И пусть боги не вмешиваются

Полдень подкрадывался тихо и лениво, струился невесомым золотом сквозь стекла, пригревал мягким, комфортным теплом. За сотни миль к северу от Мохаве солнце не пыталось убить, не сжигало поля, не уничтожало посевы. Оно дарило жизнь, и там, за прикрытым белым кружевом окном, шелестели свежие всходы, мычали брамины, лаяли собаки и бегала ребятня. Тикали настенные часы. Хлопотала на кухне Шарлотта, по дому распространялся густой, дразнящий аромат свежей выпечки. В соседней комнате, дверь в которую сняли с петель, потому что в этом доме не принято закрываться друг от друга, возился, смешно агукая, малыш в колыбельке. Легкий сквозняк крутил для него мобиль с разноцветными самолетами. Питер сидел за столом и рассматривал висящую на стене картину. Округлые линии песчаных холмов, извилистые змеи-тропинки. Оранжево-голубые мазки – это уже не закат. Это новый рассвет, и темная фигурка путника превратилась в точку на горизонте. Он выжил, продолжил путь, и, наверное, так никогда и не узнает, что его жизнь по крайней мере для одного человека в мире была по-настоящему важна. Шаги на крыльце. Скрипнула дверь. Поток не горячего, а приятного, свежего воздуха ворвался в дом, всколыхнул тюль. Мобиль с самолетами зазвенел, малыш рассмеялся. Эндрю – взрослый, крепкий, одетый в слегка запачканный рабочий комбинезон и до приятной боли под сердцем похожий на свою мать – кивнул Шарлотте, снял красную бейсболку и сказал… Что он сказал? Всего три слова: «Ave, дядя Пит». И на самом деле все было не так. На самом деле Питер кричал, размахивал руками, лупил кулаками по столу, стенам и непроницаемой юношеской роже… Великий, мать его, Цезарь и его драный Легион! Свора чертовых дикарей, целая армия накачанных гомиков в дурацких юбках! Питер кричал, но молча. В собственном, закрытом от внешнего мира воображении, взорвавшемся феерией противоречивых эмоций, порывов, звуков. И красок, в которых преобладала красная. Красный – цвет крови и власти, ярости и гнева. Красный – цвет Легиона. Красный и золотой. Красным застилало глаза и мысли, искры фейерверка отливали золотом, рассыпались, обжигали, отскакивали от стен… От стены. От чертовой стены – непробиваемой, монолитной, глухой, устремляющейся к звездам и теряющейся где-то в глубоких космических далях. Не обойти, не сломать, не разрушить. Даже крошечную дырку не проковырять. Понимание тщетности попыток обогнало осознание происходящего. Перескочило через него, прописалось четким, однозначным «не выйдет» до того, как Питер открыл рот и спросил: «Как же так?» Вопрос, заданный лишь с целью расшевелить душную, неживую тишину. – Да вот так, – ответили ему. И Питер заорал. Молча. Уперся взглядом в трухлявую столешницу. Ковырнул ее ногтем. Спросил себя: «Что делать?» Спросил Лорен. Отправил сигнал SOS в зияющую черную пустоту и не получил ответа. А потом что-то сдвинулось, поползло вперед. Мальчишка, сидящий здесь же, почти вплотную – только руку протяни и коснись, убедись, что это не призрак – заговорил. Чужим, незнакомым голосом что-то объяснял, отвечал на вопросы, рассказывал, как же, черт подери, так. Он рассказывал, и Питер мог бы понять, запомнить, если бы слушал. Но он слушал не мальчишку – он слушал себя, слушал тишину, рвущую рассудок нестерпимо противоречивыми побуждениями. Хотелось сжать кулак и ударить. Резко, коротко. Вновь разбить только-только зажившие губы, заставить заткнуться, схватить за грудки, встряхнуть, швырнуть на пол, выбить все дерьмо… прижать к себе – так, чтобы кости хрустнули. Почувствовать тепло, убедиться, что живой. Живой и абсолютно, безвозвратно чужой. Глухая стена нерушимым монолитом вздымалась до самых звезд. До соседних галактик. До гребаного конца Вселенной. Наверное, этот образ теперь останется с ним навсегда. До самой могилы. Будет являться во сне – вместо тех, других, которые наконец-то успокоились и замолчали, потому что… – …в итоге, как видишь, я жив. Сидящий почти вплотную не-призрак говорил с Питером незнакомым голосом, но смотрел глазами Лорен, шевелил губами Лорен, тер подбородок Лорен. И даже широкие брови, которые он хмурил, и те принадлежали Лорен. Черты, что делали женское лицо слегка грубоватым, на этом, юношеском, казались уместными, гармоничными. Шрамы тоже вписались, рассказывая историю протяженностью в восемь лет, о которой ничего не хотелось знать. Питер помнил только один из них. Очень старый, наверное, первый. О нем когда-то пришлось сочинять небылицы для взволнованной семейной пары. – Можно? – он сам не понял, когда успел протянуть руку, но мальчишка не вздрогнул, не отшатнулся. Лишь, поколебавшись, кивнул. Шрам возле самой кромки волос, прикрытый сосульками прядей. Неровный, немного выпуклый, его можно почувствовать, проведя подушечкой пальца. – Это… ты помнишь? – Питер спросил, сам не зная зачем. – Тебе тогда лет шесть было… – Семь. – Семь, – согласился Питер. – Я чуть не помер, когда ты влетел в сарай к Пересу весь в грязи и крови. Выл как девчонка, просил отцу не говорить. Рыдал, что рука сломана, а оказалось – вывих. И ты обещал не верещать, пока вправляют, чтобы никто не услышал. – Да… обещал. А что было потом? – глаза Лорен смотрели сонно, без интереса. – Что ты в итоге им сказал? Я не помню. Два стимулятора и доза морфина – от них за милю несло отчаяньем и беспомощностью, но Питер сделал все, что мог. Он не мог сделать больше – и боялся делать что-то еще. Даже говорить было страшно. Казалось, одно неосторожное слово – и все это развеется, развалится, рассыплется по полу хрупкими, звенящими осколками. Но теперь мальчишка засыпал, и подступал совершенно иррациональный страх, что если сейчас он уснет, то наутро все, что случилось минувшим днем, просто исчезнет из его головы. Как исчезли детали прошлого – священные для Питера, но ничего не значащие для… Реджи? Питер заставил себя улыбнуться. Заставил себя рассказать про старый плуг, оставленный в мастерской для ремонта, и легенду о том, как семилетний неуклюжий пацан, мешающий дяде работать, упал на него и ободрал себе лоб. – А про то, где тебя на самом деле носило, мы не рассказали ничего, – закончил он. Думал, что ни слова в ответ не дождется, но внезапно прозвучал аж целый вопрос, заставив сердце сначала замереть, а затем вдруг затрепетать, забиться о грудную клетку. – Давно хотел спросить, – медленно, словно специально отчетливо выговаривая слова, произнес мальчишка и посмотрел на Питера совершенно безразлично. – То есть… просто узнать. Там действительно водились когти смерти? На секунду Питер завис. А затем хохотнул – коротко, тихо, нервозно: – Конечно же нет. Я сочинил эту историю, чтобы вы там больше не лазили. Не ломали себе руки и шеи… Не разбивали лбы. Ты и твой друг... Тим? – Томас. Нет, – прозвучало до того, как Питер задал вопрос. – Он тогда погиб. А ты… Ну и сволочь же ты, дядя Пит. Питер кивнул, даже не улыбнулся, потому что помнил, как отчитывала его сестра, когда узнала, что именно он запугал ее сына тварями, никогда не водившимися на севере Аризоны. Подумал о Томасе – мальчишке, жившем по соседству, и о детских останках, изуродованных огнем настолько, что при всем желании не вышло бы опознать. Попытался подобрать верные слова, чтобы уточнить, узнать побольше, выяснить что-то еще… Что-нибудь важное – или совершенно незначительное, но лишь бы парень не молчал. Однако так ничего и не придумал, просто глубоко вздохнул, открыл рот и совершил одну из самых больших ошибок за последние два часа. Произнес: – Послушай, Эндрю… И все полетело к чертям.

***

К полудню следующего дня Питер ходил кругами возле потухшего походного костра. Нервничал, сжимал и разжимал кулаки, сдирал заусенцы, не знал, чем занять руки, ведь сигареты кончились еще ночью. – Тебя зовут Эндрю. Эндрю Джонатан Нолан. Ты родился двадцать первого октября две тысячи двести шестьдесят первого года. В фермерском поселке близ границы Аризоны и Юты. Твою мать звали Лорен, отца – Николас. У тебя была сестра. Ее ты тоже не помнишь? Хотелось закурить. И выпить. И перекусить не помешало бы, но не сейчас – когда пройдет эффект от детоксина и внутренности перестанут полыхать так, словно в них влили ведро бурлящего дерьма. Одна таблетка для него, еще одна – для парня. Тот протестовал, говорил, что все в порядке, но Питер повидал немало морфиновых наркоманов и все симптомы знал наперечет. Был не только расстроен, но и здорово озадачен. Как это случилось? Питер спрашивал, но в ответ получал лишь отмашки, жалобы на головокружение и то, что «внутри все горит». Конечно, черт подери, горит! Горит и не идет ни в какое сравнение с тем пожаром, что все эти годы полыхал у Питера в голове. Реджи наблюдал за ним, сидя в тени мескитовых кустов. Слушал, но не знал, как ответить. Минувшей ночью что-то из сказанного им Питеру не понравилось, и попытки объяснить, что теперь все иначе, что прошлое должно оставаться в прошлом, а настоящее подготавливает фундамент для великого будущего, пошли прахом. Его слова были названы гребаной херней, а затем Реджи, покачиваясь на расслабляющих морфиновых волнах, вяло подумал, что в ход, верно, снова пойдут кулаки или нож. «Не смей называть ее Лорен! – кричал дядя Пит, и капельки его слюны попадали Реджи на лицо. – Она же была твоей матерью, щенок!» Питер ошибался – Реджи помнил. Не все, но многое – кусками, обрывками. Тусклыми, как древние слайды с супергероями. Он помнил эти слайды, помнил имена и, сильно сосредоточившись, мог даже воскресить в памяти лица. Без деталей, но достаточно четко, чтобы понять: раньше Питер Максвелл выглядел иначе – чище и целее. Черты его лица не искажались уродливыми рубцами, а плечи не увивали до отвращения знакомые татуировки. И он был младше – совсем молодой парень, но ребенку казался очень взрослым, а еще – заслуживающим доверия. Ведь дядя никогда не жаловался родителям на проделки племянника и по секрету предупредил, что в руины на окраине иногда забредают когти смерти. Они могут учуять след и явиться ночью, чтобы сожрать всех жителей поселка. Сейчас он доверия не заслуживал. Сложно доверять тому, кто вел себя как безумец, говорил с покойниками, прострелил тебе ногу и почти отрезал ухо. Думая об этом, Реджи невольно проверял, все ли на месте, ровно ли приросло. Поглядывал на винтовку, прислоненную к бревну у костра. На нож, болтающийся у Питера на поясе. Вряд ли дядя Пит решит продолжить расспросы в том же духе, но воздух вокруг него сгущался. Вибрировал. Огромный невидимый пузырь, наполненный горечью и злостью, надувался и готов был лопнуть. Лучше быть начеку. – Ну и что нам со всем этим делать? Реджи не знал. Зато он уже знал, что Арчер выжил – по крайней мере не погиб от рук фрументария. И что Элмер Пирс забрал из сейфа Дюпона деньги, за которыми в итоге пришли. – Так ты не в курсе? – удивлялся Питер. – Он тебе ничего не сказал о деньгах? Реджи качал головой, и Питер понимал, что тот не врет. Отчего-то был уверен, что сейчас мальчишка не станет ему врать. Он отмолчится. Заявит, что не желает об этом говорить – как не захотел рассказывать, где и когда умудрился подсесть на морфин. Но не соврет. Они говорили друг другу правду. О Легионе и битве за Дамбу Гувера, об НКР и Легионе Цезаря, о Нью-Рино, прошлом и будущем. Только правда была у каждого своя, и Питер твердил про себя эту затасканную до дыр банальность, чтобы не сорваться вновь. В какой-то момент понял, что чертова стена до небес не просто отделяет его от единственного родного человека. Она отсекает ту, другую реальность, делит бытие пополам, и этим половинкам никогда не суждено стать целым. «Не выйдет», – он стонал про себя, мечтал о сигаретах и о том, чтобы отмотать время назад, прийти в клуб Дюпона и не просто узнать легионера на ринге, но и прислушаться к подсказкам, понять, кого именно он узнал. Он должен был вытащить парня из дерьма. Он, родной дядя, а не проклятый Элмер Пирс. И тогда все пошло бы совсем по-другому. Не было бы идиотской встречи посреди пустошей, коричневой от высохшей крови штанины и мальчишки, который каждые несколько минут словно невзначай дергал себя за ухо, бросая на Питера косые взгляды. – Так кто он все-таки такой? – когда время перевалило за полдень и они все же перекусили сухой вермишелью и поделенной пополам пачкой наливных яблок, Питер снова задал вопрос. – Он твой друг? Реджи, допивая неочищенную воду и с подозрением рассматривая мутный осадок на дне бутылки, качнул головой: – Нет. Никакой он мне не друг. – Любовник? – Чего? Ты спятил? – карие глаза с едва заметными серыми крапинками округлились. – Разумеется нет! О… я понял. Давай, скажи что-нибудь про юбки и про… полный Легион пидарасов. Ничего подобного Питер говорить не собирался, но упоминание Легиона в очередной раз резануло по ушам и кольнуло в сердце. – Так что? Он тебе помог по доброте душевной? – Кто? Пирс? – Реджи едва не рассмеялся, представив, что у такого человека, как Пирс, вдруг может оказаться душа. – Нет. – Если я его найду, что случится? – Он тебя убьет. – Я подстрелю его издалека, но не насмерть. – Он разозлится и все равно тебя убьет. – Он что, мутант? – Му… нет, конечно нет! То есть… я думаю, что нет. Он… неважно. Реджи замолчал, а Питер чего-то ждал, подставив целую щеку солнечным лучам, разглядывал молодые мескитовые стручки на кусте рядом с племянником. Смотрел, как тот аккуратно ставит бутылку на землю. Поднимается, едва поморщившись. Делает несколько шагов, чтобы размяться. Как же он вырос. Как же сильно изменился тот заикающийся мальчик с ободранным до живого мяса лбом. – Энди… – Реджи. – Черта с два. Тебя зовут Эндрю Нолан. Ты родился двадцать первого октября две тысячи двести шестьдесят первого года в фермерском поселке на севере Аризоны... Заклинание. Молитва, которую никто не услышит, ведь там, наверху, кажется, в самом деле и нет никого. Поэтому ни черта не выйдет. Он ведь был совсем ребенком. Питер, даже сильно напрягшись, едва ли мог вспомнить себя в девять лет. Нет оснований считать, что Реджи хорошо помнит Эндрю Нолана и как-то отождествляет себя с ним. Но все-таки… – Тебя зовут Эндрю… – Хватит. Я знаю. И что? – И то, что я, черт подери, не стану называть родного племянника именем тупого дохлого пса! В истории про тупого дохлого пса не было ничего смешного. Да и интересного по большому счету тоже. Питер не любил о ней вспоминать, но парень напрягся, попросил объяснить, и пришлось рассказывать. Про сырую летнюю ночь, про банду отморозков, накачавшихся психо, про двух путников – отца и сына, как выяснилось позже, – бредущих с охоты к небольшому жилому домику, в окнах которого горел мягкий оранжевый свет. Той ночью Реджи – молодой пес бойцовских кровей – вздрагивал и поскуливал, учуяв кровь. Топорщил загривок, под влажной от моросящего дождя шкурой надувались, каменели мышцы. Питера он вряд ли считал за полноправного хозяина, ведь, будучи постоянно под кайфом, тот даже не всегда мог вспомнить, что у него есть пес. – Он отгрыз мне пальцы, – Питер показывал искалеченную руку. – Отгрыз, потому что я сам сунул их ему в пасть. Не помню, кто из наших придурков отдал команду. И не помню, в чью глотку он тогда вцепился. Это был кто-то совсем небольшой, но я не помню кто. Я просто сунул руку в пасть этому тупому псу. Чтобы он не сожрал человека, который к тому времени, кажется, и так был мертв. Я не знаю, о чем тогда думал. Кажется, я не думал вообще. А через месяц или чуть больше я просто плюнул на все и свалил. Питер был уверен, что в этой истории нет ничего смешного, но Реджи сжимал губы, отчего его лицо становилось плоским и перекошенным. Фыркал и, кажется, едва сдерживал смех. – Надеюсь, урод, который дал мне имя твоего пса, уже сдох, – сказал он наконец, и Питер к тому времени уже понимал, что как-то связаны между собой рабский ошейник, который больше не казался чем-то иронично-забавным на шее легионера, морфиновая зависимость и эта чертова собачья кличка. Он пытался спрашивать, но Реджи морщился и качал головой. А когда Питер умолк, он вздохнул, посмотрел на восток и вдруг произнес: – Фрументарий Легиона. Тайный агент. Возможно, он погиб. А может, нет. И с ним как будто что-то… С ним тяжело. – Реджи нахмурился, искал другие слова, но не нашел. – Не знаю. Не могу объяснить. Но один на один я бы с ним не справился. Понимаешь? – он смотрел Питеру в лицо, надеясь, что объясняет достаточно доходчиво. – У меня бы ничего не вышло. Без шансов. Даже с оружием. И у тебя не выйдет. Если приблизишься к нему, он тебя убьет. А я не хочу, чтобы это случилось. Поэтому забудь про Пирса. И про деньги забудь. Договорились, дядя Пит? «Дядя Пит», произнесенное в третий раз, резануло больнее, чем упоминания Легиона. И за следующие несколько минут Питер получил всю необходимую информацию – или ту ее часть, которая, с точки зрения Реджи, должна была убедить его отказаться от дальнейших поисков. Припомнил, что да, ходили слухи о шпионах, скрывающихся под личинами торговцев и курьеров. Командование в лагере «Маккарран» вроде бы даже планировало после битвы развернуть кампанию по выявлению и обезвреживанию вражеских лазутчиков. Но кто из простых солдат обращает внимание на слухи, когда идет война? Пусть шпионов ловит разведка, а ребята вроде Питера должны сосредоточиться на другом. – Ладно, – в конце концов Питер сдался. – Ладно, я понял, что с ним лучше не связываться. Обещаю оставить его в покое. Считай, тебе удалось меня убедить. Остался последний вопрос. Не о Пирсе, – поспешно заверил он, заметив, как парень запнулся, поддев носком ботинка крошечный песчаный холмик. – Другой вопрос. Это… На кой хрен вы юбки-то носите? Впервые на лице Реджи появилась вроде как искренняя, немного смущенная улыбка. Он объяснил как умел, и, когда закончил, Питер недоверчиво уточнил: – Удобно? Серьезно? – Ну да. Ничего не мешает. – Но ведь ноги открыты. – Бедра и пах защищены. – Выстрелят – по-любому свалишься. – К счастью, ваши снайперы часто стреляют мимо. Питер хмыкнул, хотел возразить, припомнив дамбу, но вовремя одумался. Вместо этого зачем-то сказал: – Уже не наши. Я всего год отслужил. Год отходил в броне НКР. Знаешь, в ней, черт возьми, жарко. Улыбка Реджи стала шире. – Ну еще бы. В такую жару завернуты, как в коконы. Не можете передвигаться достаточно быстро и ловко. Полагаетесь на винтовки, но когда подходишь ближе – винтовки уже не помогут. Любая броня… ну, может, кроме силовой, пробивается легко, если знаешь, куда бить. – А силовая? Я слышал, что войска Цезаря сталкивались с «Братством Стали» на севере. Как вы… Как они справлялись с силовой броней? – Мы, – Реджи бросил на него быстрый взгляд. – Хотя я сам не участвовал. А броня… ЭМИ-гранаты выводят из строя электронику. Плазма и термокопья прожигают любой металл. Питер вскинул брови, вытаращился неверяще: – ЭМИ-гранаты? Плазма? У Легиона Цезаря? О черт… Реджи пожал плечами. – Ну да, – сказал, и за этим деланым равнодушием Питеру отчетливо увиделась насмешка. – А что? Нет, он не Энди. Взрослый парень, который легко и естественно делит мир на наших и ваших и знает, куда бить, уже совсем не тот заикающийся мальчик с ободранным лбом. Об этом с тоскливой обреченностью думал Питер, наблюдая за его передвижениями и отмечая, что он начинает нервничать: часто посматривает в сторону дороги, хмурится, рассеянно теребит грязные лохмотья, оставшиеся от того, что когда-то было одеждой. Представив племянника в броне Легиона Цезаря, Питер вздохнул. Попытался отогнать этот образ, но не получилось. Он стоял прямо здесь – крепкий, молодой, здорово потрепанный и черт-те как одетый, но все-таки боец Легиона. Все правильно. Все верно. Внутри разума говорят только мертвецы, и Эндрю Нолан не исключение. – Ты хочешь уйти? – спросил Питер прямо и уточнил: – Не хочешь остаться со мной? Вернуться в Рино? Мы могли бы… – Нет, – не дав ему договорить, Реджи качнул головой. – Я не хочу возвращаться в Рино, я хочу вернуться домой. Я должен вернуться домой, – сказал он, выделяя слово «должен» так, будто сомневался, что собеседнику известно его значение. – Домой? Но ведь твоего дома больше нет. Восемь лет назад его не стало. Он разрушен, сожжен. Вместе с твоими родителями, сестрой… Там ничего больше нет. Ничего и никого. Потому что сраный Легион Цезаря… – Вы сами виноваты. Питер подавился воздухом. Хотел переспросить, но понял, как глупо будет выглядеть. Он ведь все прекрасно расслышал, но верить, что это было произнесено вслух, не хотелось. Нельзя. – Вы знали, что это случится, – Реджи – не Эндрю – смотрел глазами Лорен, и невозможно было что-то прочитать в этом взгляде. – Вы знали, что сопротивление будет подавлено. У вас не было шансов. Вы не могли этого не знать. Они всегда знают. Люди, которые нас встречают. Я много раз такое видел, и только дважды были стычки. Мы всегда готовы к тому, что придется драться, но не атакуем первыми. Не провоцируем, не злоупотребляем привилегиями. Таков порядок. Это начал кто-то из вас, – глянул на Питера так, словно именно его обвиняя во всем. – Что-то сказал или поднял оружие... И вы знали, что будет дальше. И что в деревне есть дети. Но все равно… – Да как ты можешь?! Как у тебя язык… Питер взмахнул руками, шагнул вперед и замер – будто на стену налетел. Мальчишка, который секунду назад неуверенно топтался в нескольких шагах, блуждал рассеянным взглядом по окрестностям, выглядел измотанным и растерянным, преобразился вмиг. Сделал то, что Питер уже видел однажды: не встал, не отпрыгнул – одним неуловимым движением перетек в боевую стойку, развернулся боком, принял упор, сжал кулаки. И Питер, мимолетно подумав о том, что «как, черт подери, как они это делают?!», осекся на полуслове, застыл, так и не закрыв рот. Вспомнил, что их не учат драться на ринге. Их учат убивать, не имея на руках никакого оружия. И любой выпад из такой позиции будет блокирован, а за ним последует контратака… – Нет, – Питер покачал головой, но подлая мысль о том, что подобная развязка была бы до черта драматичной, ввинтилась в мозг и засела в нем. – Нет, это не… Не надо. Успокойся, приятель, послушай… – Вы сами виноваты, – Реджи, машинально отметив, что до винтовки далеко, а нож, если вдруг, не даст противнику существенного перевеса, все-таки одернул себя, расслабился. Выдохнул: – Сами. И прости, Питер, но никуда я с тобой не пойду. Это все-таки прозвучало. Ожидаемо, предсказуемо, но от того не менее горько. Чувствуя, как сдавило горло, Питер вдохнул через рот, откашлялся, вымучил из себя кривую, но вроде бы не совсем беспомощную улыбку: – Питер? Уже, значит, не дядя Пит? Ну что ж. Ладно, – он махнул рукой. – Ладно, малыш, как скажешь. Ты ведь вырос. Черт, как же ты вырос, а. Видела бы твоя мать… О, если бы она это видела… Как думаешь, что бы она сказала?.. Или... черт, не знаю. Не знаю. Лучше не будем об этом, да? Но ты совсем взрослый, и мы можем быть на равных… – Нет, не можем. Слова вылетели сами, а вместе с ними наружу попыталась прорваться неведомо откуда взявшаяся злость. Не та, полная огня и ненависти, к которой Реджи привык. Другая, с каким-то непонятным – то ли кисловатым, то ли соленым – привкусом. – Мы не можем быть на равных, – повторил он. – Пока ты не поймешь… пока не осознаешь, что жизнь на западе… – Что? Нет, стой, не вздумай… – …является сосредоточием разврата и порока, что ваш путь – это путь повторения ошибок прошлого… – Прекрати. Хватит нести это заученное дерьмо. – …мы с тобой не сможем быть на равных. – Реджи! Прошу тебя, заткнись! Просто захлопни свой чертов рот и больше ничего не говори, окей? Питер подхватил с бревна винтовку. Бросил на племянника мрачный взгляд и кивнул в сторону магазинчика, где они провели ночь: – Пошли. Наскребем тебе пожрать в дорогу. И возьмешь мой ПП. Не будешь шляться по пустошам безоружным, ясно? Реджи кивнул. Предложение Питера его устраивало, хотя до последнего не верилось, что дядя просто возьмет – и отпустит. С другой стороны, что еще он мог сделать? Удержать силой? Пригрозить стволом? Нет. Питер даже уговаривать не стал. В узел, наспех завязанный из куска какой-то тряпки, кинул патроны, пачку кексов, бутылку воды и стимулятор. Подумав, положил к ним вскрытую упаковку детоксина. «Будешь принимать каждый раз, как потянет ширнуться», – пробормотал, и Реджи прикинул, что на несколько дней должно хватить. – …а я пойду к Арчеру. Надеюсь, он не помер там без меня. Прошло слишком много времени, – больше говоря сам с собой, чем с Реджи, Питер разглядывал пучок травы, чья тень напоминала зубастую пасть. – Если он выжил, то я его найду. Если умер – похороню. И к черту все, я возвращаюсь домой. Он смотрел на тень от травы и не сразу заметил, что Реджи, с узлом в руке и ПП на поясе, уже уходит прочь. Лишь когда почувствовал, что рядом никого нет, вскинул голову. Вздохнул, закрыл глаза на пару секунд. «Ну а что я могу? Что мне делать? – спросил в пустоту. – В колено ему выстрелить? Давай же, сестренка, подскажи. Что мне с ним, таким, делать, черт подери?!» Вместо ответа – гробовое молчание, и Питер, плюнув на все, окликнул: – Эндрю! Тот остановился. Не тут же, но все-таки притормозил. Развернулся медленно и молча, будто делая одолжение. Питер усмехнулся, кашлянул, сглотнул комок: – Как угодно себя называй. Кем угодно считай. Я тебя все равно люблю. Слышал, парень? На свете есть человек, который тебя любит. И все. Теперь живи с этим, как хочешь. После недолго молчания Реджи кивнул, махнул рукой: – Vale. О том, что это означает, Питер и думать не хотел.