И пусть боги не вмешиваются

Примерно восемь лет назад Питер обнаружил себя в окрестностях Гранд-Каньона. Величественные оранжево-красные склоны возвышались по другую сторону широкой расщелины, на дне которой покоились скелеты древних автомобилей. Как уснул – не вспомнил. Отключился неожиданно и ненадолго, видимо очень сильно устал. Проснулся с тяжелой головой, неспешно выгорая от пламени, которое, раз вспыхнув, отказывалось униматься. Горсть динариев в кармане рваных штанов, толком незаживший укус геккона на предплечье и зудящие шрамы, к которым он тогда еще не успел привыкнуть, за время сна никуда не делись. Он разлепил опухшие веки и снова зажмурился – лучи солнца хлестнули по глазам. В тысячный раз подумал, что ему повезло хотя бы в этом – оба глаза остались целыми, да и веки почти не пострадали. Спасшие его люди говорили, что могло быть хуже, что из-за ожогов он мог лишиться возможности даже нормально моргать. Говорили, что рубцы не стоит трогать, пока они не заживут полностью, и что он действительно вытянул счастливый билет. Остался живым и не искалеченным всерьез. Питер непрерывно думал про чертов счастливый билет, вернувшись на пепелище родного поселка. Ворочал обугленные доски, к которым прилипли куски расплавившихся автомобильных покрышек. Перебирал почерневшие кости, воплями и камнями отгоняя падальщиков, прознавших, что это место людям больше не принадлежит. Он видел, как крупный ворон, цепляясь когтями за облезающий скальп, что-то выклевывает из развороченной глазницы Лино Переса, чья голова, насаженная на острие деревянного ограждения, сохранилась неплохо. Лучше, чем голова священника Стивенса. Питер долго всматривался в объеденный череп, ходил вокруг, разглядывал его со всех сторон. Священника узнал лишь по сохранившемуся на затылке клочку темной кожи с несколькими завитками седых волос. Зданий в поселке уцелело немного. Среди них – крошечная будка, где дети любили прятаться, играя в какие-то свои глупые, суетливые игры. Старший племянник Питера и парнишка, живущий по соседству, устраивали в ней засады друг на друга или просто в шутку прятались от взрослых. Будка уцелела, потому что была сложена из кирпича, но внутри нее тоже недавно полыхал костер. За сгоревшей дверью, которую достаточно было пнуть, чтобы сорвать с петель, Питер нашел остатки алюминиевой канистры и скрюченное тело. Покрытое пеплом и грязью, черное, неузнаваемое. Под ним валялся детский ботинок – на удивление целый, лишь подошва оплавилась и местами обгорели шнурки. Этот ботинок был единственным, что Питер, покидая пепелище, забрал с собой. Ушел с ним подальше и похоронил под чахлым мескитовым кустом. Закопал неглубоко – ведь это не спекшаяся кровь и не поджаренная плоть. Никто не станет тут ковыряться, прельстившись запахом, никто не вытащит ботинок и не сожрет. Он похоронил ботинок и не стал запоминать место. Следующие несколько месяцев провел в бесцельных скитаниях по Аризоне, подрабатывая где придется, изредка задерживаясь в чужих поселениях на пару-тройку недель. Пытался понять, что ему дальше делать с собственной жизнью, проклятым Легионом и гребаным счастливым билетом. Ведь за гребаный счастливый билет, как и за все остальное, было нужно кому-то чем-то заплатить. Впервые он услышал об этом в поверхностном, сумбурном сне, где с ним наперебой разговаривали те, кого уже не было в живых. Соседи, друзья, родные… Семья, ценность которой он не осознавал, пока не разрыдался в голос над маленькой могилой дурацкого ботинка. Они говорили с ним во сне – все сразу, громко и неразборчиво – лишь отдельные слова и фразы можно было различить. Постепенно их голоса сливались в гул, от них начинала болеть голова. Питер проснулся с жжением в груди, болезненным биением в висках и мыслью о том, что мертвый Энди не заикается. Он говорит четко, внятно и, кажется, ненавидит Питера за счастливый билет и вообще за все. Это был отвратительный сон, и Питер приказал себе как можно скорее его забыть. Тогда он еще не знал, что это лишь начало. Что теперь они не оставят его в покое, а огонь будет медленно, день за днем, обгладывать его душу, словно жадная собака кость. Примерно полгода спустя, очнувшись в окрестностях Гранд-Каньона, куда, благодаря слухам о чудовищных мутантах, мало кто решался заглядывать, Питер осмотрелся. Подождал, пока глаза привыкнут к солнцу. Увидел его – какого-то парня в красном. Одного, хорошо заметного на фоне серовато-бежевой скалы. Издалека парень казался трупом, и Питер решил проверить. Заодно, быть может, разжиться чем-нибудь, что можно продать или использовать самому. Еда, деньги, оружие… Дохлый экипированный легионер – это минимум полдюжины динариев и, если повезет, скромный запас не зараженной радиацией воды. Увы, парень был еще жив. Казался ровесником Питера – лет двадцати двух или двадцати трех. Он, стянув с лица платок и уронив на землю шлем, обеими руками держался за живот. Питер приблизился, не таясь, не доставая оружия. Услышал сдавленный стон, увидел, как легионер попытался подняться, но не смог – выгнулся, тяжело задышал. Вблизи его лицо, покрытое пленкой пота, выглядело серым. Следов крови не обнаружилось, это оказалось не ранение. Что-то внутри – то, что этот парень, отправленный с поручением в расположенный неподалеку лагерь, с утра принял за легкое несварение. Не обратил внимания, а к обеду уже загибался от резкой боли, трясся в ознобе. До лагеря не дошел. Питер его убил не потому, что захотел. Не по чьему-то приказу, прозвучавшему в голове, и не из мести. Даже не из жалости – уж чего-чего, а жалости к ним он не испытывал никогда. Он его убил потому, что тот сам об этом попросил, едва Питер, вымотанный месяцами бессонных ночей и не чувствующий почти ничего, кроме фантомного огня, пробормотал что-то про опухоль или аппендицит. В Легионе нет квалифицированных медиков, нет чистых операционных и препаратов для общего наркоза. Нет даже автодоков, о существовании которых Питер когда-то узнал из старого медицинского журнала, прежде чем использовал его для розжига костра. Там лечат раненых, но никто не нянчится с тяжело больными. И какой-то парень с перекошенным от боли лицом попросил его, случайно встреченного путника, положить конец мучениям. Питер сделал это, подумав: «Почему бы и нет?» Под гудящий аккомпанемент призрачных голосов, с обрывками мыслей о том, чем сможет поживиться, когда легионер перестанет дышать. С легким опасением – а вдруг кто-то увидит, вдруг кто-нибудь узнает?.. Как объяснить приятелям того, чьи волосатые ноги, торчащие из-под форменной юбки, сучат по земле, почему он внезапно стал мертвым? Питер отмахнулся от вопросов и опасений, приставил к голове легионера ствол. Точно так же, как не раз приставлял к своей, но до сих пор не смог набраться решимости. Эта голова была чужая – и он выстрелил. Не успело эхо стихнуть, огонь погас. Внутри измученного разума воцарилась тишина.

***

– Они не могут справиться даже со сраным аппендицитом. Вместе со словами изо рта вырвалась жидкая струйка дыма. Скуренная до пальцев сигарета полетела в бочку с костром. – Или могут, – Питер покосился на бродягу с весьма впечатляющими густыми усами, сидящего недалеко от бочки и смотрящего в никуда. – Просто не хотят. Выживут только самые сильные. Самые здоровые. Как считаешь, в этом есть какой-нибудь смысл? Выживут самые сильные и здоровые. Но что, если вдруг идиотский аппендицит? Или опухоль – маленькая, почти незаметная, поразившая какой-нибудь жизненно важный орган? Такая, которую здесь можно удалить одним движением скальпеля. Отсосать кровь, продезинфицировать, зашить, вколоть стимулятор… – У них даже стимуляторов нет. Какие-то порошки из трав и цветов. Мне доводилось такими пользоваться. Лечат, но хреново. Медленно. А еще от них тянет блевать и кружится голова. Пневмония. Самая обычная пневмония – и тебя пристрелят, как больного пса. Освободившееся место в отряде сразу же займет другой, и всем будет плевать, ничто не изменится. – Мне не плевать. Мне на него не плевать… но почему ему самому плевать на это? Разве ему нравится так жить? Зная, что может сдохнуть в любую минуту. По чьей-то прихоти, по движению пальца, по тупому приказу… По приказу того, кому на него насрать, ведь они там все… Они же там как рабы. – Питер вдруг ощутил нечто сродни озарению. – Черт. А ведь правда. Они рабы, только без этих гребаных ошейников. Все они. И сколько… сколько их там, таких? – Много, – пьяно проскрипел бродяга. – Их много, и имя им… Легион? – Да, – рассеянно кивнул Питер. – Именно так, приятель. Именно так. А ведь если бы в той чертовой будке сгорел именно он… Если бы это все-таки был его ботинок, то насколько бы… насколько все было бы проще. Я запутался. Опять запутался и сам не понимаю, что несу. Поговорите, – попросил, уставившись мимо бочки, мимо бродяги – туда, где в черное ночное небо устремлялась башня «Лаки-38». – Поговорите со мной. Пожалуйста. Те, к кому он обращался, не откликнулись. Они молчали – друзья, соседи, близкие… Настолько затянувшейся тишины Питер припомнить не мог. Видимо, впервые за много лет их наконец-то все устраивает. – Ладно, – Питер поправил оружейный ремень, вздохнул. – И что мне делать? Ну хоть ты скажи. Что мне делать, м? Запах давно не мытого тела донесся вместе с легким ветерком. Бродяга хмыкнул, поерзал, пригладил усы, за которыми определенно ухаживал. – Вали домой, дружище, – взглянул на Питера из-под раздувшихся век. – Отдай мне все свои крышки – и вали домой. Из крышек я сделаю бомбу. Самую большую в мире крышко-бомбу… Бомбу. Огромную, как Ноев ковчег. Разнесу тут все к чертовой матери. Лжецы и лицемеры превратятся в фарш. Во славу Иисуса и Девы Марии. А ты… Ты мне нравишься. Честный. С душой наизнанку ходишь. Отдай мне свои крышки. И просто вали домой. Прежде чем уйти, Питер вывернул карманы, но больше двадцати крышек в них не наскреб. За остальными не полез. Идея с бомбой хоть и показалась на миг чертовски привлекательной – воображение даже нарисовало ее, огромную, почему-то похожую на космическую ракету и начиненную миллионом крышек, – но здравая часть рассудка подсказала, что это какой-то горячечный бред. И Питер сразу же согласился. С собой у него был рюкзак – тяжелый, полный химии, боеприпасов и крышек, вырученных за чужие стволы. По пути к Фрисайду еще минувшим днем он издалека услышал бойкую пальбу. Недолго думая, направился туда. Успел аккурат к последнему «черту», свалил его парой выстрелов. Удивился, когда двое солдат НКР просто ушли, оставив тела головорезов валяться в вязкой грязной луже. Не обыскав, не собрав трофеи. Неужели год спустя бойцам Республики наконец-то стали нормально платить? Питер обшарил трупы, взял то, что можно толкнуть подороже. Действие привычное, выполняемое на автомате, не пропадать же добру. Да и средства пригодятся, ведь какая-то его часть убеждала, что пора собираться в путь. Собираться основательно – закупившись консервами и медикаментами, сменив потрепанную броню на новую, более крепкую и надежную. Продать большую часть химии, себе оставив только самое необходимое: морфин, баффаут, пару доз винта. Может, упаковку ментатов – на случай, если вдруг потребуется не только стрелять. Пора собираться, потому что больше тут делать нечего. Он и так натворил достаточно и все, что хотел узнать, вроде бы как узнал. Не выйдет отвоевать обратно кусочек покрытого пеплом прошлого, зато здесь, в настоящем, может снова пролиться кровь. Живая, теплая, тягучая. Он привык тушить ею всполохи, обжигающие изнутри, но сейчас там не было огня. Там было холодно, пусто и почти так же темно, как и вокруг. Другая же часть продолжала надеяться на чудо. На чудо, которое если и свершится, то без его, Питера, участия. Может, не сейчас. Намного позже. Когда что-то вдруг изменится, обрушится прямо на захламленную пропагандистским дерьмом голову. Заставит пересмотреть и переосмыслить какие-то вещи. Пусть даже сущие мелочи, но это уже будет важный шаг. Если даже Питер, сжираемый ненавистью и горечью утраты, смог подтолкнуть себя к какому-то пока еще невнятному переосмыслению, то вдруг и у него получится? Вдруг случится чудо – и пацан, когда-нибудь став мужчиной, встретит того, кто сможет сделать то, что сам Питер сделать не смог? Правда, для этого он должен оставаться в живых. Должен жить и верить, что кому-то в этом чокнутом мирке он все-таки нужен. Что его судьба для кого-то важна. Не для какого-нибудь сраного Пирса, не для заигравшегося в послушных солдатиков Цезаря или командиров с промытыми к черту мозгами. Для обычного человека, который верил, ошибался, пытался, но не смог. Может, кто-нибудь другой сможет. Или нет. Или мальчишка погибнет раньше, и надежда на чудо умрет вместе с ним. Этого никто не заметит, ведь он просто капля в море, песчинка в простирающихся до горизонта пустошах. Его жизнь и смерть не влияют по большому счету ни на что. Одна часть назойливо твердила, что пора уходить. Вторая напоминала о шансе, об общем прошлом, о закопанном под кустом детском ботинке и о том, что вряд ли что-то в этом мире происходит просто так. Не могли они встретиться просто так – слишком долгий и сложный путь прошли едва ли не рука об руку. Их свела судьба, вмешалось что-то. Может, высшие силы, боги, в которых Питер по-настоящему никогда и не верил, но если они вдруг есть… Если есть, если играют с маленькими человечками в свои дурацкие игры, как по ту сторону Колорадо какой-то спятивший царек играет в свои, то… Хватит. С него хватит, он отпускает всех и уходит. Принимает самые последние, самые важные решения. В кои-то веки сам – и пусть боги не вмешиваются. На тень у ворот Вестсайда Питер, погрузившись в размышления, среагировать не успел. Не отдернулся, не закрылся. Блок поставил – но с запозданием. Когда уже крепкий кулак впечатался в челюсть, голова мотнулась, в ухе зазвенело. Вкус крови появился вместе с отрезвляющей болью, проложившей для Питера прямой и короткий маршрут в реальный мир. – Какого… – Я тебя просила? Я тебе говорила, что яйца на хрен отстрелю? Ну так теперь не обессудь. – Эй, эй, постой! Какого черта?! Реальный мир в лице Одри почти что ткнул стволом ему в пах. Сосредоточиться на словах оказалось непросто. Но Питер постарался – в то, что Одри действительно выстрелит, не особо верил. Хотя и не исключал, ведь решимости этой бабенке точно не занимать. Решимости и злости – ими были наполнены несколько фраз, которые Питеру выплюнули в лицо. Он выслушал и понял, что ни капли не удивлен. Раздосадован – да. По-своему виноват. Но чего-то подобного следовало ожидать. Уж кому, как не ему самому, знать, что бывает, когда личные счеты задвигают к чертовой матери здравый смысл. – Так он помер или нет? – спросил, осторожно ощупывая челюсть на предмет трещин и переломов. – Фрэнк и Рыжий его в Мормонский форт потащили. Тогда еще вроде был живой. Прежде чем задать следующий вопрос, Питер несколько раз спросил себя – а стоит ли? Было слишком много причин не спрашивать, не нарываться, себя лишний раз не дергать. Но он все-таки поинтересовался, куда же делся тот, кто, серьезно ранив, бросил бывшего рейдера умирать где-то на отшибе, подальше от людских глаз. – А это не у меня надо спрашивать, – злость из голоса Одри никуда не делась, да и говорила она с явной неохотой. Должно быть, боролась с желанием зарядить Питеру в челюсть еще раз-другой. Или использовать, как и было обещано, пистолет-пулемет. – Они тут что-то на двоих весь день соображали. Сразу было ясно – проблем не оберешься. Я этого кретина предупредить пыталась… И тебя, сукин ты сын, предупреждала. Предупреждала ведь? Твое дерьмо – тебе и отвечать. Ствол пополз вверх, и Питер примирительно выставил ладони. Извинился – прозвучало беспомощно и глупо. Был ожидаемо послан, назван мудаком. Не обиделся, лишь, согласившись, кивнул. В одном он был на все сто уверен: в Вестсайде Реджи больше не появится. Не из-за соображений безопасности, не из боязни быть узнанным и пристреленным на месте. Просто здесь не осталось ничего, что могло бы его заинтересовать. Можно, ничем не рискуя, сжигать мосты. Наконец-то можно. – Он тебе передать что-то просил, – пока Питер проникался осознанием, что и он теперь от всего этого свободен, Одри перестала в него целиться. – С ножом в боку приполз – и сразу про тебя давай спрашивать. А тебя носит черт знает где. – И что же это? – спросил без особого интереса. – Что передать-то хотел? Одри пожала плечами: – А я не знаю. Он собственной кровью подавился и больше ничего не сказал. Крышки, химия, боеприпасы, пара стволов… Кое-что из еды и чистая вода тоже валялись где-то на дне рюкзака. В «норе» Шона оставалась разная ерунда – очки, ремень, запасной комплект наколенников… Ничего такого, за чем стоило бы возвращаться. Значит, и ему, Питеру, на территорию Вестсайда проходить ни к чему. – Извини, – все-таки повторил напоследок. – Я ничего такого не хотел. Мне жаль. Надеюсь, что обойдется. Заверив, что больше никому не доставит проблем, он развернулся и зашагал прочь. Назад не тянуло – оборвалось. Одна из невидимых струн, что удерживали его здесь – до крови, до живого мяса врезаясь в плоть, – с тихим всхлипом лопнула. Подарила толику облегчения, дала возможность чуть свободнее дышать. Ночи в прилегающих к Стрипу кварталах никто не назвал бы спокойными. Шнырял между развалинами всякий сброд, бегали стаи бродячих собак – поговаривали, что и на людей нападают. Звуки выстрелов – одинокие хлопки или задорные очереди – были привычной частью ночной симфонии, наравне со звоном битых бутылок, крикам, смехом, лаем и скрежетом раздвигаемых ворот. За воротами ночь звучала уже по-другому – с музыкой и назойливыми воплями зазывал. Питеру нравился Фрисайд в темное время суток – яркий, людный, переливающийся огнями вывесок и костров. Неплохо освещенный по центру, но деликатно прячущий в густых тенях протухшие мусорники и ходящих под себя обдолбанных бродяг. Питер помнил эти улицы почти необитаемыми – работал Мормонский Форт, ютилась в стороне от него какая-то лавка, местные сбивались в кучки, собирались в банды. Стрип и мистер Хаус, о котором болтали на каждом углу, потрудились на славу – за год трущобы преобразились, наводнились людьми, даже башня со светящейся вывеской появилась. Отражение Стрипа – будто в залапанном, треснувшем зеркале. Но честное, и Питеру это было по душе. «Последователи Апокалипсиса» никуда не делись – все так же оказывали помощь раненым, больным и зависимым. Охрана на входе вооружилась посерьезнее, но по-прежнему не прогоняла ни наемников, ни игроков, ни бродяг. Наверняка если сюда приползет даже сам раненый Цезарь или кто-нибудь из его цепных псов, то его в первую очередь заштопают, подлатают. Все разборки оставят на потом. Питер вошел на территорию тихого, сонного Мормонского Форта, гадая, вспомнит ли местная докторша – кажется, главная тут у них – сержанта НКР, который когда-то заглядывал к ней и консультировался по поводу келоидных рубцов. Впрочем, даже если и вспомнит, вряд ли сдаст его военной полиции или кому-то еще. Она была славной, ее звали Джули, а вот фамилию Питер намертво забыл. И не вспомнил. Не встретил. Питера, миновавшего еще один пост охраны, тормознула женщина постарше. Она казалась уставшей, но внимательно выслушала и подсказала, куда идти. Здания клиники здесь не было – только палатки. Просторные, плотные, пропускающие не так уж много солнечного света, выдерживающие сильные порывы ветра и не промокающие под дождем. Точно такие же, в каких на протяжении всего срока службы обитали солдаты армии НКР. Шон нашелся в одной из них, лежал на матрасе, брошенном прямо на землю. Был раздет по пояс, перемотан пропитавшимися чем-то темным бинтами от низа живота до самых ребер. Три глубоких проникающих, как успел разузнать Питер. Стимуляторами не обошлись: вскрывали, промывали, зашивали заново. Согласились подержать до утра, а там, если сможет встать на ноги, пусть проваливает на все четыре стороны. Жить будет – этому Питер даже обрадоваться успел. В свете небольшого теплого фонаря, подключенного к миниатюрной батарее, Питер разглядел кое-что еще. Фиолетово-красный, вздувшийся, явно совсем свежий рубец. Он рассекал бровь, в которой больше не было кольца, шел через всю щеку, искривлял приоткрытые губы и заканчивался на середине небритого подбородка. Выглядел не так страшно, как собственные шрамы Питера, но едва ли в ближайшие несколько месяцев Шон будет рад своему отражению в зеркале. – О… приперся наконец. Питер подошел ближе, присел на корточки, дождался, пока плавающий взгляд сфокусируется, станет сравнительно осмысленным. Почувствовал запах спирта – кажется, им отдавало дыхание. А может, это что-то из дезинфицирующих средств. – Я ухожу, – сказал тихо. – Насовсем. Думал заскочить к тебе по-быстрому, сказать об этом. Встретил Одри. Яйца свои разве что чудом сохранил. Здорово он тебя, – Питер покосился на бинты. – Прости, дружище, надо было все это как-то… предусмотреть. – Мудак, – Шон покосился на Питера. – Ты. – Да, мне уже сообщили. Открыли, можно сказать, глаза, – пытался усмехнуться, а сам разглядывал здоровенный шрам на чужом лице. – А тебя тут… – Морфином накачали, сукины дети, – Шон вздохнул, слегка поморщился, шевельнулся. – Все полгода псу под хвост. Все просрал. И собрание... Вчера было. Просрал. Из-за этого п… пидора. Слушай, мужик, – посмотрел на Питера как-то особенно проникновенно. – А ведь шустрый он… быстрый… гаденыш. Я, блядь, совсем забыл. И… черт. Я сейчас тебе скажу кое-что. А ты слушай… Слушай, пока меня вконец не вырубило. Слушаешь? Питер слушал, пытаясь в бессвязном бормотании, где-то между жалобами на спущенные в сортир полгода и рассуждениями о шустрых гондонах, различить самое важное. Что-то, о чем Шон, подхваченный морфиновыми волнами и уносимый ими в прекрасный мир без боли и тревог, изо всех сил старался рассказать. Приходилось переспрашивать. Один раз Питер даже потормошил раненого, потому что тот закрыл глаза и слишком долго их не открывал. По-быстрому не получилось. Не меньше четверти часа Шон, периодически соскальзывая то ли в сон, то ли в беспамятство, пытался обрисовать ситуацию. В итоге картина более-менее прояснилась. Так себе картина – с раздражающими пробелами, непонятными деталями, совершенно невообразимыми перспективами, но определенно так себе. Даже, пожалуй, весьма паршивая – впрочем, Питер радужных не видел уже давно. Но самым паршивым было то, что пацан прибежал к этому кретину, а не к своему родному дяде. Дяде он после всего случившегося не доверял ни на грош. – Ну а ты-то сам? Ты какого черта повелся? Почему меня не дождался, не нашел? Я бы разобрался. – Ага, – протянул Шон. – Вот только я прикинул… Начнешь разбираться – и опять дерьмо. Полезет. Шустрое дерьмо. В сраной этой… пидорской юбочке. А отправлю его, куда он там хочет – так и всем лучше будет. И тебе. И вообще… С глаз долой. Такая вот херня. Он снова замолчал, прикрыл веки. Грудная клетка под бинтами опустилась – и замерла. Питер напрягся, окаменел, даже сам дыхание задержал. Приготовился звать врача или кого-нибудь, кто хотя бы отдаленно похож на медика. Но прошло несколько секунд – и Шон вдохнул, встрепенулся, уставился куда-то мимо Питера. Потом все-таки отыскал его взглядом, моргнул. – Торговый представитель… – пробормотал. – Этих… «Оружейников». У Ральфа только это и было. Какой-то хрен заказал и не пришел. Сделать другое он бы до утра не успел… Пришлось брать. А прикинь, – уголки его губ дрогнули, шрам изогнулся. – Прикинь, если кто спросит… Если какой-нибудь солдатик подкатит и спросит… какой такой, на хер, представитель… Вот смеху будет. – Угу, – кивнул Питер. – Смешно. Но так это… Я вроде верно понял: вы с ним о чем-то там своем договорились, услуга за услугу, все дела. Так? Круто. Меня всего-то один день не было… Охеренно вы ситуацию без меня разрулили. Ну а кишки и рожу-то тебе с чего вдруг в лоскутки порезали? По старой памяти? – А… не, – повел подбородком из стороны в сторону. – Это… ну ты же знаешь. Я дурак. И, кажется, все-таки… немножко… пидор. Совсем чуть-чуть… Вроде как не в счет. А что?.. Что? Сильно дерьмово выглядит? Питер недоверчиво прищурился. – Чего-чего? – уточнил и, устав сидеть на корточках, перенес вес тела с одной ноги на другую. Шон морщил лоб, облизывал губы. Его пальцы рассеянно теребили складки штанов, перебирали воздух, соскальзывали на матрас. – Стой. Тут еще кое-что… Он же не грохнуть меня хотел. Я потом понял. Сказал… шрам на роже – это чтоб я помнил. Кажется, зря я про плиту эту… мемо… мемориальную сболтнул. И еще чтоб я тебе передал… Бля. Полгода без наркоты… сучий, мать его, морфин. Мозги, как ебаный кисель… – Да? – Питер нахмурился. – Передать? И что же? – Сказал – беги. И типа… ты поймешь. Понял? Питер понял, но отвечать уже не стал. Уходя, он положил рядом с матрасом Шона завернутые в журнальные страницы крышки и четыре стодолларовые купюры. Слабая компенсация за весь причиненный урон, но большего Питер для него сделать не мог. Да и особо не хотел – вторая струна оборвалась, как только он вышел из палатки и увидел, что небо сереет, скоро начнет светать. Стало легче – уже значительнее, заметней. И оставалось лишь последнее – тогда он, Питер Максвелл, освободится полностью, вычеркнет из жизни лишнее, мешающее. Сконцентрируется на главном. «Все правильно делаю?» – шепнул мысленно, обратившись внутрь себя. Прислушался настороженно, хоть и был уверен, но мало ли. Прохладная, ничем не взбудораженная тишина на этот раз стала самым желанным и самым понятным ответом.