И пусть боги не вмешиваются

Это дерьмовая затея – так Питеру сказали наутро. Вернее, к обеду, после жесткой попойки, которая осела гудящей болью под черепом и стойким вкусом навоза на языке. Можно было не говорить: он и сам понимал, что вряд ли выйдет что-то хорошее. Но выбирать между двух зол уже становилось привычным, и, рассматривая высокую бетонную стену с контрольными башнями по всему периметру, Питер в последний раз взвешивал все «за» и «против». За то, чтобы пройти через охраняемые солдатами НКР ворота, голосовал здравый смысл. Или те его остатки, в существование которых Питеру отчаянно хотелось верить. Ведь он один. Посреди огромного Вегаса, с горстью крышек и ощущением, что в правом виске вот-вот лопнет какой-нибудь исключительно важный сосуд. А их – Легион. Даже если всего двое, даже если они тоже здесь, скрываются, оторваны от своих… Питер осознавал, что нет ровным счетом никаких гарантий, что, как бы оно ни сложилось, мальчишка окажется на его, Питера, стороне. Скорее, совсем наоборот. Но если попытаться загнать в тупик, отсечь от путей в Аризону, отрезать пацана от того мудака, под чью дудку он пляшет… Питеру такое не по плечу, но почему бы за это не взяться армии НКР? Это ее работа, прямая задача, в конце концов. Сработает – хорошо. Не сработает… И что с того? Он, Питер Максвелл, в любом случае останется при своем. То есть ни с чем. Может случиться, что при этом мир станет чище на одного гребаного легионера. Или двух. А Питер окажется под арестом или погибнет тоже. Не сдержит данное Шарлотте слово. Не вернется. И это было единственным «против», которое он мог себе вообразить. Но – сломанный, почти сломленный, с мозгами, работающими через раз. Разве такого мужчину она заслуживает? Каким-то светлым краем сознания Питер убеждал себя, что это все похмелье, что в таком состоянии и без груза нерешаемых дилемм мало кому по-настоящему хочется жить. «Мужик, так ты же это… Выходит, сжигаешь мосты?» Питер отмахнулся – да, если надо будет, сожжет. Когда ничего иного не останется, тогда и мосты уже не нужны – черт с ними, пусть горят. Питер сделал последний глоток очищенной воды. Выбросил пустую бутылку. Посмотрел, прищурившись, как солнце прячется за облаками на западе, и зашагал к воротам лагеря «Маккарран».

***

Большая часть минувшей ночи сопровождалась странными ощущениями. Нечеткими. Может, из-за дешевой водки, которую Питер старательно закусывал вполне приличным мясным пирогом. А может, из-за смутных подозрений, что ничего подобного в принципе происходить не должно. Не должен он, Питер Максвелл, в прошлом сержант НКР, в настоящем – дезертир и будущий отец, сидеть за этим маленьким столиком под открытым небом. Не должен пялиться на безлюдную, едва подсвечиваемую тусклыми фонарями улицу и слушать нескончаемые излияния того, кому, по-хорошему, стоило бы пустить пулю в голову. Восстанавливая равновесие. И пустил бы. Еще год назад – точно. Но здесь и сейчас… – …особая программа, двенадцать шагов. Я сейчас на шестом, уже полгода чист, на собрания раз в неделю хожу, как этот… А там кого только не встретишь! Так по барам пообтираешься – рожи примелькаются, и все такие… знаешь, чистенькие, приличные, а как соберемся, так: «Здорово, меня зовут Боб, я наркоман», – пробасил, кривляясь. – И вроде поржать тянет – а хрен поржешь. Сам же, блядь, там сидишь. Как и все. – И что? Помогает? – Ну, – Шон закурил, толкнул к Питеру только-только вскрытую пачку. – Глянь на меня. Чист уже пять месяцев и девятнадцать дней. Двадцать даже. Считай, другим человеком стал. С этим поспорить было сложно – Питер все-таки этого типа вспомнил. Вспомнил выбритые виски, короткий ирокез, рейдерскую броню, пустые шприцы, упаковки из-под таблеток, цепи, биты, стволы и прочее… Все то, от чего сейчас оставались лишь выглядывающие из-под одежды татуировки и два металлических кольца – одно в ухе, второе в брови. – На работу устраивался – всю красоту остальную велели снять, – пояснил Шон. – Сказали, иначе я своей рожей всех нормальных чуваков распугаю, а не только «Чертей» этих блядских. – А что у вас с «Чертями»? – поинтересовался Питер. – Да охуели они. Две рюмки на забрызганном водочными каплями столе в четвертый раз наполнились почти до краев. Шон поболтал остатками на дне бутылки, завинтил крышку, щелчком отправил окурок в сторону ближайшей урны. Ожидаемо не попал. – Химией накачаются, глаза выпучат – и лезут, будто бессмертные, – пробормотал. – И ни хуя им не надо – ни бабла, ни барахла. Просто мочат и ебут все, что движется. Сначала ебут, потом мочат… или наоборот… Этим похер. На той неделе вон из коллектора поперли… Слушай, я знаю, – заглянул Питеру в глаза. – Сами не святые, да? Всякое бывало. Но, дружище, поверь. Если даже я говорю, что эти твари наглухо отбитые, то там и впрямь… Давай, – поднял рюмку. – Эту прикончим, я сгоняю за вискарем… Да блядь! Ну чего ты дергаешься, а? Я же сказал – крышки на хер убери. За мой счет, приятель. Сегодня за мой счет. Схваченный машинально рюкзак неловко свалился обратно под стол. Теплая водка согрела горло, обожгла губы, мерзко отдала в нос. Задержав дыхание, Питер отщипнул и закинул следом кусок уже подсыхающего пирога. Прожевал. Проглотил. Выдохнул. Который час – сложно было сказать. Небо над крышами Вестсайда казалось черным, а на востоке все так же светилось огнями Стрипа. Серые улицы опустели вскоре после того, как окончательно село солнце. Шон пояснил, что местные вкалывают как проклятые, с самого рассвета, поэтому с наступлением темноты сразу разбредаются кто куда. У кого свой угол есть – тем повезло. Многие прямо на улице ночуют, на разложенных в переулках матрасах и подстилках из тряпья и картона. Благо ночи теплые, а от дождей можно сныкаться под навес или под какую-нибудь чудом уцелевшую крышу. – А как… – Питер пытался справиться с уже немного заплетающимся языком, подбирал слова. – Как ты вообще тут оказался? Вот так… на работе… – В охране-то? – Шон, который выпил столько же, но держался не в пример лучше, закурил снова. – А хер знает. Просто… Уголек сигареты замер, завис над столом. Раздался вздох. – Ну а чего такого? Вон ты, – Шон кивнул. – Ты ж давно от нас свалил. И в солдатиках побегать успел, и дальше на Западе побывал… А я чем хуже? Я что, не человек, что ли? Я ж тоже хотел… как человек… – он затянулся, кашлянул и звучно харкнул в темноту. – У нас тут дерьмецо приключилось. С полгода назад. Дрю помнишь? Дрю и бабу его. Питер кивнул без размышлений – главаря и его женщину помнил хорошо. – Ну так кинули они нас, – выплюнул Шон. – Просто взяли и кинули. После Биттер-Спрингс этого сраного. Когда с «Ханами» ни хуя не срослось… А чему там срастаться-то было? Мы пока до них брели – НКР впереди бежала. Перебили там всех – и мужиков, и баб, и ребятишек… Тут тогда весь Вегас на уши встал. Типа банда, нарики, все дела… Но баб и ребятишек-то за что? Республика все отмывается, никак отмыться не может. А мы еще радовались, что не успели дойти. Охуеть радость, да? Ну хоть при бабле остались. Дрю тормознул, говорил – отсидимся и назад пойдем. Или еще куда… А потом как-то утром смотрим – и опа! Сам свалил, бабу с собой прихватил и остатки баксов, что нам зомби тот богатенький отстегнул… Ну и чего я тогда подумал? Подумал: да пошло оно все! «Ханов» нет, бабла нет, ни хуя нет… Уйду – может, поживу еще. А останусь – точно как Рэй кончу. С простреленной мордой и башкой без мозгов… – Рэй? Кто это? – А… – Шон махнул рукой и, поколебавшись, вылил в рюмки остатки спиртного. – Ты ж не знаешь. Он сидел, когда ты с нами тусовался. Брат мой. Старший. Единственный. Его той осенью в перестрелке грохнули. Вояки. У этого… у Примма… – В начале октября? – В начале… Чего? Ну да. А откуда ты… – У меня той осенью друг погиб, – Питер едва узнал свой голос. – Во время перестрелки. У Примма. В начале октября. Казалось, тишина растянулась на полчаса – не меньше. Под воздействием алкоголя восприятие времени менялось, искажалось, секунды отсчитывались ударами сердца, но Питер считал недолго – сбился. Нарушил молчание Шон. Хлопнул ладонью по столу, тронул рюмку, уставился на нее. Затем на Питера. – Ну тогда… – протянул, помолчал. – Что у нас выходит? Типа… в расчете? Питер сжал и разжал кулак. – В расчете, – выговорил с трудом. Почему-то ничего не произошло. Не полыхнуло внутри, не ударило по нервам, не взорвалось вспышкой ненависти и желанием отомстить. Давило – да, но выхватить ствол и в память о Райли пустить бывшему головорезу пулю промеж глаз… Нет. Но почему? Потому что пьян? Потому что устал? Потому что гребаная программа из двенадцати шагов и придурок из прошлого, готовый мчаться за второй бутылкой? Потому что этот придурок тоже кого-то потерял?.. Питер закурил. Махнул рукой: – Давай уже. Вали за вискарем. А ведь еще недавно обещал себе бросить пить. Шон, словно ждал команды, подскочил, выхватил сигарету из пачки, качнулся, но тут же выровнялся. – Я мигом, – заверил. – У меня тут рядом. Ты, главное, сиди. У нас же время охуительных историй! Вернусь – еще одну расскажу. Крутую. Головой ручаюсь, охренеешь. Ухмыльнулся, метнулся в темную подворотню, растворился в ночи… …и не соврал. Питер охренел. И почти протрезвел. Правда, не сразу. Спустя пять, десять, тридцать или шестьдесят минут – надравшись до такой кондиции, за временем уже было вообще не уследить. Невозможно было даже вспомнить, как он встал из-за стола, куда пошел, как оказался черт знает где – в узких качающихся лабиринтах, через которые продирался, обо что-то спотыкаясь, на что-то наступая… На кого-то – вслед ему неслись сонные гневные выкрики и отборный мат. Золотистые огни фонарей двоились, троились, расплывались на фоне неба, асфальт уходил из-под ног, отливал синевой. И где он находится – в Вегасе или Рино, на том свете или этом, Питер едва соображал. Шаги позади себя не услышал, но руку на плече почувствовал – стряхнул. Бочки, кадки, заборы, дома. Кругом дома – разрушенные, целые, из кирпича, бетона, еще какого-то дерьма… – Да стой! Ну ты чего? Нормально же сидели! – Отъебись, – губы еле слушались, Питер их почти не чувствовал. – Стой. Чувак, да стой… Перебрал? Перебрал, да? Стареешь, градус не держишь ни хера… – хохотнул. – Ну это ничего, это бывает. А барахло свое чего бросил? Забыл? Привалившись к чему-то твердому – вероятно, стене, – Питер пытался перевести дух, собрать из осколков мыслей нечто связное, совладать с заплетающимся языком и удержать внутри желудка плавающий в крепком алкоголе пирог. – Чья идея? Кто из вас, уродов… Запнулся и забыл, о чем собирался спросить. Какой-то хрен стоял рядом, что-то пихал ему в руки – Питер взял, опустил голову, уставился на светлый спортивный рюкзак. Смутно знакомый – потребовалось время, чтобы сообразить, чье это, зачем оно тут. – Может, это… Может, ко мне? – осторожно предложил стоящий рядом, и Питер вспомнил, кто это такой. – У меня тут нора недалеко. Не номер люкс, но лучше, чем на помойке. Да и сумку никто не спиздит, отвечаю. Питер огляделся. И правда, помойка – три больших мусорных контейнера, наполненных до краев. Характерная вонь, вдруг ударившая в ноздри, чертов пирог, которому снова позарез понадобилось наружу… Глубокий вдох – медленный выдох. Повторить. Сглотнуть. Повторить. – Чья идея? Кто из вас, уродов, додумался так его назвать? Это же… тот чертов... пес. – Ну… Да… Так ты из-за этого, что ли, психанул? Мужик, я бы в жизни не подумал, что тот кобель был так тебе дорог! Ты ж сам ему башку на хер снес! – Кобель? Кобель… Кобель. Дай закурить. Прикурить не вышло ни с первой попытки, ни со второй. Питер почти расстроился, когда сигарету выдернули у него изо рта, – но ее тут же вернули, уже с угольком, тлеющим на конце. Затянулся в полную силу легких – и вонь от помоек перестала казаться резкой. Тошнота начала отступать. – Как долго? – выдохнул Питер вместе с дымом. – Сколько он у вас пробыл? – Говнюк этот? Черт знает. Считай, в июле подобрали, а в середине октября тот хер в шляпе явился… – Три месяца, – стремительно трезвеющий Питер ощутил, как волосы на руках шевельнулись. – Господи… Как он вообще остался… живым? Шон хмыкнул, сделал пару шагов, отходя подальше от контейнера, внутри которого, не таясь, копошилось что-то живое. – Ну как… – пожал плечами. – Дрю сразу сказал: кто мелкого пидора грохнет или покалечит – того за яйца на фонарный столб. Без разговоров, потому что… потому что. Планы там были… Сам знаешь, мы этим не занимаемся. Наркота и пушки – это наше, а мясом вон и без нас есть кому торговать. Но тут другое, тут… А в чем вообще проблема? Я не понял… – Я рассказывал? Не помню. Я про своих… из Аризоны… рассказывал? Сосредоточиться было сложно, в голове вместо мыслей плавал табачный дым. – Раз пятьсот! – в падающем с улицы электрическом свете было видно, как Шон растянул рот в улыбке. – Как нажрешься, как кто про Легион этот драный ляпнет – так тебя было не заткнуть. Про своих болтал – про то, как эти гондоны там всех порезали. А я еще… Когда Рэя грохнули, я тебя вспоминал. Веришь, нет? Вспоминал. Думал – вот оно как, значит, когда такое дерьмо… А к чему ты? Реджи-то тут причем? В смысле, не кобель, а этот. Он, когда твоих порешили, еще небось пешком под стол… – Нет, – Питер сделал еще затяжку, и руки перестали дрожать. – Не Реджи. Эндрю. – Чего? – Пацан. Тот пацан год назад. Легионер из Аризоны. Эндрю его зовут. Энди. – Да ни хера, – Шон фыркнул. – С чего ты взял? У него было там имя какое-то стремное, бабское, но Рэй сказал… Рэй сказал… Блядь. Погоди. Что? Питер докурил, уронил сигарету под ноги. Растоптал. – А вот то, – пробормотал и понял, что уже совсем не против продолжить пить.

***

От ворот до входа в терминал довоенного аэропорта «Маккарран» – сотни полторы ярдов. Целый асфальт, знакомый неработающий шлагбаум, бочки с кострами, фонарные столбы... И солдаты – в основном молодежь. Куда ни посмотри, везде они: кто-то на посту, кто-то курит, кто-то куда-то идет по своим делам. НКР закрепилась тут основательно: палаток стало больше, появились будки, собранные из кусков шифера и металлолома. Наверняка на территории лагеря сейчас находится не одна сотня человек, но Питер по-настоящему не хотел пересекаться разве что с местным врачом. Ну, может, еще и с поваром. И с тем лысым хреном, который заведовал местным складом. Просто на всякий случай. Переступая порог – границу между бетонным крыльцом и гранитным полом, – Питер все еще вспоминал ночь. Кусками разговоров, эпизодами-вспышками, расплескавшимся по столику виски и намокшей пачкой испорченных сигарет. Бесконечно повторяющимся «Бля, мужик, ну кто ж знал?» Собственными заверениями, что все в порядке. Все в норме – и никаких проблем. Никто не злится, ведь злиться не на что. Разве что на какие-то странные, нелепые, безжалостные механизмы, управляющие всем вокруг. Что-то крутилось, что-то двигалось, выбитые из системы детали вставали на свои места, из крупиц, обломков и обрывков собиралось нечто целое. Неприглядное, но вместе с тем по-своему удивительное. Питер наблюдал за этим и ни на кого не злился. Для злости не было ни причины, ни даже повода. – Закрыто. Полковника нет на месте. Запертую металлическую дверь на фоне грязно-серой стены, как и год назад, охраняли двое. При всем параде – в броне, в шлемах и с винтовками. Пока Питер до них шел, обратил внимание, что висящий на тросах самолет в холле так до сих пор и не сняли. Еще при Питере ходили разговоры, что эта херня в один прекрасный день обязательно свалится на головы часовым. – А будет когда? – Когда с инспекцией закончит. Вчера с утра отбыл. – Кто сейчас выполняет обязанности командира гарнизона? Мне надо с кем-то из старших переговорить. Часовые переглянулись. Первый пожал плечами: – Если у тебя мелочь какая – к любому офицеру подойди, куда надо передадут. А если что серьезное – это к нашему капитану. Там, за эскалаторами, кабинет. Только его тоже может на месте не оказаться… Питер уже отвернулся и дослушивать не стал. Он собирался поговорить с полковником Джеймсом Шу, за которым давно закрепилась репутация человека уравновешенного, порядочного и здравомыслящего. Ни с каким капитаном встречаться не планировал. Однако ждать, пока вернется Шу… За это время может что-нибудь измениться. Например, двое постояльцев «Атомного ковбоя», о которых Питеру за сотню крышек поведал один из охранников казино, просто-напросто исчезнут, несмотря на то, что номер у них вроде бы оплачен почти на неделю вперед. – Парни, где я могу найти капитана… – осекся, вспомнив, что даже имени не спросил. – Кертиса, – подсказала ему девушка с поста, выставленного аккурат под висящим самолетом напротив выхода из терминала. – За угол зайди, дверь увидишь. Он может быть занят. Питер махнул рукой – мало ли кто там занят. Сдержанно поблагодарил. Но разговор с капитаном с первых же слов не задался. – НКР не заключает сделок. – Черта с два. Ты еще не слышал, что я хочу предложить. – Это не имеет значения, – до отвращения холеный, идеально выбритый тип, совсем не похожий на закаленного в боях солдата, сидел за письменным столом и, судя по всему, откровенно скучал. – О чем бы ни шла речь, НКР с кем попало сделок не заключает. Питер поджал губы, неуверенно потоптался у закрытой двери. Уперся взглядом в стену, покрытую хлопьями облезающей краски. – С кем еще из старших офицеров я могу переговорить? Капитан откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди: – Тебя чем-то не устраивает мое звание? – Нет. Твое отношение. – У тебя все? – хозяин кабинета кивнул на дверь. – Тебя проводят до выхода. – Я знаю, где тут выход, – огрызнулся Питер и, поколебавшись с секунду, сделал два решительных шага, плюхнулся на стул для посетителей. Брови капитана удивленно поползли вверх. – Если я скажу, что у меня есть ценная информация? Например, о том, кого НКР очень желала бы заполучить. О ком-то… достаточно важном, чтобы мы могли говорить о… неких условиях для меня. – А если ближе к делу? На столе тихо гудел компьютерный терминал, в живописном беспорядке валялись какие-то бумаги, письменные принадлежности, пара голодисков. Стояли две грязные кружки – судя по темным ободкам, в них еще недавно был кофе. Питер смотрел на кружки, мучительно размышлял, прикидывал варианты, искал формулировки, хотя, казалось бы, сто раз заранее их продумал… Была не была. – Шпион. Шпион Легиона Цезаря. Капитан оживился моментально. Выпрямился, нахмурился, подался вперед: – Еще раз? – Шпион Легиона, – повторил Питер. – Фр… фру… как его там… – Фрументарий. – Да, – Питер кивнул. – Этот хрен. Здесь, в Вегасе. – Где? – Я… Я знаю, где. Я выяснил, где он сейчас, знаю, как он себя называет, как выглядит… и даже, черт подери, что использует в качестве прикрытия. Но… – Брехня. При виде снисходительной усмешки Питер зубами скрипнул. – Дослушай, – процедил. – Я знаю, где этот ублюдок скрывается, но в любой момент он может уйти. Просто свалить – и хер вы его поймаете, хер найдете. Но если сейчас… – Их невозможно найти, – обрубил капитан. – Думаешь, мы не пытались? Ты хоть представляешь себе, сколько сил Республика положила на то, чтобы раскрыть сеть Вульпеса Инкульты? Сколько людей было задействовано, сколько средств вложено… Пока все впустую. Их агенты неуловимы. – Просто до сих пор вам не удавалось никого из них поймать, – парировал Питер. – Вы не знали, кого ловить. А я знаю. И я могу вам сказать, если… – Если что? – Если заключим сделку. Лучше бы официально. – И как ты себе это представляешь? Чего ты хочешь? Денег? – капитан усмехнулся. – Договор составить? Наш бюджет сильно ограничен, и вряд ли в нем предусмотрен пункт для шантажистов вроде тебя. Даже если ты не врешь, что мне мешает арестовать тебя прямо здесь и сейчас? Питер фыркнул: – Основания? А сам почувствовал, как между лопаток похолодело. – То, что ты сказал секундой ранее, – на лице капитана не осталось ни намека на скуку или снисхождение. – Я позову своих ребят, они возьмут тебя под стражу, доставят на допрос. Ты все нам выложишь – и никаких сделок. – Вам придется здорово постараться. – Мы постараемся. – Чушь, – Питер ухмыльнулся. – Я сам служил, я прекрасно знаю, что Республика не практикует… как там это называлось? Силовые методы дознания. А уговаривать вы меня будете долго. Очень долго. И пока уговариваете, шпион от вас уйдет. Сколько ты тогда проносишь свои капитанские нашивки? – Служил? Имя, звание? – П… да какая, на хрен, разница?! – Я тебя впервые вижу. Может, ты лжешь. Или это какая-то уловка. Или обыкновенное вымогательство. Я должен знать, с кем имею дело. Назовись. Питер выдохнул, зачем-то огляделся, потер ладонью лоб. Сказать правду сейчас или дождаться, когда сама всплывет? – Сержант Питер Максвелл. Девятый батальон, пятая рота, – пробормотал, ничего иного не придумав. – Возглавлял штурмовой отряд до переформирования. Но какое это имеет… – Выходит, мы не с того начали, – оборвал капитан. – Мне плевать, что ты сейчас не в армии, я старше тебя по званию. Возьми себя в руки. Прояви уважение. Выкладывай. Откуда тебе известно про шпиона? Кому еще известно? И что за сделку ты пытаешься тут мне навязать? Последний вопрос оказался самым простым, и Питер решил начать с него. На всякий случай – пока в уме – добавил еще один пункт. Если вскроется история с дезертирством годичной давности, если станет известно, что сержант Максвелл самовольно покинул ряды армии, то полное помилование – и никак иначе. В обратном случае вся затея теряет смысл. – Выходит, их двое. – Тупой конец карандаша выстукивал на столе неровный ритм. – Рядовой и агент. К твоему сведению, фрументарий – это не просто какой-то там шпион. Тут у нас проблема посерьезнее. Ты понимаешь, насколько сложно взять обоих живыми? – Оба меня не интересуют. Только один. – Ну да, – капитан задумчиво кивнул, глядя куда-то мимо, продолжая постукивать карандашом. – Нам нужен агент. Тебе – тот, кто с ним. Имя? – Чье? – не понял Питер. – Чье назовешь. Может, агента? Хотелось бы знать, кто же так здорово облажался. – Никаких имен. Вообще ни слова больше, пока мне не дадут гарантий. Капитан вздохнул. Бросил карандаш, потянулся к валяющемуся среди бумаг берету, но брать его не стал, передумал. – Скверно. Все это очень скверно, – вскинул голову и посмотрел в упор. Пристально, долго, обеспокоенно. Питеру не нравилось, как он смотрит. Не нравился его тон, не нравились вопросы, да и в целом тип казался крайне неприятным. Радовало, что не под его командованием Питер находился целый год. – Вот как мы сделаем. Посиди здесь десять минут. Капитан поднялся, ткнул в какую-то кнопку, и терминал пискнул, выключился. В кабинете воцарилась неожиданная тишина. Питер занервничал: – В чем дело? Все-таки решил арестовать? – Для начала просто проверю. Надо же выяснить, насколько тебе вообще можно доверять. – Я сказал все как есть. Что ты там собрался выяснять? – Ты беспокоишься, сержант? – взявшись за дверную ручку, капитан обернулся. – Если тебе больше скрывать нечего, то и беспокоиться не стоит. Никуда не уходи. И ни с кем не говори без меня. Я скоро вернусь. Что-то было не так. Тревога нарастала – словно тугая спираль раскручивалась внутри. Слегка мутило, похмелье все еще давало о себе знать, но явно не от похмелья выступил пот на лбу и ладони стали липкими. Питер их вытер о штаны – один раз, второй… Потянул ремешок у горла, ослабил воротник. Куда этого говнюка понесло? Поверять? Пробивать по базе имя, внешность, что-то еще? Узнает – арестует? Если вернется не один – что делать? Сопротивляться, сдаться, говорить о шпионе при посторонних? Ждать, пока вернется Шу, а те двое тем временем уйдут?.. Нет, к черту. Разыграть идеальный сценарий – лучший, можно было себе вообразить, – не вышло. Что-то пошло наперекосяк, и, какое бы дерьмо ни наполняло его изнутри, Питер знал: просто так бурлить оно не станет. Не станет без причины просачиваться наружу каплями липкого пота, ныть в кишках отвратительным ощущением, что зря он это все, зря… – Эй, ты куда? – девчонка в солдатской броне преградила путь, едва он шагнул за порог кабинета. – Капитан Кертис приказал… – Что? Арестовать меня? – Нет… Такого он не говорил… – Тогда на хер пошла. До выхода из терминала аэропорта, а потом и до высоких охраняемых ворот он почти бежал.

***

В целом вроде бы ничего страшного не случилось. Питер убеждал себя в этом по пути к Вестсайду. И к тому времени, как добрался, уже практически смог убедить. Попытался – не получилось. Да и не надеялся особо, идеальные в воображении сценарии в жизни редко бывают столь же идеальны. Да какое там редко – никогда. Рискнул – да. Потерял ли что-то? Пока сложно было понять. – А я говорил, что затея дерьмовая, – как бы невзначай обронил Шон, когда Питер после заката ввалился в его «нору». – Прав же был? – Да. Питер полез за сигаретами, но остановился. Вспомнил, что Шон просил в доме у него не курить. Домом он называл убогую комнатушку на первом этаже целого трехэтажного здания, где было серо и грязно, а в коридорах воняло и еле-еле горел тусклый свет. За тонкими стенами всю минувшую ночь кто-то громко и беззастенчиво трахался, но Шон сказал, что это не редкость, можно привыкнуть и внимания не обращать. – Ну и что теперь делать будешь? Питер покачал головой. – Мне за сотню крышек сдали их с потрохами, – пробормотал, принимая из рук Шона открытую бутылку пива. – Сказали, у них на еще пять дней номер оплачен. – А сам-то ты их видел? – Нет, – сделав глоток, Питер понял, что голоден. Осмотрелся, приметил на столе у оклеенной серыми обоями стены какие-то вскрытые пачки, вроде бы мясо и вермишель. – Если я туда просто так ввалюсь… Хрен знает. Там охрана внутри, у всех стволы. И мудак этот, мать его… А мне бы просто поговорить. Просто… сказать все, что тогда не сказал. И мудака пристрелить на хер… Знаешь, – он посмотрел на мрачно молчащего Шона, – мне кажется, что если Пирса грохнуть, тогда все… Все совсем по-другому будет. Что из-за него все дерьмо. Или не все, но… если грохнуть, Реджи тогда… Блядь! Тьфу! Ну какого!.. Эндрю же! Эндрю… – Эй, – Шон шагнул вперед, поднял ладони. – Остынь, мужик. Пивка вот хлебни, покури… Хер с тобой, кури тут, только на ковер не стряхивай. – На ковер? – Питер едва не расхохотался, глянув на грязную, сросшуюся с полом тряпку под ногами. – Так это у тебя ковер?! С трудом вдохнул, отхлебнул из горла. Поплелся к мягкому стулу – на удивление чистому, прикрытому полосатым пледом. Сел, вытянул ноги, уставился на Шона, который подтягивал ремни кожаной брони, застегивал молнии, озирался, словно что-то искал. На работу в ночь собирается – не иначе. На нормальную человеческую работу. Не то что некоторые. – Если я тут у тебя пока побуду… – Похер, – не глядя, Шон махнул рукой. – Оставайся, сколько надо. Только ключ у меня один. Ты, если сорвешься куда, нору открытой не бросай, ключик мне на пост закинь. – А если туда пойду… Подстрахуешь? Можно было ничего не отвечать – Питер все понял по взгляду. По выражению лица. Но все равно дождался, пока Шон пересечет комнату, тяжело опустится на край аккуратно заправленной кровати. Головой покачает: – Нет. Ты меня, приятель, извини… Но тут я пас. Помня о разрешении, Питер все же закурил, огляделся по сторонам, подыскивая хоть что-то, куда пепел можно стряхнуть. В комнатушке, где, кажется, вентиляция или не работала, или вовсе отсутствовала, густой дым клубился медленно и завораживающе. – Давай начистоту, – Шон вздохнул, взглянул неожиданно серьезно. – Я уже полгода как завязал. У меня тут… видишь? Работа. Нора. Я к нашей Одри клинья подбиваю – авось срастется… Пожить охота. А тут вдруг ты и пацан этот твой… – К Одри? – Питер через силу улыбнулся. – Той самой? – Ну а чего? Не красотка, но характер у нее мировой. Да ты сам должен знать, болтал же с ней. Она тоже из наших, тянет меня по программе, приглядывает… Слушай, я того мужика видел. Парня твоего сразу не признал, а вот мужик… Это знаешь как бывает? Вроде смотришь: мужик как мужик, ничего особенного, но запашок такой… Дерьмом несет за милю. И не дерьмом даже, – Шон скривился, – дерьмищем. Врубаешься, о чем я? – Еще как. Какой-то почти забытый, глубокий, животный инстинкт, который предупреждает, тормозит, убеждает. И если прислушаешься – обойдется, но Питер не собирался прислушиваться. Хотя и бывшего подельника подставлять… Того, у которого работа, дом, девка на примете и программа из двенадцати шагов. – А у меня мелкий будет, – вдруг, сам от себя не ожидая, ляпнул Питер. – То есть… Шон встрепенулся: – Чего-чего? – Там сейчас… месяца три, наверное. Не скажу точно. Но если все получится… – Мелкий? Это такой кусок орущего, срущего и пускающего слюни мяса?.. Ух ты, – осклабился. – Охуенно, чувак! Нет, серьезно, круто… Молодец, смог. Тут вообще теперь главное, чтоб он на мамку был похож. Ну, сам понимаешь… – О, да пошел ты, – Питер хохотнул, допил пиво, размазал по штанине упавший с сигареты пепел. – А баба где? – В Рино. Через полминуты какого-то странного, непонятно что в себе несущего молчания Шон поднял голову и тихо спросил: – В Рино? Тогда какого хера ты здесь-то делаешь? И Питер честно ответил: – Не знаю. На стене возле двери, ведущей в такую же крошечную, как и все вокруг, ванную, негромко тикали часы. Окон не было – вместо них два заложенных кирпичами и поверх заколоченных досками проема. Невозможно было сказать, день на улице или ночь, светит солнце или горят уличные фонари. Может, дождь идет. А может – нет, шум с улицы тоже едва доносился. Только и оставалось, что пялиться на часы и ждать, пока Шон уйдет, оставит наедине с поиском ответа на последний заданный вопрос. Или пожрать наконец. – А чего ж ты тогда… Ну, тогда, когда встретил. Чего мялся? Можно же было все сразу… – Тебе когда-нибудь в лицо из дробовика стреляли? – Не, вряд ли. Я б запомнил. – Мне тогда как будто выстрелили. Я и себя едва-то вспомнил, а уж сообразить, что к чему… Да и в целом у нас там… – Питер поколебался, собрался с мыслями, силами и все-таки оторвал зад от стула, подошел к столу, уставился на объедки. Буркнул: – Не очень задалось. – Ага, – сказал Шон и тоже встал. Поправил ремни, проверил карманы, зевнул. – Не задалось… Ну окей. Нет, все окей, мужик, я понимаю. Может, и сейчас не задастся, хрен знает, да? Ты ж все равно полезешь. Только ты это… Ты, если пацана своего все же встретишь, привет от меня не передавай. Серьезно, приятель. Не надо. На дне помятой картонной коробки обнаружился разломанный кекс. Питер попытался подцепить его пальцами – не достал. – Да? – спросил, ухмыльнувшись. – А чего так? – Слышь, я не шучу, – Шон оказался рядом, заставил отвлечься от попыток добыть еду. – Ни хера тут смешного. Про меня ни слова. Вообще. Как будто и не встречались. И сюда его не тащи, если вдруг. Не вздумай даже. – Расслабься, – наклонив коробку, Питер вытряхнул на ладонь кусочек теста, тут же закинул его в рот. – Спорю, он твою рожу и не вспомнит. – Ну да… Эй, – толкнул в плечо, легонько, привлекая внимание. – Я уже сказал. Проблемы мне тут на хер не сдались. И пацана я помню. У нас такой же был, но дрыщ дрыщом, от щелбана вырубиться мог. Тот еще крысеныш оказался. А этот твой… Я с ним как-то сцепился. Не-не, – махнул рукой, когда Питер оторвался от коробки и уставился в упор. – Ничего такого, я сам полез. Шутки ради. Ты ж меня знаешь, я дурак. И еще это… до хера любознательный. Интересно стало, чему их там учат, правду ли про этих пид… парней говорят. – Ну и как? – Заебись, – ответил Шон многозначительно. – И, короче, друзьями мы с ним вроде как не расстались. Так что про меня ни слова, угу? Пит, приятель, без шуток. Я же тебе чем смог помог, а ты… – Да я понял, – дожевывая кекс, Питер присматривался к запечатанной упаковке консервированного мяса. Надо бы самому за провиантом сгонять, не все ж на чужой шее сидеть. – Тридцатилетний мужик перед парнишкой зассал. Нет проблем. – Тридцатилетний? – Шон фыркнул. – Какого хера? Мне двадцать восемь! Я еще юн и свеж! Питер рассмеялся и едва не подавился крошками.