И пусть боги не вмешиваются

Развилка. Серый облезлый столб. Над головой – бетонная полусфера. Три туннеля ведут в разных направлениях. Времени совсем мало, таймер тикает – точно как на бомбе с часовым механизмом. Tempus. Время. Нужно определиться, куда идти. Реджи помнит, что сначала – влево. Повторить уже пройденный когда-то маршрут. Добраться до груды мусора вперемешку с человеческими останками, при этом не спровоцировать агрессивных гигантских крыс. За невысокой аркой понимает, что ошибся. Это не та дорога – тут нет крыс, нет фрагментов тел. Лишь песок. Рыхлый, мягкий, скользящий, проседающий под подошвами. По нему очень трудно идти. Каждый шаг – усилие, тяжесть, боль в непослушных мышцах. Знакомая – сводит колючими судорогами, сжимает, выкручивает. Песок проникает под кожу, под мясо, в суставы и даже в кровь. Царапает, режет, будто не разрешает двигаться вперед. Дует ветер, и светит солнце. Светит тускло, как в туманно-облачную погоду, едва проглядывая сквозь бесцветную пелену. Здесь, в туннелях под землей, это, наверное, просто сквозняк. Сквозняк, принесший с собой не только запах пустошей, но и немного света. Для путника, который зачем-то упрямо ковыляет, превозмогая боль. Песка все больше – формируются рельефные дюны, простирающиеся на сотни миль вперед, назад, влево и вправо… Везде проклятый песок, насколько хватает глаз. Он взлетает с порывами ветра, пронизывает пространство, закручивается вихрями, скребет по коже. Таким воздухом дышать невозможно. Если вдохнуть хотя бы частичку, ее уже не выдохнуть, не выкашлять назад. Она останется внутри, напоминая о себе каждое мгновение. Не даст спокойно жить. Не позволит забыть об одиночестве в бескрайних пустошах, о теплом ветре и солнечном диске над головой. Хотя кажется – нет, Реджи уверен в этом – стоит сделать еще несколько шагов, и боль отступит. Уйдет тяжесть, исчезнет свербящее чувство под ребрами. Несколько шагов – и что-то изменится. Он будет свободно двигаться. Сможет всем этим дышать. Но это не та дорога, которую он уже выбирал. Второй туннель совсем другой. В нем душно и влажно, пахнет готовящейся едой. Темно – приходится пробираться на ощупь, ведь тут нет ни ламп, ни солнечных лучей. Слышно, как скрипят половицы, будто в старом доме. Гремит посуда, кто-то разговаривает в темноте. Хлопают двери, и приглушенный, почти неразличимый звук – похожий на тот, что бьет по ушам, когда работает точильный станок и визжит металл, разбрасываясь горстями искр. Похожий, но все-таки совершенно иной. Это не станок. Это пила. Обычная циркулярная пила – ею в мастерской через два дома разрезают дерево. Иногда – железо или сталь. Таймер больше не тикает. Тикают часы – очень старые, почти правильной квадратной формы, висящие на стене в просторной, светлой гостиной. Между полками, где стоят довоенные книги и мелкие безделушки. Некоторые из безделушек он принес домой сам, нашел в развалинах. Например, бронзовую фигурку человечка с ружьем. Отец сказал, что это – кон-фе-де-рат. Сложное слово, его вообще невозможно произнести. Конфедерат и часы. Квадратные, с минутной стрелкой, чуть надломанной на конце. И римскими цифрами – их он знал с детства. От одного до пятидесяти. Дальше путался, но для начала и это было неплохо. Для другого начала, нового, с чистого листа. В том месте, где уже не было ни просторной гостиной, ни бронзовых фигурок, ни сломанной стрелки часов. Там полыхал пожар. Последний туннель, который должен вывести к цели, дышит жаром в лицо. По стенам бежит пламя, пляшет, гудит, встает стеной впереди. Не трещит, не тянет дымом. Кажется, это сам воздух горит. Воздух и время, которое обращается незримым пеплом, оседает на одежде и волосах. Не обойти – только прорваться, стремительно и… смело. Да, смело, потому что этот путь не для трусов. Не для слабых телом и духом. И уж точно здесь нечего делать тем, кто застывает каменным истуканом, когда по озаряемой пламенем стене ползет густая черная тень. Огромная голова с вытянутой мордой, изогнутыми рогами. Коготь смерти?.. Когти – это звери. Как крысы или койоты, только побольше и пострашней. Нет, в этом туннеле такие не водятся. …ты не б-бойся. Это п-про-осто коготь с-смерти. К-коготь… с-самый об… обычный… Шепчет из прошлого чужим голосом, согревает теплом небольшого пухлого тельца – сжавшегося, затаившегося. Щекочет лицо пушистыми завитушками волос. Ему было девять, ей – три. Она часто плакала, много вредничала и брала его вещи без спросу. Но он был старшим братом, пытался успокоить и защитить. От когтя смерти, пришедшего среди ночи. И защитил бы, если бы не одно но. Там не было когтя, дядя Питер, как всегда, все наврал. Здесь его тоже нет. Есть лишь эхо из соседнего туннеля, прорвавшееся сквозь заунывный гул пламени. И огромный бык, что выходит из огня. Смотрит сверху вниз – долго и изучающе. У него знакомые глаза – серые, слегка уставшие, в них нет ни ненависти, ни злобы. Эхо – острые камни на гравийной дорожке сразу за порогом дома. Врезаются в голые колени. Он не обращает на них внимания, смотрит в серые глаза. На этом пути нет места ни злобе, ни ненависти. Тут только огонь. Ignis. Он или убьет, или исцелит. Огромный бык с глазами изнуренного долгим марш-броском центуриона, людям которого в обреченной деревне не оказали должный прием. И достаточно света, чтобы не заплутать, не сбиться с пути. Реджи уже ходил этим маршрутом и знает, что будет дальше. Но все равно боится. В попытках справиться с постыдным страхом закрывает глаза, медленно протягивает руку. Нужно превозмочь себя и коснуться пламени. Коснуться огненно-золотого. Убедиться, они не причинят ему вреда…

***

– Эй. Просыпайся. Реджи всем телом вздрогнул и проснулся. Под веками резануло – будто песка насыпали. Песка. Что-то с этим песком. То, что он видел во сне, хотя не собирался засыпать. Не собирался, но заснул, а когда его разбудили… – О черт! Он подскочил, чуть качнулся – спросонья повело. Огляделся. От сердца до самых ушей залился паникой. – Который час?! – Э… Не ори. Ну чего орешь? Нормальный час. Чуть за полночь перевалило. Или не чуть… Ты расслабься и… не надо. Не ори. Туннели, пустоши, звуки, воспоминания. Мутные образы, еще более невнятные ощущения – все это испарилось в одночасье. В груди забилось. До боли, до спертого дыхания. Второй волной холода окатило с головы до пят. – Время… – выдавил он. И потрясенно умолк. Ночью в этой части Вестсайда не оставалось людей. Слабоосвещенная улица между покинутыми домами вела к пустынному перекрестку. От нее в недра необитаемых трущоб разбегались черные ветви узких проулков. И, не считая отдаленного шума, стояла нетипичная тишина. – Время. О нет, – он схватился за голову. Уставился на Шона и внезапно сообразил, что тот выглядит иначе. Не так, как днем. Переоделся в обычные брюки, рубашку напялил. Где-то избавился от брони… Он что, действительно, черт его подери, успел переодеться?! – Где ты был? Я же тебя тут с вечера ждал! Сколько… Сколько часов? Мы же договорились! Ты же сказал… – Ш-ш-ш… – Шон замахал рукой. – Тихо. На хера так орать? И чего ты мне тут предъявляешь? Ой, да ты подумай… Претензии? Что, правда? Ну охуеть… – Но мы же… – Восемьсот крышек. Восемьсот, блядь! И это без этой… Без какой-то там штуки. Он сказал, что еще какая-то штука нужна. Чтобы там, – указал подбородком в неопределенном направлении, – как у себя дома разгуливать. – Это… р-ра-азрешение, – Реджи рвано выдохнул, до него дошло, что какие-то действия этот ублюдок предпринять все-таки успел. – Специальный пропуск. – Ага, – Шон кивнул. – И вот типа его тоже надо. – Мне не надо. – Ну да, – в рассеянном свете показались желтоватые зубы. – Я так и сказал. Мол, у чувака там все свои, ему не надо… Да шучу, шучу, – Шон издал тихий, неприятный смешок. – Я сказал, что мне похер. Про это я знать ничего не знаю. Он заявил, что еще сотня – и возле мемориальной плиты тебя караван подберет. Чтобы ты вроде как и сам по себе, и при ком-то. Короче, вся эта возня почти на тысячу тянет. Слышь, – он шагнул вперед, – почти тысяча. А это, я тебе скажу, дохуя. Реджи прикрыл глаза, приложил ладонь к влажному, побаливающему после резкого пробуждения лбу. Глубоко вдохнул – и уловил привычный запах. Что-то крепкое: водка или виски. Может, скотч. Они все пахнут одинаково, и непонятно, зачем люди вообще это пьют. Оно ведь даже не вкусное – приходится глотать, задерживая дыхание, чем-то закусывать или запивать. Стоило подумать про закуску, как желудок буркнул. В нем за весь день ничего, кроме пачки чипсов и пары бутылок пива, не было. Зато этот ублюдок успел не только скинуть броню и напялить чистые шмотки, но и, видимо, отметить успешно провернутое дельце. Отдыхал, пил и наверняка что-то жрал, пока Реджи, исходя на нервы, дожидался его и пытался не вырубиться. Здесь, на обезлюдевшем к ночи отшибе Вестсайда. – А что с Дерилом? – По заслугам получил. Нет, – Шон покачал головой в ответ на невысказанный вопрос. – Я ему глотку резать не стал. Так… отмутузил слегка. Если сам не сдохнет, то отлежится, оправится. Будет этому сучонышу наука. Нычку свою он мне сдал. Прости, говорит, Шон, что повел себя как мудак, больше у своих ни-ни… И за это тебе, приятель, спасибо. За это – да. А вот все остальное… – Плевать мне на твое спасибо, – обрубил Реджи. – Ты свою часть уговора выполнил? Прежде чем ответить, Шон полез в карман, пошарил там. Ничего не нашел – проверил в другом. Реджи ждал, что сейчас увидит свой билет на другой берег реки Колорадо… но увидел лишь смятую пачку сигарет. Бывший рейдер, чуть качнувшись, вытащил одну. Чиркнула зажигалка, заплясал на кончике сигареты красный огонек. С выдохом в стоячем воздухе заклубился бледный вонючий дым. – Моя часть уговора… Эта та, что на полтыщи? Ну а чего б не выполнить? Ты свое дело сделал. Я – свое. – На… сколько? – Реджи встревожился. – А остальное? – О… остальное… Уголек сверкнул – Шон затянулся от души. Смачно отхаркнул, сплюнул, передернул плечами. – Как же вы меня заебали, – выговорил отчетливо. – Вы все. Говнюк этот мелкий лепетал там, на жалость разводил. Одри с дерьмом меня сожрет, я ж собрание сегодня пропустил. «Черти» сраные все лезут, лезут, лезут… Ты… Вы с Питом. Оба. Приперлись, блядь. Свалились хер знает откуда… А ведь заебись все шло. Хата, крышки, бухло, баба… Думал, еще чуть-чуть – и наладится, заживем… – Но я же тебя не трогаю, – перебил Реджи. – Я просто попросил помочь. Чужой рот опять растянулся в кривоватой улыбке. – Ха-а… – вытекло с очередной порцией дыма. – Попросил. Это так у вас там просят, да? Ни «пожалуйста», ни «будь так добр»… Ни «спасибо, Шон, что шкуру мою спас, но давай-ка еще разочек, на бис»… С гримасой, исказившей лицо, Реджи не совладал. – Серьезно? Ты от меня спасибо ждешь? – А чего? – якобы удивился Шон. – На куски развалишься, если просто… поблагодаришь? М? И не за просто ж так. За шкуру свою. За бабло. За второй… Или стоп… Третий? Пятый? Это который раз? Я уже, на хрен, сбился. Но все равно Шон у нас плохой, Шон у нас мудила… – Если поблагодарю? Мы в расчете? Реджи нервничал, дергался. Очень хотел не делать этого – или хотя бы ничем себя не выдавать. Но не мог. Голос звучал натянуто и хрипло. Хорошо хоть, что язык слушался, слова не собирались в горле удушливыми комками. Начать сейчас заикаться – что может быть более жалким, беспомощным и позорным? – А ты поблагодари. Там посмотрим. Он сдохнет. Сдохнет сразу, как только у Реджи в руках окажется все необходимое. Сдохнет быстро – на то, чтобы выложиться от души, просто не будет времени. Но рассвет этот урод не увидит точно. Утешая себя предвкушением, Реджи покусал губы, сглотнул. Процедил: – Спасибо. Все? Шон мотнул головой, щелчком избавился от окурка. – Не верю, – прозвучало добродушно, почти по-дружески. – Почему-то ни хрена я тебе, приятель, не верю. Ни в твое сраное «спасибо», ни в то, что ты свалишь отсюда миром. У тебя ж сейчас на роже все написано. Светится. Полыхает, аж глаза слепит. Думаешь, я совсем дебил? Черта с два. Был бы дебилом, хер бы столько протянул. Дебилы у нас тут долго не живут. А я вот, – развел руки в стороны, неторопливо пошел вперед. – Видишь? Все еще дышу, жру, сру, трепыхаюсь… И знаешь?.. Знаешь, что… Стоять! Ух ты. Реджи, рефлекторно отходя, вздрогнул. Замер на мгновение, прежде чем отступить еще, пересечь границу между едва освещенной дорогой и черной тенью ближайшего нежилого здания. – Ух ты… Да. Да, мать твою! Рэй вот эту фишку сразу просек, – палец все-таки дотянулся, чувствительно ткнулся в грудь. Шон улыбался во весь рот. – И мне сказал. И Дрю… С вами же по-человечески нельзя. Вы просить не умеете и других слушать не станете. Только если рявкнуть. Команду дать. Как блядской псине. Сидеть. Стоять. Лежать! Вот тогда совсем другой разговор. – Что ты несешь? О чем?.. Ты же сказал… – Что? Что я сказал? Вот это. Это все… – Шон помолчал, сдвинул брови. – Чертовски странное дерьмо. Я думал, – сообщил доверительно. Подался вперед, и Реджи снова попятился, но чужие пальцы вцепились в футболку, смяли, удержали на месте. – Я всю башку себе на хрен сломал. Пытался понять, ну какого?.. Кругом девки красивые… ну или просто крутые. Типа Одри нашей. Она – ух! Классная баба, вали да трахай… И завалю. И трахну. Но все равно башку ломаю. Какого хера меня угораздило на полудохлого, задирающего нос сопляка так запасть? Что в тебе такого? Рожа? Отпустил футболку, впился в челюсть. Чтобы не сломать уроду руку, Реджи сжал кулаки – до врезавшихся в ладони ногтей. – Не-е, – разглядывая оценивающе, будто раба на рынке, Шон качнул головой. – Рожа как рожа. В меру смазливая, но не шибко. На девку совсем не похож. Что там еще? Ну неужто характер твой охуеть какой распрекрасный?.. – Отпусти, – просочилось сквозь зубы. – Отпусти или… – Что? Или что? Грохнешь меня? Сейчас? За полшажочка до своих дружков-пидоров? – Они не пидоры. Ты, ублюдок… – Нет? Надо же! Целая армия мужиков в юбках – и не пидоры? Как же так? Ну ладно… Ладно, – усмехнулся и занывшую челюсть наконец-то отпустил. – Дерил говорил. К вам хотел. Говорил, раз не пидоры, то можно. А я слушал и думал… Думал – а не похер ли? Вот мне похер. Так бывает? Бывает, когда похер?.. О, да ты не знаешь. Ты ж вообще ни черта не знаешь. И меня еще за дебила держишь… Не-ет. Нет, приятель, никакой я не дебил. И твое «спасибо» мне на хуй не сдалось. Можешь себе в зад его засунуть. Оно стольких бабок, стольких нервов и прочего дерьма ну ни капельки не стоит. Полшажочка – точнее не скажешь. Полшажочка… и сколько там добираться до дамбы? Вроде не больше дня. Были и другие пути. Например, через скалистые ущелья, через север и Юту с пока еще не ассимилированными Легионом дикими племенами. Напрямую через реку Колорадо – со здоровыми легкими и крепкими мышцами ее в узком месте вполне можно переплыть. Или вдруг отыскалась бы какая-нибудь захудалая ничейная лодка… Можно было бы попытаться. Если бы не лагеря НКР со снайперскими вышками, разбитые вдоль побережья. Если бы не кишащие опасными хищниками бухты. Если бы у Реджи была карта местности и хоть какие-то представления, где безопаснее всего пройти. – Мне надо домой. Понимаешь? Мне п-просто надо домой. Иначе меня у-убьют. Уже утром. По-любому. И я ничего не с-смогу сделать. Даже если попытаюсь сбежать. Останусь по эту сторону – мне конец. И П… Питеру, и… до тебя тоже могут добраться. А я… Я так не хочу. Это все не то, за что нас учили ум-мирать. С-совсем не то. Просто выполни свою часть уговора. П-пожалуйста. В этом тоже он виноват, Реджи был уверен. В том, что вернулось, спустя столько лет, проклятое заикание, тоже виноват этот урод. Морфин, который Шон собственными руками впрыскивал в вены пленника, или травма головы, после которой Реджи едва пришел в себя. Или все вместе и нервы… Чертовы нервы, выдержка, которая в определенный момент иссякла, и что-то сломалось внутри. Какая-то деталь. Мелкая, незначительная, но этого хватило, чтобы сквозь годы прорвался ненавистный дефект. – Вот теперь верю. Желание содрать с чужого лица ухмылку на миг стало нестерпимым. Всего-то нужно хорошенько повозить ублюдка рожей по асфальту, пока не заскрежещут, не закрошатся зубы, перемешиваясь с кровью, мясом и ошметками кожи. – Теперь просишь, – Шон глянул в сторону перекрестка, шмыгнул носом и тоже шагнул в тень. – Ну и что? Сложно было? Реджи врать не стал: – Ita¹. Сложно. Но, если… Ты говоришь правду? Тебе не все равно? Ты не хочешь… – Тихо, – прервал Шон. – Тихо. Помолчи. Задолбал языком трепать, ни секунды подумать не даешь. Дай подумать, дай… Как же нам с тобой все это провернуть? Ты не это... Не бойся. Все сделаем. Все… Куда? Ну-ка, стой. Короткие ногти царапнули кожу, пальцы схватились за тонкий воротник футболки, потянули. – Стой. Ну чего ты выворачиваешься? Я ж ничего не делаю, просто… – его лицо тонуло в тени, было слышно, как он сглотнул, выдохнул. – Нет, погоди, погоди. Так, давай… Давай вот что. Давай сюда. Второй рукой перехватил за плечо, заставил шагнуть в сторону, развернул к себе лицом. Тело Реджи, окаменевшее, непослушное, игнорировало все мысленные воззвания. Сопротивлялось рефлекторно, но вяло. – Но постой, нет… Нет! Мы так не договаривались! То есть м-мы же договаривались… – Тише, – шикнул Шон. – Ну чего ты? Я же ничего плохого не делаю. Я же и по-нормальному могу. Веришь? Я могу по-нормальному, я… Я ничего тебе не сделаю. Ты только не дергайся. Понял? Не дергайся, не психуй. Ничего тебе не сделаю, слышал? Честное слово. Ничего… Главное – не психуй. В груди стучало, в ушах гремело. Собственное дыхание – частое и шумное. Чужое – с резким, горьковатым запахом, горячее и мокрое. Висок, которого оно коснулось, моментально стал влажным – Реджи им почувствовал легкий сквозняк из переулка по правую руку. Выгнулся вбок, чтобы отстраниться от неожиданно мягких губ, дотронувшихся до скулы. Проехался локтем по твердому. Кажется, ободрал. И затылком ударился – побелело перед глазами. Тут же между его головой и каменным фасадом оказалась ладонь. Хватка на плече стала мягче, но разжимать ее Шон не спешил. – Говорю же – не дергайся, – губы щекотнули ушную раковину. – Сам-то башкой не бейся. Ничего я тебе не сделаю, клянусь. Реджи совершенно не верил в это самое «ничего», но зажмурился, задержал дыхание. Вцепился в ткань собственных штанов, потому что руки девать было некуда. – Мне домой надо, – шепнул почти беззвучно. – Ты п… п… п-поможешь? Шон уверял, что поможет. Перебирал волосы, бормотал в ухо, тяжело дышал в висок, царапал щетиной. Прикасался губами к коже – осторожно, будто пробуя и проверяя, что получится. В воздухе не осталось никаких запахов, кроме спирта, дыма и чужого тела. – Хватит. Прекрати. Прекрати... Блядь! Отвали, я сказал! Не выдержал. Толкнул с такой силой, что мог бы, наверное, сдвинуть с места сросшийся с рельсами железнодорожный вагон. Во всяком случае, так самому казалось, но на деле Шон лишь сделал лишь пару шагов назад. Сдавленно хрипнул, кашлянул – наверное, от удара в грудь. – Т-ты же пил!.. Придурок! Вообще ни хера не с-сообра-ажаешь... «Полшажочка», – шепнуло в голове. Под ребрами сжалось. Резануло глаза и подумалось, что сейчас из них позорно брызнет обидой, растерянностью и злостью. Реджи сжал кулаки, стиснул челюсти – отпустило. Не брызнуло, обошлось. – Пил? Бля… Ты меня бухим, что ли, не видел? Видел, – Шон усмехнулся. – Я сейчас похож на бухого? – На п… пидора ты похож, – вытолкнул Реджи, нервно и непрерывно вытирая лицо, ладони, саднящую шею, исколотую чужой щетиной. В области затылка растекалась тупая, пульсирующая боль. – Что, правда? Похож? Без шуток? Ну охуеть ты наблюдательный… – в темноте снова блеснула тусклая кривая ухмылка. – Знаешь, а похер. Я б тебя трахнул. Так, чтобы по-нормальному, безо всякого разного… Я же могу по-нормальному. Ей-богу, Реджи, я могу… просто… Задумался. Умолк. На востоке из-за домов всплыла луна – тонкая, похожая на склонившуюся букву С. Эту букву Реджи знал, с нее начиналось имя одного из самых важных людей во всем мире. Того, кого он никогда не встречал, но в чьих руках находилась и будет находиться впредь его жизнь. Не в руках Пирса – в руках великого Цезаря. У Пирса нет на нее никаких прав, он их потерял, когда отдал совершенно невыполнимый приказ. Все так же молча Шон вышел на свет. Закурил, как ни в чем не бывало. – Время. Черт. Сколько осталось до утра? – Реджи нарушил молчание. Шон уставился на него, делая затяжку за затяжкой. – А какая, на хер, разница? – спросил. – Чего тебе это время? – Что? Но ведь… – Да хватит. Заткнись уже. Я ж говорил, что не дебил. Помнишь? – взмахнув сигаретой, Шон затянулся в последний раз, полез в задний карман. Велел: – Хрен с тобой. Подойди. Реджи без вопросов подошел. Не моргая, уставился на сложенный вчетверо листок и какой-то прямоугольник – сплав пластика и металла. – Вот это, – Шон расправил лист. – Сертификат. Тут сказано, что его предъявитель… Ну-ка, что тут написано? Развернувшись боком, чтобы немного света от фонаря в отдалении падало на бумагу, он сощурился и прочитал: – Официальный представитель торгового дома «Оружейники». Глянь, тут рамка, подпись, все дела… Эй, ты хоть взгляни! Реджи пялился мимо – на тень от сломанной пожарной лестницы, которая аккуратной ровной решеткой растянулась на добрые полстены. Нереально. Все это нереально – всего лишь картинка со страниц древнего комикса. – Ладно, черт с тобой. Держи. Спрячь куда-нибудь, чтобы не просрать, – более чем реальный Шон сунул бумажку ему в руки. Реджи оторопело взял ее, сложил аккуратно, по уже имеющимся линиям сгибов. Куда спрятать? Разве что в карман. А если дождь? Или огонь?.. Все-таки сунул в карман. – Ключ-карта, – Шон продемонстрировал прямоугольник. – Тут тоже написано «Оружейники». Хрен знает, для чего… Видать, у Ральфа в комплекте шло. А тебе для пущей убедительности, спрячь тоже. Пригодится. Непонятная штука из пластика и металла отправилась туда же, к листку. – Так это все… у тебя с собой было? – Реджи снова заговорил. Смирился с тем, что и он сам реален тоже. – Все это время оно было у тебя с собой? – А то ж. Я ведь говорил, что не дебил. Или ты думаешь, я по кабакам до ночи шлялся? Ни хуя, не только по кабакам… А теперь умолкни и дальше слушай, – Шон хмыкнул, откашлялся, потер нос и начал говорить. Рассказывал про самый короткий и безопасный путь. Объяснял, что ответить, если вдруг какой патруль тормознет и спросит. На дамбе – показать бумажку, сказать, что послан в Аризону для заключения торговых соглашений. И плевать, что «Оружейники» производят стволы, из которых по солдатикам НКР потом палить будут. Торгашей стычки Республики и Легиона не колышат, они воюют иначе и на других фронтах. – Вечером в Боулдер-Сити, у мемориальной плиты, караван остановится. Не захочешь переться один – подойди, скажи, что от Ральфа, они тебя с собой прихватят. А если… – Мемо… что? – Реджи едва находил в себе силы следить за словами. – К… какой плиты? – Мемориальной, – отчетливо повторил Шон. – Бля… Ты и этого не знаешь? Ну твою мать… Эта такая здоровенная каменная херовина. Стоит аккурат у входа в город. Ну, в то, что было городом, пока его вместе с вашими на куски не разнесли. На ней имена всех, кто тогда подох, выбиты. Типа чтобы помнили. – Всех? Шон замолчал, почесал в затылке. – Ну… – протянул. – Тех, кто за Республику. А ваши… Ваши, наверное, по другую сторону такую же отгрохали. Ваших-то больше передохло. Плита, глядишь, поздоровее будет. Реджи качнул головой: – Нет. Не отгрохали. – А ты откуда знаешь? Тебя ж там еще не было. – Я знаю. Нет там никакой мемо… риальной, – еле выговорил, – плиты. И не будет. У нас так не принято. Бессмыслица. Это здесь, у вас… Врут, прикидываются… Прикидываются, будто это важно. Будто всем не насрать, кто и где сдох, почему… как его звали… Шон сделал шаг. – Эй, ты чего это? – спросил обеспокоенно. – Не вздумай, – едва бывший рейдер протянул руку, Реджи сжал кулак. – Не смей меня трогать. Притронешься – убью. Тебе же тоже насрать. Ты мог просто мне помочь. Просто сделать… вот это все, – хлопнул себя по карману, – и отдать. Если бы хотел. А если бы я облажался с Дерилом? Если бы… Ты ведь мог просто их мне отдать! – крикнул и услышал эхо в переулках. – Но не стал бы, да? И похер, что дальше, потому что… – Так, все. Все, Редж. Давай не это… Давай не будем. Не будем, окей? Это дерьмовый разговор, да и болтать нам с тобой вроде как больше не о чем. Так что… – Не о чем? Ну ты и… мразь, – выплюнул. – Мразь. Тебе тоже насрать. Только Питер. Он единственный, кто обо мне будет помнить, кому не плевать, но… Я ничего не могу сделать. Ничем не могу помочь ни ему, ни… себе. Он зажмурился, отвернулся. Вдохнул – от него все еще воняло Шоном. Его сигаретами, потом и перегаром. Отмыться негде, рот прополоскать нечем, одежду сменить не на что. Да какую, к чертям, одежду. Кожу бы содрать, новую нацепить. А эту – закопать или сжечь. И чтобы прах по ветру… – Тебе я тоже забыть не дам, – пробормотал Реджи, глядя, как тень Шона движется по дорожному полотну. – Сколько еще проживешь – черта с два забудешь. Решение, принятое фантастически быстро. Просто потому, что смерть – это не урок. Покойники не делают выводов. Они ни о чем не сожалеют, ничему не учатся и ничего не помнят. В последний момент бывший рейдер все-таки спохватился. Вскрикнул, отпрянул, руки вскинул – но опоздал. С коротким, четким движением лезвие чиркнуло наискось, рассекло кожу, и Реджи знал, что будет дальше. Будут ладони, рефлекторно прижатые к лицу, а значит – открыто все остальное. Можно, перехватив поудобнее рукоять, ударить влево, направить лезвие вниз, к одной из крупных внутренних артерий. Или вверх – проткнуть легкое, вызвать удушье, завершить начатое без каких-либо существенных помех. Он направил его вперед, затем еще раз. Не позволяя ошеломленному противнику увернуться, оказался справа и вогнал клинок под ребра. По самую рукоять. На все ушло секунды три. Может, четыре. На одном вдохе – и Реджи, выпустив из груди воздух, отступил. – Ах ты… – услышал сдавленное, а затем Шон согнулся. Одна из окровавленных ладоней соскользнула с лица, потянулась к ножу. – Вытащишь – сдохнешь, – собственный безучастный голос Реджи едва узнал. – Я же… я же ни хера… тебе не сделал, – одно колено подогнулось, Шон упал на него, по-звериному зарычал сквозь стиснутые зубы. – Я тебя тоже вроде как не убил. Нож, конечно, хотелось забрать, но Реджи не стал этого делать. Наблюдал, как, качаясь, цепляясь за стремительно чернеющую рубаху, бывший рейдер пытается подняться. Не моргал, пока не почувствовал жжение в глазах. – Я пойду, – зачем-то сказал. – А ты… Доберешься до своих – будешь жить. И Питер. Передай ему… Скажи, что я просил передать: пусть бежит. Пусть валит отсюда поскорее. Скажи ему это, он поймет. И… все. Все. Теперь я точно ухожу. Vale. На пути к ближайшему выходу из Вестсайда Реджи нервно тер зудящую кожу, теребил волосы, старался не думать ни о чем, кроме предстоящей дороги. И вроде бы получалось, но все равно сквозь эти мысли проступало легкое сожаление. Об оставленном в чужом теле ноже.

***

Над гудящей, шумящей Дамбой Гувера развевался флаг Новой Калифорнийской Республики. Крупное полотно из светлой ткани, слегка оборванное по краям. Может, истрепалось на ветру – сегодня был как раз один из таких, ветреных, дней. А может, с самого начала двухголового медведя, то ли рычащего, то ли пытающегося сожрать одинокую красную звезду, изобразили на куске какой-то ветхой тряпки. Так или иначе, флаг НКР здесь был. И солдаты на каждом шагу – у входа в инфоцентр, куда год назад рекрутский контуберний так и не смог прорваться. На небольшой площадке по правую руку. На сторожевых вышках, откуда прошлым летом снайперы Республики вели прицельный огонь по противнику, гнали Легион на запад, в сторону Боулдер-Сити. Рейнджер в коричневой броне и ковбойской шляпе курил у поворота к круглой башне водосброса, которую Реджи и семи его товарищам когда-то было приказано захватить. Приказ они выполнили, и вроде бы все шло по плану. По плану, который никогда прежде не давал сбоя, вплоть до того самого дня. Он был единственным, кто вернулся сюда живым. Его братья – Гектор, Прим, Макс и остальные – обратились в прах. Их тела были сожжены с десятками или даже сотнями других. Или сгнили под завалами Боулдер-Сити, руины которого Реджи заметил, однако приближаться к ним не стал. Не хотел видеть чертову мемориальную плиту. Все они остались где-то там – в июле минувшего года. И никто нигде не выбьет их имена, никто их не вспомнит. Они проиграли. Проигравшие не достойны ни посмертных, ни прижизненных почестей. А если бы Легион победил… В любом случае счет потерям ведется цифрами, да и только. Он шагал по ровному, залитому солнцем бетонному хребту и пялился по сторонам. Держал в руке бутылку из-под газировки, на треть наполненную водой. Эту бутылку он нашел в каком-то мусорном баке. Воду в нее налил, свернув с дороги и наткнувшись на ржавую колонку возле заброшенного домишки, на пороге которого валялся почти истлевший собачий труп. В кармане – горсть крышек, подобранных среди разного мусора по пути. Сложенная вчетверо бумажка и ключ-карта, которую вообще непонятно как применить. Теплые порывы восточного ветра трепали волосы, приятно обдували кожу, и на душе отчего-то было парадоксально спокойно, почти безмятежно. Реджи не нервничал, когда на контрольно-пропускном пункте, представленном грубо сколоченной из досок будкой, у него потребовали предъявить документы. Коротко ответил на легкие, мало что значащие вопросы. Сказал: «Спасибо», когда ему пожелали удачи и махнули рукой – проходи, мол, никаких проблем. Проблемы нагонят его позже, но пока что они остались позади. Буквально – по другую сторону реки. На западном берегу. Там, где пошло подмигивает вывесками и воняет помойками Фрисайд, соблазняет и искушает Стрип, тонет в химии и преступности Нью-Рино, собирается с силами армия НКР. Он очень торопился – и успел засветло. Ступил на земли Аризоны, когда солнце еще не зашло. Не увидел ни дорогих сердцу знамен, ни красных палаток, ни лагерных костров. Лишь каменистые склоны, отвесные скалы, живописно подсвеченные закатом. Широкие утоптанные тропы, одна из которых, насколько он мог припомнить, должна вывести к довоенной трассе. И вроде бы где-то там мелькал ярко-синий дорожный знак… Ощущение, что он наконец-то дома, отчего-то оказалось не столь сногсшибательно ярким, каким Реджи его себе представлял. – Стоять. Едва он, продвинувшись на пару сотен ярдов, спустился в присыпанную песком низину, из-за коричневой глыбы шагнули двое. Разведчики – Реджи это сразу определил по броне, которая почти не отличалась от рекрутской, за исключением нескольких элементов. И тут же уставился на юбки. С недоумением и растерянностью – ведь ему никогда не приходило в голову, что они в самом деле могут смотреться нелепо. Никогда раньше, но если хорошенько подумать, приглядеться и сравнить… – Ave. Документы. Самое глупое, что можно было сделать в подобных обстоятельствах, Реджи сделал абсолютно машинально. Достал фальшивый сертификат. Его выхватили, бегло изучили, вернули без каких-либо комментариев. – Документы, – повторил тот, что стоял ближе. Сквозь плотную повязку, закрывающую лицо, голос звучал безучастно и глухо. Тогда Реджи сообразил. Оцепенел. Вытаращился во все глаза, даже не думая, что в них может попасть носящийся в воздухе песок. Вместе с песком, подхваченная ветром, улетела и зацепилась за ближайший сухой куст уже ненужная бумажка. Двое легионеров, чьи глаза скрывались за затемненными очками, отследили ее полет. – Документы, – в третий раз повторил разведчик, словно до выброшенного сертификата ему не было никакого дела. – Покажи разрешение или уходи туда, откуда пришел. – Нет. Н-нет, подождите. – Реджи сжал покрепче пальцы, чтобы бутылка с остатками воды случайно не выскользнула из них. – Это… Ave. Меня зовут Меридис. Второй контуберний. Девятая центурия. Decanus²… Алистер. Центурион Клавдий. Claudio. Я не оттуда, – он коротким кивком указал назад. – Non³. Я, кажется, все еще… один из вас. Мне не надо другого. Aut Caesar, aut nihil⁴. Ведь так? Разведчики переглянулись. Не зная, что еще добавить, Реджи просто стоял, смотрел на них и ждал.