовые тучи. Не к этому вечеру так к следующему ливанет. – А я видел такие. Точно видел. У моего деда по всей шкуре змеюки ползали. И у прадеда. У бати одна была… Из «Гадюк»? – Не твое собачье дело, – Питер процедил и сплюнул. На новую порцию мяса успел налипнуть вездесущий песок. – Да ладно, – рейдер скривил рожу, усыпанную крупными родимыми пятнами. – Я ж в теме. Прадед мой еще сто лет назад отсюда свалил. Дед уже взрослым мужиком вернулся… Весь в татухах ходил. У бати тоже была, одна. Вот тут, – он ткнул себя в плечо чуть выше локтя. – Больше набить не успел. Прадед был из этих… из тамошних святош. Типа того хрена, который наших положил, только… – Жрецы. – Питер потянулся ко второму куску, на который тоже успело налипнуть прилично песка. – Их называли жрецами. Я слышал эти истории. – Так что, выходит, не все свалили на север? Кто-то остался? Питеру не нравился разговор, да и поведать ему было нечего. Об истории клана «Гадюк» он знал мало, слышал в пьяном бреду про каких-то гигантских змей, живших то ли в ямах, то ли в пещерах. Смутно помнил, как сморщенный, покрытый витиеватой росписью старик, бряцая костяными пластинами брони, рассказывал о культе, ритуалах и тех счастливчиках, кому повезло после них выжить и не рехнуться. Нелепые байки о былом могуществе «Гадюк», об их нереализованном предназначении и о том, как миссия по вселению ужаса в сердца жителей пустошей с треском провалилась, когда «Гадюки» привлекли внимание «Братства Стали». Питер и раньше считал, что все это полная херня, и сейчас сообщил об этом бритоголовому придурку, сидящему по другую сторону уже почти потухшего костерка. – Те, кто остались, не знают уже ни черта, – сказал Питер, а краем глаза уловил движение: Арчер, повернувшись боком, не кашлял, не стенал, а очень внимательно слушал. Ни звука не издал, ни слова не произнес. – Татухи и сейчас себе бьют, а спроси кого, что это и откуда, хрен скажут. Я сам только от одного старого хрыча эту сказку и слышал. – А я от бати, – рейдер, дожевав последний кусок мяса, посмотрел вопросительно. – И мы, выходит, почти кореша, да? Ты сам-то чего? Больше не… – Больше не. И никакой я тебе, дерьма ты кусок, не кореш. Уяснил? Рейдер зыркнул на винтовку и заверил, что уяснил. Через полчаса все трое стояли на ногах. Арчер, слегка посвежевший и приободрившийся, держал на мушке рейдера, пока Питер присыпал песком тлеющие угли и продумывал план дальнейших действий. Если верить словам этого лысого кретина, двое суток форы удалось прилично сократить. А сумка с надписью «Мохаве-Экспресс» и ее содержимое не только недвусмысленно намекали на близость дюпоновского бабла, но и нашептывали о чем-то еще. О том, что вряд ли пригоршнями монет с рожей Цезаря какому-то паршивому курьеру зарплату платят. Да и на курьера он все меньше похож. Тем более на паршивого. Конечно, эти ребята могут постоять за себя, ведь курьерская работа – занятие опасное. Маршруты, растянутые на сотни, а то и на тысячи миль, сомнительная клиентура, мелкие банды, крупные заказы. Курьеры с полными сумками – лакомая добыча, поэтому им нужно уметь как минимум хорошо стрелять и быстро бегать. Но чертов Пирс умеет что-то еще. До хрена «чего-то еще», и Питер ломал голову, пытаясь понять, где же тут скрывается подвох. – А с этим-то что? – Арчер обратился к Питеру. – Отпустим или грохнем? – А чего грохнем? Чего сразу грохнем-то? – рейдер попятился, но притормозил, когда Питер перевел на него взгляд. – Я вам, парни, все как есть сказал, чего ж сразу? Мы же почти свои… – Сумку не тронь, – Питер заговорил, и рейдер заткнулся. – А сам вали, пока мы добрые. Арчер усмехнулся: – И давно это мы добрые? Питер изобразил на лице сомнение и вдруг ощутил движение на плече, будто что-то теплое, жесткое скользнуло по коже. Скосил глаза – между наплечником и манжетой брони не увидел ничего, кроме извилистых сизых линий. – А это… Дай я хоть бабла в дорогу… Хоть чуть-чуть, а? Питер сглотнул. Ощущение возникло снова – щекочущее, отчетливое, вызывающее непреодолимое желание поскрести ногтями покрытую шрамами и наколками кожу. Заложило уши, воздух вдруг стал спертым, в ушах загудело, под глазом дернуло. – Вали, – выдохнул он. – Считаю до трех. Раз. – Стой, стой. На хрен бабло. На хрен… Там наркоты пара доз, дай я хоть… По руке ползло, извиваясь, устремлялось вверх, к самому плечу, щекотало под кожей на запястье. Оставляло после себя жгучую дорожку и легкий, противный зуд. – Два. – Блядь! Да на хер наркоту, но… Чувак, мы же свои, какого… Палец напрягся, винтовка дернулась. Приклад ткнулся в плечо, но броня смягчила удар. Вата в ушах приглушила звук, однако все равно Питер слышал, как громкое «бах!» эхом отозвалось среди расположенных по правую руку скал. – Никакой я тебе, мудила, не свой, – процедил он, глядя, как рейдер с дырой вместо щеки оседает на землю. Арчер опустил дробовик, выдохнул: «Ну ладно» и больше ничего не сказал. Молчал, пока Питер снова внимательно осматривал сумку в поисках антирада, стимуляторов и чего-нибудь еще, что пригодилось бы прямо сейчас. Не прокомментировал звон монет и то, как Питер выругался, получив пригоршней горячего песка в лицо. Между холмов гулял пустошный ветер, и чертов песок, казалось, был уже везде – в каждой дырке, каждой складке, в одежде и в волосах. – Антирад и три стимпака. Есть морфин, баффаут… Немного еды и вода. На два дня тебе должно хватить. Не будешь блевать – на дольше растянешь. Постараюсь обернуться быстрее, ты, главное, не сдохни за это время, идет? Арчер не сообразил. Он пялился на Питера, и его взгляд плавал, как миражи над раскаленными дорогами. Затем он все понял, запротестовал, но Питер был непреклонен. – Ты еле ноги переставляешь, без тебя быстрее управлюсь, – объяснял он в полной уверенности, что все делает правильно. – Выйду к трассе, поднажму на химии. Буду осторожен, клянусь. Хер тебе, – он отдернул руку с банкой таблеток, едва Арчер потянулся к ней. – Тебя еще не переломало, да и блевать начнешь – напрасный перевод наркоты. – Да брось, – в голосе Арчера звучали расстройство и досада. – Может, это… Может, вместе все-таки, а? У меня же дробаш, – он глянул вниз, – а два ствола лучше, чем один. Да и на ногах я стою, сегодня лучше… Ей-богу, клянусь, сегодня нормально уже. Максвелл, ну какого… – И еще одно, – игнорируя уговоры, Питер встал напротив солнца, взглянул в обожженное радиацией лицо. – Пятьдесят гребаных процентов. Понял? Пятьдесят. Арчер поморщился и согласился. Они могли бы вернуться. Просто вернуться – и черт с ними, с деньгами. Питер сказал так еще ночью. Сказал, что можно дождаться очередных караванщиков на трассе, закупиться свежей пачкой лекарств и, пока снова не стало хуже, вернуться в Рино. Или хотя бы доползти до Брокен Хиллс, ведь, помимо барменов, ремонтников и супермутанта, там наверняка есть и кто-то, кто шарит в медицине. Питер напомнил об этом, когда они шли обратно к рейнджерскому посту. – Ну а дальше-то что? – опять держась за живот, Арчер пыхтел и пытался говорить ровно. – Мне бабки чертовы нужны. Ты просто не знаешь. Фестер – мелкая херня, а я Бишопам должен. И чуваку одному, который под проценты дает… Так с зарплаты выплачивал по чуть-чуть, вот и не трогали. А теперь чего? Теперь вернусь – грохнут меня. На Голгофу затащат и грохнут. Как других. Не первым же буду. А у меня мать с отцом под Рэддингом. Живые еще. И, кроме меня, никого у них нет. А если и их того?.. Питер сжал челюсти. Шарлотта. Там, в Рино, осталась Шарлотта – одна, на сносях, с парой тысяч баксов, которые Питер вручил ей перед уходом. Пятьдесят на пятьдесят – справедливый расклад при таких условиях, верно? – В сумке почти тридцать штук, – сообщил он, когда деревянная крыша поста уже виднелась поверх барханов. – И монет еще на тысячу-полторы. Если я через два дня не вернусь, бери сумку – и вали по трассе до Брокен Хиллс. Что хочешь им там говори, какая уже разница… – Ты меня с бабками тут оставить хочешь? – Арчер удивленно прищурился, даже притормозил, и Питер пожал плечами. – Не с собой же тащить, – бросил он и ни словом не обмолвился о взаимном доверии, хотя знал, что Арчер именно этого и ждет. – Возьму с собой немного, остальное прибереги. Уже когда были преодолены двенадцать хлипких ступенек, скрипнула дышащая на ладан деревянная дверь и небольшая комнатка футах в десяти над землей обдала их запахом старья, Арчер снова заговорил. Питер думал, что речь пойдет о родителях. Он был уверен, что о них, ведь на месте Арчера попросил бы именно об этом: найти мать с отцом и сообщить, что их сын, игрок и наркоман, сгинул в пустошах в погоне за чужими деньгами. Он и сам размышлял о подобном. О том, чтобы Арчер, добравшись до Рино – если вдруг, в одиночку – нашел Шарлотту, поведал ей обо всем и сказал, что Питеру, где бы он сейчас ни был, очень и очень жаль… Но Арчер попросил совсем о другом. И мысли о Шарлотте разом вылетели из головы. Питер нахмурился, шикнул, хотел по привычке сплюнуть – но не стал пачкать пол, на котором Арчеру предстояло в ближайшие пару дней сидеть и спать. – Вот дался тебе этот сопляк, – едва вспыхнувшее раздражение через секунду полыхало самой настоящей злостью. Злостью и досадой, ведь как, черт возьми, можно отказать тому, кто, возможно, и следующей ночи не переживет? – Ты просто пообещай, – настаивал Арчер и выглядел намного хуже, чем еще час назад. – Да черт тебя дери, Максвелл, неужели так трудно открыть рот и сказать… – Сказать что? Я же не знаю, я не… Блядь, да хрен с тобой. Я постараюсь. Постараюсь, понял? Обещать не стану, но если он сам на рожон не полезет… «…а он полезет…» – …то я его и пальцем не трону. Пусть валит куда хочет. А Пирса я грохну, и точка. – Нет проблем. – Арчер сглотнул, издав глухой всхрип, и едва успел отвернуться, как из его горла брызнула струя жидкой рвоты. Питер, сжал кулаки и все-таки харкнул на пол, прежде чем развернуться и уйти. Доза винта и банка баффаута. Неполная, штук тридцать маленьких зеленых таблеток, по пять-шесть в день. Тогда можно шагать без отдыха и привалов, спать по четыре часа в сутки и не чувствовать усталости. Только когда отпускает, когда вдруг резко, внезапно скручивает острой болью обмякшие мышцы, проклинать все на свете. Лезть за новой дозой. Отчаянно надеяться, что обычный отходняк не перерастет в продолжительную и крайне неприятную ломку. Наверное, от баффаута она самая мучительная: намного хуже, чем от винта, морфина или психо. Один раз, несколько лет назад, Питеру довелось подсесть на психо. Это стоило ему полутора пальцев и стало одной из главных причин, почему он послал все на хер и свалил из рейдерской банды. – Выходит, оно и к лучшему, – бормотал он, шагая по обочине трассы и всматриваясь вдаль. – Все, что ни делается, – оно к лучшему. Правильно, детка? Шарлотта, худое лицо которой стояло перед мысленным взором, соглашалась. Она почти всегда и почти во всем с ним соглашалась, а если не соглашалась – то просила. Просто просила, никогда не требовала, не настаивала, не пыталась заставить что-то делать. И не обижалась – только искренне огорчалась, когда он отвечал отказом. «Тебе, кретин, с ней просто повезло». – Прости, – он говорил это уже не в первый раз, обращаясь к ней. – Прости, что такая херня выходит. Надо было чинить гребаные холодильники, а не влезать во все это дерьмо. А-а-а, черт… Ногу от щиколотки до бедра свело колючей судорогой, отдалось в пах. Проглотив очередную таблетку, Питер выждал несколько минут, а затем, едва отпустило, бодро взобрался по наклонной, не сходя с разбитого хайвея. Заметил дым слева, милях в двух-трех от дороги, где-то среди кукурузных полей: наверное, фермеры жгут сухую траву, расчищая место для свежих посевов. Он миновал древнюю автозаправку, встретил караванщиков – двух женщин средних лет в сопровождении четырех наемников. Купил воды, стимулятор и пачку детоксина – просто на всякий случай, ведь эффект от него порой страшнее морфиновой ломки. К счастью, проходит быстро, уносит с собой боль, тошноту, сводящую с ума ломоту в суставах. Но не лечит главное – не избавляет от желания снова вкатить себе дозу какой-нибудь дряни, чтобы почувствовать себя сильнее, умнее… лучше. Просто чтобы почувствовать себя чем-то лучшим, чем то дерьмо, которым ты являешься на самом деле. Каждый раз, как впереди на дороге что-то мелькало, Питер замирал, сходил с обочины в низину, снимал винтовку, всматривался вдаль через прицел. Путники, торговцы, один раз – пятеро в форме НКР. Еще раз – дряхлый гигантский геккон, который задумчиво стоял несколько минут прямо посреди шоссе, рядом с ржавым остовом старинного автобуса, прежде чем понуро уковылять прочь. – Гекконы, детка, это не только мясо и шкуры, – продолжал Питер говорить с воображаемой Шарлоттой, – но и два ряда острых зубов и когти с мой палец. Ей-богу, с палец, не вру. Лучше не рисковать, да? Я не буду рисковать лишний раз, ведь я обещал вернуться. До автобуса Питер едва успел дойти, как разразилась мощная летняя гроза. Наверху сверкало и гремело, потоки воды заставляли старый автобус гудеть и вибрировать, лупили по крыше, заливались внутрь. Питер, пристроившись на обломке сиденья, смотрел в окно без стекла и представлял, что трасса – это река и по ней текут мысли, воспоминания, всполохи света и густые кудряшки темно-синих туч. Винт он принял днем ранее. Баффаутом хрустел каждые несколько часов. Напоминал себе, что, кроме химии, его организму нужны еда и вода – но при этом не ощущал ни голода, ни жажды. Все через силу. Все потому, что надо. Надо пить и есть. Надо идти вперед. Надо найти чертовы деньги, отдать половину Арчеру – бога ради, пусть он только не сдохнет за это время – и вернуться в Рино. Забрать Шарлотту и свалить на север. Да, на север – туда, куда еще нескоро доберется Цезарь со своим ебучим Легионом. И забыть обо всем дерьме. Стать лучше. Стать кем-то другим. Мужем. Отцом. Разве это возможно? Питер спрашивал себя: разве он, Питер Максвелл, может стать мужем и отцом? Отвечал: «Да». Потому что надо. Что-то внутри шептало иное, но Питер не слушал. Глотал таблетки и смотрел на реку, по которой текла его собственная сумбурная и в кои-то веки кому-то действительно нужная жизнь вперемешку со светом и облаками. Да, это возможно. И никто – ничто – не убедит его в обратном. Не заставит. «Нет». Когда дождь закончился и река снова стала трассой, он снял с лежащего в проходе скелета неплохо сохранившуюся шляпу с пришитыми по бокам полосками ткани. Тщательно отряхнул ее и надел. В середине второго – или третьего, в какой-то момент Питер запутался – дня впереди в очередной раз замаячили темные фигуры. Он машинально сошел с дороги, уставился на винтовку в своих руках. Вспомнил, зачем ее снял, а заодно – где встретил утро. И что забыл позавтракать. И как подстрелил какую-то тварь в темноте, выйдя до рассвета из гнилого сарайчика, раньше бывшего, кажется, чем-то вроде магазина. По крайней мере, там стоял прилавок, валялся на полу старый кассовый аппарат, и… Питер крепко зажмурился. Резко открыл глаза. Сквозь месиво из мыслей с треском продралась реальность. Он прильнул к окуляру. Равнодушно констатировал, что это снова караван. Отметил проплешины на боку не самого упитанного брамина, обломанный рог у одной из голов, увесистую поклажу. Торговец – крепкий мужчина. Рядом – наемный охранник. И когда, спустя несколько минут, караван почти поравнялся с ним, Питер убрал оружие, махнул рукой, вытащил из кармана несколько смятых нкровских купюр. – Детоксин, – с усилием выговорил он. – Есть? Следом вспомнил про купленную накануне и еще не вскрытую пачку, однако торговец уже рылся в вещах. Недовольно хмурился, но явно не желал упускать покупателя. Наемник стоял рядом, не сводя с Питера взгляда. И надо затолкать в подсумок еще одну маленькую голубую упаковку, а потом произнести что-нибудь связное. Похожее на фразу или вопрос. – Я это… Ищу. Кое-кого, – губы слушались плохо, язык едва шевелился. – Может, вы видели… видели дальше, на дороге… Он остановился, напрягся, пытаясь вспомнить, кого же именно и с какой целью ищет. И, пока он размышлял, мужчины переглянулись. Наемник пожал плечами, торговец повернулся к Питеру: – Так это ты, что ли, парнишку потерял? Темненького, вот такого роста, – он взмахнул рукой. Ощущение – тонкое, пронзительное, острое, как игла, – прошило мутный разум, откликнулось желанием кивнуть, улыбнуться. Широко и располагающе, насколько это вообще возможно. – Парнишку, – повторил Питер. – Да. Наверное. Потерял? – Курьер? Улыбка померкла, превратилась в застывший оскал, нервно дернулась изборожденная шрамами щека. – Я? – тупо переспросил Питер и тут же собрался, моргнул, выдохнул: – Да. Да, курьер. Ха, конечно, черт подери, курьер! А это… а вы видели… – Поторопился бы ты, приятель. Парня твоего с полчаса назад встретили. Про тебя спрашивал, а сам еле на ногах стоял. Выглядел паршиво. Если поспешишь, вмиг нагонишь. – Полчаса… Один? Он был один? Черт! Что ему ответили, Питер уже не расслышал. Или расслышал, но не понял, потому что мышцы напряглись, жаркий воздух ворвался в легкие. Изрезанный глубокими трещинами и покрытый рытвинами асфальт замелькал под подошвами тяжелых армейских ботинок. – Один, – шепнул он, ища одобрения, поддержки, стремясь хоть с кем-то разделить охватившее его торжество. – Один сукин сын – это хуже, чем два, верно, детка? Но лучше, чем ни одного. Воображаемая Шарлотта молча кивнула, протянула руку, коснулась его изуродованной щеки. И когда, спустя от силы четверть часа, впереди удалось разглядеть нечто, не похожее ни на животное, ни на торговый караван, Питер поспешно сошел с трассы. Даже без четкого, конкретного плана он знал, чем займет себя в ближайшие несколько часов.