И пусть боги не вмешиваются

Добротный бетонный навес явно не первый век лежал на надежных каменных опорах. По-настоящему каменных – округлые булыжники, в основном гранит. Склеены в толстые столбы с помощью цемента, который давно иссох, стал как песок, стелющийся по обе стороны от шестьдесят шестой трассы. Чуть поодаль – вросший в землю и покрытый каким-то неприхотливым лишайником мотоцикл. Осыпающиеся ржавой крошкой машины, уже непригодные для переплавки или каких-нибудь хозяйственных нужд. За спиной – заколоченный вход то ли в бывший магазинчик, то ли в давным-давно заброшенный офис автозаправки. Мятая металлическая урна, бликующая в свете маленького костерка, разведенного здесь, под навесом. Место, открытое со всех сторон. Много воздуха, много простора. Аризона под прозрачным куполом звездного неба, тянущиеся на сотни миль столбы с обрывками проводов и широкое довоенное шоссе, убегающее за линию горизонта. И тишина – только доски потрескивают в огне. Чужие голоса за полмили можно услышать. Услышать и подскочить, насторожиться, метнуть в темноту тревожный взгляд. – Не дергайся. Свои. Джастин из-за плеча. Джастин, которому потребовалась ровно одна ночь, чтобы разыскать сбежавшего рекрута на восточном берегу Колорадо. Джастин, который, будто струны, перебирал обломком свинцовой трубы металлические прутья клетки, где Реджи коротал остаток ночи после долгой, сложной и в целом весьма неприятной беседы с вексиларием. Никого выше рангом не оказалось в том маленьком лагере, куда Реджи пришел в сопровождении неразговорчивого разведчика. – Quis es¹? – Рекрут. Второй контуберний, девятая центурия. – Где остальные? – Погибли прошлым летом при штурме Дамбы Гувера. – Каким образом ты уцелел? – Был тяжело ранен, потерял сознание. Очнулся в руинах Боулдер-Сити. – Что было дальше? – Оказался в плену. – Ты был в плену и вернулся живым? – Sic… Sic est, dominus². «Не дергаться. Свои». Свои смотрели с недоумением и подозрением. Уголки губ вексилария брезгливо кривились, ноздри раздувались, собиралась складками пористая кожа на лбу. Он то ли не верил в повторяемые по кругу нелепые россказни, то ли напротив – верил каждому слову. К счастью, включая упоминания фрументария, имя которого Реджи твердил, словно заклинание, способное сохранить ему жизнь. Наверное, хорошо, что утром, еще до того как солнце поднялось над горизонтом, явился Джастин. Сообщил, что, конечно, эта клетка и Реджи буквально созданы друг для друга, но пора собираться в путь. «Он вообще когда-нибудь спит?» Джастин, который бьет как женщина. Так немногим позже сказал ему Реджи, сплюнув на асфальт ярко-красным и размазав по лицу кровь из рассеченной губы. Конечно, соврал. Удар у Джастина был что надо – резкий, короткий. Без широкого замаха, но достаточно сильный, чтобы в лице отчетливо хрустнуло и едва удалось устоять на ногах. Почти насквозь прокушенный язык и сутки спустя здорово болел, едва помещался во рту. – Уверен, тебя часто били женщины. Ответишь? – Отвечу. Когда-нибудь. Не сейчас. Тогда голос разума своевременно напомнил: «Ты не в Рино». Это не Рино, не бойцовская арена, не дурацкое соревнование, где для легионера едва ли не каждый противник еще до начала боя числился в проигравших. Теперь тот же самый голос повторил: «Свои». Чужих здесь нет – и к этому предстоит заново привыкнуть. Нет ни наркоманов, ни рейдеров, ни других преступников, подкарауливающих путников в темноте. Разве что в Колорадо бывают стычки – лезет с территорий «Братства Стали» всякий сброд. Изредка появляются психи-самоубийцы – вроде того, кто несколько лет назад, пальнув из обреза в мальчишку-рекрута, наградил его рваным шрамом почти во весь бок. В целом же местные жители давно присмирели. Мелкие конфликты случаются, однако масштабных кровопролитных бунтов Реджи припомнить не мог. Из опасностей только хищники – койоты, гекконы, яо-гаи… Но они не станут шаркать по асфальту подошвами и негромко переговариваться в темноте. Четверым воинам, куда-то шагающим в столь позднее время, Джастин отсалютовал издали. Реджи повторил, а после слушал, как курсор объясняется с легионерами. Двое путников: один в усиленной кожаной броне, похож на типичного охранника какого-нибудь каравана. Второй в обычной футболке и тканевых брюках. Без вещмешка, без оружия – ствол забрали еще позапрошлым вечером и не соизволили вернуть. – Трофей, – отвечая на вопрос одного из воинов, Джастин бросил на Реджи взгляд через плечо. – Шутка. Рекрут это, тоже на Западе побывал. Перестав сопротивляться, Реджи принял Джастина в свою жизнь как неизбежное, безальтернативное зло. Когда легионеры скрылись в ночи, Реджи снова уселся возле костра. Зевнул. – Тебе обязательно вести себя как дерьмо? – пробормотал, осторожно ворочая распухшим языком. Уставился на неспешно догорающую дощечку, через несколько мгновений поднял взгляд. – Сам ты дерьмо, – Джастин ухмыльнулся, но казалось – оскалился. Враждебно, как хищник перед нападением. Как койот или коготь смерти… Нет, все-таки не похож он на когтя смерти. Разве что на совсем молодого, почти детеныша, который скалится на соперников и огрызается на вожака. Огрызается не всерьез, словно поддерживая какую-то ими обоими одобряемую игру. И, сколько бы ни огрызался, все равно будет ответственно исполнять каждый полученный приказ. А вот тех, кто на свое несчастье ошивается рядом, сожрет, не подавится. За полгода в Нью-Рино Реджи выучил немало новых слов. В числе прочего – сложнопроизносимое «конкуренция». – Джастин… Я тебе не враг. И я не хотел, чтобы все случилось именно так. Можешь не верить, но я сожалею. После недолгого молчания в ответ прозвучало: – Да иди ты на хер. Мне плевать.

***

Пара миль на восток от городишки под названием Пич Спрингс. Поворот налево – к северу. Туда, где аризонские пустоши вливаются в многовековые сосновые леса, горячий воздух разбавляется горьковато-терпким ароматом подсушенной солнцем хвои. Тонут в заросших канавах древние, как руины Финикса, автомобили, и сквозь фундаменты разрушенных строений прорастают молодые стволы. – Здесь водятся яо-гаи? – Реджи притормозил возле прибитого к дереву куска пластика с намалеванной оскаленной мордой. – Водились, – откликнулся Джастин. – До того, как сюда перевели двенадцатую центурию в полном составе. Хотя, может, и до сих пор встречаются. Имя центуриона Марка тебе о чем-нибудь говорит? Это имя Реджи ни о чем не говорило, и Джастин задумчиво хмыкнул, отмахнулся от вьющейся в воздухе мошкары. – А ты сам не отсюда? – воспользовавшись моментом, Реджи решился на еще один вопрос. Разговор по-прежнему не клеился, но он пытался. Не в целях снизить градус враждебности и не для того, чтобы как-то оправдаться или что-то все-таки объяснить. Просто оставалось слишком много вопросов, которые Джастин упорно игнорировал. Упорно и явно не без удовольствия. А Реджи ни в какую не верил, что выходка в Вегасе сойдет ему с рук. – Я родился в местечке под названием Коттонвуд. Это к югу от Флагстаффа. Моя мать была рабыней. Отец – воином Легиона. Деканом смешанного контуберния. Разведчики и бойцы. Мне как-то сказали, что, согласно Pax Romana, у детей рабов не может быть права служить в Легионе. И рано или поздно это случится. Рекрутов станут набирать из городов и племен, а рожденные в рабстве на всю жизнь останутся рабами. – Твоя мать еще жива? Джастин пожал плечами: – Не имею ни малейшего представления. – А ты… – Знаешь, как делают галстук из языка? – повернувшись к Реджи, он чиркнул себя ногтем по горлу, вопросительно приподнял брови. – Предположим. И что? – Сам додумай. В тишине. В молчании. Стук – высокий и глухой. Неприятный. Два человеческих черепа бились друг о друга, покачиваясь от легких дуновений ветра, заблудившегося среди деревьев. Кто-то продел черные ленты через пустые глазницы, подвесил черепа прямо над дорогой, на длинной изломанной ветке, поросшей бледно-зеленым грибком. – Почти пришли. Говорить, разумеется, буду я. И вот еще… Остановившись в сотне ярдов от широких металлических ворот, на которых красовался рыжеватый бык на темно красном фоне, Джастин жестом велел и Реджи притормозить. – Просто чтобы ты знал. Это действительно была моя идея. По поводу агента в Маккарране и остального. Фрументарий был против, сказал: «Нет». А я ответил, что мне плевать. Риски слишком велики, дипломатия может не сработать. Пик донесет о случившемся, и тогда нам всем конец. Впервые в жизни я нарушил приказ. Пошел на открытый конфликт, и все из-за тебя. Сказал, что сделаю это независимо от его решения и, чтобы остановить меня, ему придется меня убить. А он не стал. Тебя отправил. Просчитался… Меня это беспокоит, – встав против солнца, пробивающегося из-за вековых стволов, Джастин щурился. – С твоим появлением он стал слишком часто ошибаться. Но сейчас это неважно, речь о другом. Помолчал, облизнул губы, вздохнул. – Если ты, – ткнул пальцем, – чертов дегенерат, хоть одно слово лишнее сболтнешь, пожалеешь, что не сдох в проклятом Боулдер-Сити. Я бы вырезал твой язык, ты же все равно не умеешь писать. Но я не уверен, что это мое решение будет одобрено… – Хватит, – Реджи поморщился и бросил взгляд туда, где над воротами возвышались две сторожевые вышки с застывшими фигурами часовых. – Смешно слушать. Ты так верен ему, а ведь он тебя просто использует. – Ну… и что? Что с того? Пока Реджи, оглядываясь на возможные последствия, боролся с искушением выложить Джастину все накопившееся, тот продолжил: – Я был рожден для этого. Для того, чтобы меня использовали. Фрументарий использует меня. Его использует великий Цезарь. Цезаря как проводника своей воли используют боги, что даруют нам силы сражаться и побеждать. Все мы рождены для чего-то, служим единой цели. Готовые биться за нее и умирать… Я, между прочим, совсем не хочу умирать, – сообщил, понизив голос. – Я вижу свое будущее. Здесь, внутри Легиона. И там, на Западе… Мне нравится то, что я вижу. Но, если придется, я откажусь от этого ради чего-то более ценного. Более важного для всех нас… – Это ради Пирса-то? – Реджи ляпнул и умолк. Сообразил, что сморозил глупость, до того, как Джастин подтвердил его догадки. – И в чем же я не прав? Опытный агент в разы более ценен, чем я или ты. И я это прекрасно понимаю. А ты… Тебе не хватит ни преданности, ни духу. Остается надеяться, что хватит ума не трепать языком. Но если нет… – Достаточно. Я все прекрасно понял. Я же не настолько идиот. – Ну да, конечно. Es stultior asino³… Ave! Слава Цезарю! Развернувшись к воротам, Джастин вскинул руку. Через несколько секунд тяжелые железные створки, установленные на резиновые колеса, с грохотом поехали в стороны. Лагерь встретил их одноэтажными домиками – небольшими, аккуратными, с целыми окнами и выбеленными стенами. Между ними – просторные бордовые палатки, рядами, одна за другой. Дальше по дороге выстроилось полукругом несколько ободранных дорожных трейлеров, а расчищенное поле по левую руку когда-то было местом для спортивной игры. Реджи не знал ее названия, но видел на картинках, как люди забрасывают мячи в подвешенные над землей кольца. Здесь это тоже было – металлические столбы, обломки досок и только одно кривое, погнутое кольцо. Между столбами ровное утоптанное поле, оборудованное под тренировочную площадку. Под ногами уже не лесная земля – сухой коричневатый песок. Много шума: голоса, звон металла, смех, хлопки. Резкие, отрывистые команды инструктора – по большей части знакомая с детства латынь. Десяток совсем юных бойцов выполняли их четко и слаженно. Где-то за домами заходился звонким нервным лаем пес. Не Рино. Не Вегас. Не пустошь Мохаве. Что-то совершенно другое. Знакомое – но вместе с тем ставшее почти чужим. Сколько потребуется времени, чтобы заново привыкнуть? Неделя? Месяц? Год?.. Зрелый воин, облаченный в соответствующую броню, был первым, кто вышел к ним навстречу. Он мазнул по Реджи безразличным взглядом, после чего обратил к Джастину кругловатое, изрезанное морщинами лицо. – Устин, – кивнул. – Мне доложили, что ты снова здесь. – Декан Уалент. Ave. – Кого это ты привел? – Это рекрут, я упоминал о нем раньше. Позвольте мне объяснить. Такого Джастина Реджи еще не видел. Собранного, учтивого, предельно серьезного. Даже голос изменился – звучал натянуто и четко. Ни одно замечание не было иронично прокомментировано, ни один вопрос не остался без ответа. За исключением: – Подробности? – Мне очень жаль, но я не вправе об этом говорить. И он, – движение подбородка в сторону Реджи, – тоже не вправе. Приказ фрументария, мы не можем его нарушить. – Когда он сам соизволит явиться? – Не могу сказать точно, декан. – Quid est tibi nomen⁴? Чтобы понять, что обращаются к нему, Реджи потребовалось несколько секунд. Еще столько же – на обдумывание ответа. Поиску нужных слов мешал визгливый собачий лай. – Mihi nomen… nomen est… – Реджи. Его зовут Реджи, – Джастин влез и тут же поджал губы, уткнулся взглядом в землю. – Разве я с тобой разговариваю? У него нет языка? – Прошу прощения. Виноват. Язык у него, разумеется, есть. Пока что, – последнее еле слышно бросил в сторону. – Меня зовут Реджи, декан. Извините, что не ответил сразу. Истеричный лай за домами оборвался с резким визгом, похожим на женский крик. Чьему-то терпению наступил предел. – Ждите здесь. Я доложу о вас и опишу ситуацию. Ты, – декан Уалент снова взглянул на Джастина. – Голоден? Устал? Останешься или?.. – До утра. Мне нужно сходить отчитаться, в прошлый раз не успел. И… можно мне будет где-нибудь лечь поспать? Реджи проголодался и тоже не отказался бы отдохнуть, хотя в целом чувствовал себя неплохо. Разве что по-прежнему побаливал язык и до смерти хотелось стянуть тяжелые армейские ботинки, дать отдых отекшим, вспотевшим на жаре ногам. Переобуться в удобные, легкие кожаные сапоги, пропускающие воздух, но задерживающие пыль и песок… – Твой командир? – Реджи повернулся к Джастину. – Декан Уалент – это один из твоих командиров? Ненадолго задумавшись, Джастин дернул плечом. – Вроде того, – ответил и подковырнул мыском ботинка какой-то мелкий камешек. – Он мой отец. С ним у тебя не возникнет проблем, если будешь вести себя как положено. А вот насчет центуриона Марка я ничего не могу… Его голос утонул в раскатившемся по лагерю звуке – громком, протяжном, вибрирующем. Кто-то неподалеку ударил в гонг. – Время ужина, – бросил Джастин, пока Реджи соображал, что еще сказать про декана Уалента и говорить ли вообще. – Здесь неплохо кормят. Думаю, нас тоже сейчас позовут.

***

На то, чтобы привыкнуть заново, недели никак не хватило. Вскоре после того, как Реджи ступил за ворота лагеря, жаркий август сменился мягким сентябрем. Подули западные ветра, прогремели первые осенние грозы, поползли разговоры о том, насколько суровы зимы к северу от столицы. Самые младшие рассказывали друг другу про снег, а Реджи слушал и понимал, что когда-то давно видел его, этот снег. Действительно видел, трогал и ходил по запорошенным сельским дорогам, кутаясь в замызганную детскую куртку. Одно из немногих воспоминаний, которые зачем-то воскресли за минувший год. Когда наступает зима, белым снегом усыпано все вокруг. И тогда легкую тунику, поверх которой зашнуровывается нагрудник и застегивается жилет, нужно сменить на что-то более теплое и закрытое. Даже сильным, здоровым воинам в морозы придется несладко… Сильным и здоровым рекрутам – тоже. Пара комплектов грубо пошитого нижнего белья, красная туника с короткими рукавами, птерюгес из полос прочной кожи, крепящихся к широкому ремню. Тяжелый – между полосками кожи помещались металлические пластины. И достаточно надежный. Уж точно надежнее, чем тканевые юбки, которые доводилось носить в расположенных на юго-западе лагерях. А еще наплечники, жилет на тугой шнуровке, сапоги и перчатки… Стандартный рекрутский набор. Реджи так и не успел дослужиться до официального воинского звания, претендовать на него права не имел. Одно то, что его снова приняли в ряды Легиона, было абсолютным и безусловным счастьем. Удачей, в которую невозможно было до конца поверить. Даже с поправкой на затерявшегося где-то в Вегасе Элмера Пирса, который вызывал устойчивые ассоциации с зависшим над шеей лезвием гильотины. Казалось, оно в любой момент, со свистом рассекая воздух, рухнет вниз. Реджи лишь раз в жизни видел настоящую гильотину в действии. Давно и даже не помнил где. В этом лагере ничего подобного не было. На северной окраине, где сосновые леса растворялись в горном массиве и обрывались на краю широкой расщелины, торчало из земли несколько деревянных столбов, валялись заостренные колья, болтались на Т-образных конструкциях цепи и веревки с крюками. Тех, кто умирал здесь, или отправляли на корм собакам, или уносили к пропасти и сбрасывали вниз. Стоя на краю расщелины, ее дно можно разглядеть лишь в ясную, солнечную погоду. В пасмурные и дождливые дни свалку покореженного металла внизу застилал густой молочный туман, и оттуда доносилось резкое карканье местного раскормленного воронья. В Аризоне всегда было много ворон. Они кружили над поселениями, кормились возле лагерей и невольничьих рынков. Собирались в крупные стаи и, как слышал Реджи, доставляли местным фермерам немало хлопот, даже разносили какие-то заразные болезни. Несколько лет назад близ столицы случился массовый падеж скота. Тогда служба снабжения озаботилась перераспределением ресурсов, в некоторых лагерях временно урезали пайки. Караванщикам – и местным, и пришлым – было велено делать упор на провиант. Реджи всю свою жизнь прожил в Аризоне. И ровно ее половину – в статусе легионера. Ему вот-вот должно было исполниться восемнадцать, и он оказался старше всех в контубернии, куда его определили. Выше их минимум на полголовы и уж точно опытнее. Но он оставался рекрутом и чувствовал себя неловко, стоя в одном ряду с четырнадцати-пятнадцатилетними сопляками, которые к тому же и не думали скрывать любопытство. Лезли с неудобными вопросами. Последний подкативший мальчишка был грубо послан в сердцах, но не понял сказанного. Попросил разъяснить, чем сначала вогнал Реджи в ступор, а затем – в легкое смятение. Для подростка из коммуны, затерянной на границе с Колорадо, принятые на Западе фигуры речи казались бессмысленным набором слов. Реджи вспомнил, что говорил Джастин про «слова, которые ты выбираешь». Стал выбирать их более тщательно. Старался очистить речь от мусора, взращивал в себе привычку каждую фразу процеживать через воображаемое решето. – Сдаешься? – как-то раз спросил инструктор в ходе обучающего боя на настоящих клинках, где Реджи, как самый старший и опытный в отряде, на пощаду не рассчитывал. Смахнув выступившую из глубокого пореза кровь, он поднялся с колена, поудобнее перехватил мачете. Выдохнул: – Да черта с два. И чуть не проглотил собственный язык. Тем же днем, отлеживаясь в общем бараке и чувствуя, как мутит от целебных мазей, поклялся себе в следующий раз подумать трижды, прежде чем хоть что-то произнести вслух. Однако в целом все складывалось неплохо. Джастин исчез и больше не появлялся. Декан Уалент, без участия Реджи переговорив со старшими офицерами, казалось, и вовсе забыл о существовании новичка. К концу шестой недели лагерь «Гадюк» уже представлялся смутным ночным кошмаром, Нью-Рино – чем-то абсурдным, нереальным, на грани воображаемого. Питер Максвелл поселился среди призраков далекого прошлого, а про Шона Реджи и вовсе приучил себя не вспоминать, старательно вытесняя его образ мыслями об Элмере Пирсе. Получалось весьма эффективно – до спазмов в животе, горящих ушей и зубовного скрежета. Это оставалось последним, что всерьез беспокоило. Рождало внутри ноющую, натянутую неопределенность, но к своему восемнадцатому дню рождения Реджи худо-бедно научился с ней уживаться. Ему начинало казаться, что жизнь налаживается. Что все встает на свои места, входит в привычное русло, как было всегда и будет впредь… Ровно до того дня, когда его вызвал в штаб недавно вернувшийся из очередного похода центурион. О центурионе Марке Реджи знал совсем немного. Его уважали и самые юные бойцы, и их старшие товарищи. Он управлял многочисленным лагерем – крупнейшим в данном регионе. Родился и вырос под багровыми знаменами. Был крепок, силен, весьма недурен собой и невозможно, неподобающе… почти преступно молод для военачальника. Ровесник Джастина или, быть может, старше на год-другой. В лагере центурион Марк присутствовал нечасто. Большую часть времени проводил в каких-то загадочных экспедициях – в основном на северо-востоке, в каньонах. Брал с собой старших, хорошо вооруженных бойцов, иногда возвращались не все. Подробности походов не разглашались, однако витали слухи, что они как-то связаны с заброшенным довоенным убежищем, обнаруженным на территории Гранд-Каньона. Сама по себе местность считалась опасной – туда во время Великой Войны упало несколько бомб. Уровень радиационного заражения местами по-прежнему был летально высок, а про жутких мутантов, наводняющих тамошние ущелья, Реджи слышал еще будучи ребенком. Про убежища он слышал тоже. Хорошо укрепленные подземные бункеры, где люди скрывались от бомбардировок. Были вынуждены оставаться там долгое время и после войны. Что такое «ядерная зима», точно не знал никто, но она явно длилась не один сезон и несла в себе не только ветра и снег. В тот день, когда Реджи вызвали в штаб, он думал не про убежища. Он думал о том, что погода снова обещает грозу. С самого утра лагерь окутывало пронизанной озоном духотой. Вокруг горных вершин на севере собирались обрюзгшие, похожие на грязно-серую вату облака. К обеду облака превратились в фиолетово-черные грозовые тучи, подул холодный ветер, докатились первые громовые раскаты. Завибрировала земля. Кивнув часовым на входе, Реджи вошел в штаб – единственное двухэтажное здание на территории. С целыми ставнями и просторным балконом. Поприветствовал центуриона, представился. С любопытством оглядел хорошо освещенный, совсем не тесный зал для совещаний, расположенный на первом этаже. Круглый стол, какие-то бумаги, жмущиеся к стенам металлические стеллажи. И даже картина – вернее, выцветшая фотография в посеребренной рамке. Под ней, на маленькой узкой тумбе, завалился набок блестящий шлем с высоким красным гребнем. Его владелец стоял возле полок с картонными коробками, скрестив руки на груди. Выслушал, произнес: – Ну здравствуй. Пора нам с тобой познакомиться. Снаружи прогрохотало. Дождь барабанной дробью ударил в дверь за спиной. Сбоку что-то шевельнулось – фигурка, хрупкая, тонкая, в просторной холщовой рубашке с нарисованной красным цифрой Х, застыла у входа в зал. Повернув голову, Реджи на секунду пересекся взглядом с совсем юной темнокожей девушкой. Увидел большие черные глаза, изящный нос с тонкой переносицей, высокие скулы, приоткрытые пухлые губы… В следующую секунду рабыня опустила увитую густыми кудряшками голову, уставилась себе под ноги. – Ты все еще здесь? Пошла вон. – Извините, – молниеносно скрылась из виду, и Реджи невольно проводил ее взглядом. Тут же спохватился, выпрямился, руки сложил за спиной. – Нравится? Стремительное обдумывание ответа, выбор нужных слов, отсеивание неуместного… – Она очень красивая. – Да, – центурион Марк кивнул, отчего светлые, будто выгоревшие на солнце, пряди упали на лоб. – Действительно красивая. Теперь к делу. Я знаю, кто ты. Мне о тебе доложили еще летом, но я не представлял, насколько далеко все зашло. Ситуация с агентом на Западе, какой-то… безмозглый рекрут, – выплюнул чуть ли не с отвращением, – добровольно записавшийся в предатели и дезертиры. Втянули в это одного из наших лучших связных… Я знаю историю в общих чертах. Как думаешь, что я хочу услышать сейчас от тебя? Что от него хотят услышать, Реджи понял сразу. Но вслух об этом не сказал, лишь с трудом сглотнул и почувствовал, как где-то в глотке застрял ответ. Можно открыть рот и попытаться вытолкнуть из него какие-нибудь слова, но ни черта не выйдет. От середины груди до самых гланд все забилось воздухом, превратившимся в удушливый кляп. – Почему ты молчишь, когда я с тобой разговариваю? У тебя нет никаких предположений? Ты действительно настолько глуп, как мне о тебе говорили? Или демонстрируешь неуважение, не отвечая на заданный вопрос? – Нет. Ни в… Ни в коем случае, – Реджи услышал, как снаружи снова проревел гром. Успокоиться. Вдохнуть. Выдохнуть. Проговорить мысленно. Ответить до того, как центурион, уже сделавший один нетерпеливый шаг, окажется на расстоянии удара. Курс лечения от заикания Реджи когда-то уже проходил и совершенно не хотел повторять. – Подробности. Вы хотите знать подробности, я прав? – Vere. Я хочу знать все. От и до. Мне сказали, – он небрежно махнул рукой в сторону выхода, – что ты будешь молчать, потому что у тебя приказ. Я плевать на это хотел. Здесь и сейчас ты отвечаешь передо мной. Слушаешь только меня, исполняешь мои приказы. Это тебе ясно? Не желая лишний раз говорить, Реджи энергично кивнул. – Тогда начинай. Гроза по ту сторону кирпичных стен набирала мощь. Дождь лупил во входную дверь, словно небо стреляло пулеметными очередями. Сквозь закрытые ставни вспыхивало белым, рокотало над потолком. – Нет. Простите. Не могу ничего сказать. Удивленное «что?», не требующее ответа, недоумение, застывшее на правильном лице. Клинок, блеснувший при искусственном свете – чисто как молния в широкой щели между ставнями. Острие уперлось в кадык. Царапнув, проехалось выше, ткнулось под подбородок, заставило вскинуть голову. – А так? Несколько секунд молчания – и голос снаружи. Команды инструктора: кому-то не повезло тренироваться под проливным дождем. Реджи скосился вниз, встретился взглядом с центурионом. Тот был ненамного выше, смотрел практически в упор и, судя по выражению лица, в мыслях уже кое-кого убил. – Ты говоришь мне «нет». За это я могу вспороть тебе горло. Могу приказать распять тебя, как преступника или раба. Или кинуть на растерзание собакам… Но мертвые обычно не очень разговорчивы. Как насчет нелетальных способов развязать тебе язык? Острие клинка подпирало подбородок, сердце настукивало прерывистый ритм, воображение ярко вырисовывало перспективы. – Ну надо же, – центурион Марк понизил голос, ослабил нажим. – Неужели все настолько плохо? Впрочем, я не удивлен. Полыхнул красным короткий плащ, мачете с грохотом упало на стол посреди зала. Центурион, проведя рукой, взъерошил, а затем пригладил волосы. Вздохнул: – Черт с тобой. Suis quaeque temporibus⁵. Не ручаюсь за точность произношения. Убирайся… Нет, стой. Стой, я чуть не забыл. Реджи уже успел вздохнуть с облегчением и почти развернулся, когда снова пришлось вытянуться, замереть. – Отправляйся на склад, найди вексилария. Он у нас за интендента и уже получил мое распоряжение. Выдаст тебе все необходимое. К рекрутам не вернешься. С этого дня переходишь под командование декана Уалента. Да, – подтвердил, едва глаза Реджи изумленно округлились. – Получишь воинское обмундирование. И скажешь вексиларию, что сегодня тебе исполнилось восемнадцать. Пусть отметит это себе где-нибудь. Теперь проваливай с моих глаз. ------------------------------------------------------------------------------------- ¹ Кто ты такой? (лат.). ² Что-то аналогичное «Да, сэр» (лат.). ³ Ты глупее осла (лат.). ⁴ Как тебя зовут? (лат.). ⁵ Всему свое время (лат.).