И пусть боги не вмешиваются

Еще в детстве, от какого-то старика, Реджи слышал, что Великая Война длилась всего несколько часов. Несколько часов – и они перечеркнули тысячи лет истории. Огромные, веками стоявшие города обратились в руины, реки и озера облаками жгучего пара вознеслись к небесам. Сдвинулись горы, вскипели моря. Земля, словно ранами от пуль и клинков, покрылась глубокими кратерами и разломами. Прошло двести лет – и обожженные ядерным пламенем развалины стали частью обыденного ландшафта. На месте гигантских кратеров образовались новые, радиоактивные, озера. Самые крупные реки текут, как и прежде, а раны земли пусть и не затянулись, но присыпались пылью и песком. Люди выжили, и старое легло им под ноги зыбким, ненадежным фундаментом. Новое пустило в него свои корни, питаясь сохранившимся крупицами знаний и опыта, технологий и достижений. Мир возрождался медленно, мучительно, и человечество возрождалось вместе с ним. Благодаря довоенной организации «Волт-Тек», которая позаботилась о будущем, построив десятки вместительных, тщательно изолированных, безопасных убежищ по всей стране. В памяти Реджи хранилось название – Соединенные Штаты Америки. Он никогда не понимал, зачем была нужна война, в которой все проиграли, и не верил в несколько жалких часов. Считал это явным преувеличением. Или преуменьшением. А семь миллиардов погибших и вовсе не укладывались в голове. Что означает это число? Оно наверняка больше, чем Легион Цезаря. Возможно, даже больше, чем Легион Цезаря вместе с НКР. Видимо, подземные бункеры такое количество людей принять не смогли. Хорошо что те, кому удалось спастись, стали в итоге частью нового, возрождающегося мира. А вот Убежище 33 частью нового мира так и не стало – Реджи понял это, едва ступил за порог. Ощутил кожей, мозгом, каждой клеточкой тела. Столкнулся лицом к лицу с фрагментом прошлого. С кусочком чего-то древнего и чуждого, законсервированным в глубинах колоссального каменного массива. И к такой встрече оказался совсем не готов. Сочетание одинаковых чисел. Дверь, похожая одновременно и на элемент механизма, и на солнечный диск, от которого разбегаются в стороны короткие симметричные лучи. Шанс на спасение для гибнущей цивилизации. Может, что-то из этого стало благодатной почвой для страхов и суеверий? Реджи узнал новое слово – «гермозатвор». Услышал краем уха, но не понял, кто его произнес. Тесно, сыро, душно. Темно. – На нижних уровнях должен быть ядерный реактор. Разыщите. Попробуйте как-нибудь запустить. Это пещера, узкими коридорами устремляющаяся на сотни футов вниз. Погруженная во мрак, пропахшая гнилью и выстланная металлом изнутри. Без ветра, без солнца, без свежего воздуха, рек и озер… Или все-таки нет. Не пещера. Здесь все иначе. Совсем по-другому. Металл и бетон. И клубы ржавой пыли. Грибы – чахлые, бледные, на тонких болезненных ножках. Повсюду – на полу, на стенах и потолке. – Уалент. Там, внизу, без лишних рисков. Эхо. Тихое, но различимое, прокатившееся по черным коридорам. Пропуская декана, Реджи сделал шаг – задел обнаженным плечом стену. Отдернулся, даже не желая знать, что это было, такое упругое и пушистое. Крепкий запах пота, который они принесли с собой, не мог перебить плесневелую вонь с примесью чего-то искусственного, химического. – Не расходимся. Держимся вместе, пока не включатся лампы. Факелы затушили. Единственный горящий унес с собой декан. Никто не знал, в каком состоянии тут вентиляция. Слабый свет теперь исходил от грибов, к которым не то что прикасаться – даже смотреть на них не хотелось. Они почему-то пугали. Выглядели угрожающе. Особенно те, что проросли сквозь развалившиеся столы и ящики, окутанные пыльными коконами. Оплели грибницей, будто паутиной, насквозь проржавевшие железные шкафы. Реджи понял, что не хочет находиться здесь. Хочет обратно, под небо. – Я бы на твоем месте дышал в платок, – голос Хирка у виска, хриплый и глухой. – А не всем этим дерьмом. В почти кромешной тьме Реджи с трудом разглядел тусклый блеск. Напрягся. Высмотрел центуриона, который встал чуть в стороне от остальных и прикрыл лицо краем плаща. Тишина. Только дыхание вразнобой. Сдержанное покашливание и тепло чужих тел. Шуршание подошв по черт знает чем выстланному полу. Это «черт знает что» было мягким, податливым и проскальзывало под ногами. – Рычаг, – негромко произнес центурион, ни к кому не обращаясь. – Разве он не должен был за двести лет рассыпаться в труху? Через платок дышать не получалось. Слишком плотная ткань отказывалась процеживать и пропускать тяжелый стоячий воздух. Легкие сжимались, сердце начинало биться чаще. Тянуло под лопаткой, слабели мышцы. По правую руку кто-то вдохнул глубоко, с хрипом. Откашлялся, сдвинулся, Реджи не отошел. Чувствовал горячее плечо вплотную к своему. Едва удерживался от желания ухватиться за него. Глупого, почти детского, но столь нестерпимого желания. – Хочу уйти, – шепнул беззвучно, одними губами. – Хочу отсюда уйти. – Я тоже, – таким же невесомым шепотом поддержали справа. Кто-то из рекрутов… Сколько их вообще осталось? Пытаясь отвлечься от головокружения и усиливающейся нехватки воздуха, Реджи в мыслях сосчитал: пятеро. Вроде пятеро – включая того, кого центурион с четверть часа назад отправил по окрестным лагерям. Чтобы те были в курсе случившегося и усилили патрули. Где бы ни попытались скрыться оставшиеся местные, их найдут и заставят за все ответить. Отвлечься не выходило. Удушье нарастало, в висках начинало стучать. Очертания фигур в темноте смазывались, расплывались. Реджи слышал, как за спиной кто-то негромко переговаривается, но не мог разобрать слов. Запахи исчезли – чтобы четко их различать, жалких крупиц воздуха не хватало. Ноги тяжелели, лоб и спина покрылись испариной. В ушах отбивало прерывистый ритм. Тук-тук, тук-тук, тук… Небо. Закрыть глаза и представить небо – высокое, прозрачное, синее. И воздух – чистый, легкий. Ветер, гоняющий облака. Дороги – сотни, тысячи миль долбаных широких дорог. И просторные пустоши, где можно вдыхать полной грудью и бежать в каком угодно направлении. Куда захочешь, а не куда укажут. Такое было. Но сколько?.. Сколько раз за минувший год? – Не могу… Не могу д-дышать. Сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Чтобы боль протянулась ниточкой от уплывающего сознания до реальности. Чтобы не упасть и не отключиться, потому что кто не в силах стоять – тот не нужен. Как рекрут, цепляющийся за облезлый деревянный столб. Как Реджи, который сейчас упадет – и никто не поможет ему подняться. Никто не приведет его в чувство. Его просто оставят здесь. Бросят, когда будут уходить, закроют за собой дверь… Гермозатвор. …и когда – если – он очнется, то не увидит ни света, ни синего неба. Только черноту и жуткие бледные грибы, проросшие сквозь его тело – сквозь желудок и печень, сердце и легкие. И узорную паутину светящейся грибницы… – Где тут выход… Где… чертов… выход… Я хочу туда. Извините. П-простите. П-пожалуйста, простите, мне очень жаль!.. Тонны земли и камня над головой. Последняя связная мысль, прежде чем Реджи, задыхаясь, почувствовал, как локтями расталкивает товарищей. Как прорывается в черноту – туда, откуда они все недавно пришли. Его потом пристрелят. Непременно пристрелят – но лучше так, чем навечно срастись с чавкающим полом и стать живым кормом для чертовых грибов. – Стой! Стой же! Хирк нагнал его почти у самого выхода, ухватил за локоть. Сжал так, что боль прорвалась сквозь бескрайний океан хлынувшей в сознание паники. Отрезвила – ненамного, но этого хватило, чтобы глубоко, до рези в груди, вдохнуть. Вдохнуть так, как никогда еще не вдыхал. – Спокойно, – процедил Хирк, а сам уверенно шагал к выходу, и Реджи заплетающимся шагом волочился рядом. – Еще секунд десять… Проклятье. Я бы и сам не выдержал. Все нормально, понял? Нормально. Мне разрешили выйти. И тебе. Сейчас выйдем… Выйдем и сможем дышать.

***

– …но что-то мне подсказывает, что он не в большом восторге. Пока ничего не говорит, но я уверен, что скоро скажет. К сожалению, не все и не всегда идет по намеченному плану. А ты… Ты молодец. Откуда, говоришь, тебе известно про этот яд? Реджи вздрогнул. Огляделся. Солнечно, свежо, просторно. Не холодно. Впрочем, и не тепло. Он не ощущал ничего, кроме воздуха – настоящего, чистого, заполняющего легкие. И головокружения – но теперь уже приятного, а не погружающего сознание в вязкую муть. – Извините… что? – выдохнул еле слышно. Хирк. На этом самом месте должен стоять Хирк. Тот, кто вывалился вместе с Реджи наружу, встряхнул, заверил, что все в порядке. Что ничего страшного не случилось и не случится, что надо успокоиться, а это место наверняка знавало и лучшие времена. Без ржавой пыли, без чавкающей под ногами органики, без ебаных грибов… Кто первым произнес вслух «ебаные грибы»? Реджи был уверен, что не он. – Ты точно в порядке? Хирка не было. Реджи, остолбенев, пялился на собственное тусклое отражение, расплывающееся по поверхности стального нарукавника. Трофейные детали силовой брони. Идеально подогнанные к другим элементам офицерских доспехов. – Я спрашиваю, ты точно в порядке? Почему не отвечаешь? Реджи хватанул ртом очередную порцию живительного воздуха и вытаращился на центуриона. Откуда он взялся? Зачем он здесь? В голове замелькали лоскутки, обрывки, обломки. На миг перемешались в какую-то невообразимую кашу, но затем выровнялись. Выстроились в правильную последовательность. – Простите, – в горле пересохло, и голос сел. – Я не знаю… Не знаю, что там на меня нашло. Мне очень жаль. Я клянусь, что подобного не повторится. С видимым раздражением центурион Марк махнул рукой: – Довольно. Ты извиняешься уже по пятому кругу. Сказать по правде, я был даже рад, когда вы двое сорвались на выход. У меня появился повод выбраться вслед за вами, – он заговорил тише. – Жутковатое оказалось местечко. Особенно с непривычки. Так ты собираешься мне отвечать? – Отвечать? – Реджи наморщил лоб, бросил беспомощный взгляд по сторонам. Словно надеялся в небе, воздухе или в карканье слетевшегося на тропу воронья выудить какие-нибудь подсказки. – А вы… не могли бы повторить? – Повторить что? – Это… Все. Центурион смотрел в упор недолго, но очень внимательно. И холодно. Возможно, потому, что взгляд серых глаз почти всегда кажется холодным. Затем он шагнул назад, переступил с ноги на ногу, потянулся, будто разминаясь. Был без шлема. Вышел из убежища уже без него и – Реджи выдернул этот обрывок из вереницы других – сразу же отправил Хирка обратно. Сообщил, что там стало лучше. Удалось запустить реактор. Зажегся свет и заработала вентиляция. Как давно это случилось? Пять минут назад? Десять? Шагах в пятнадцати, возле открытого входа, застыл недвижимым истуканом рекрут. Вот уж кому повезло – остался снаружи в карауле, не видел ни слившейся со стенами мебели, ни чертовых грибов. – Я сказал, что давно хотел показать Уаленту убежище. Но не уверен, что оно пришлось ему по душе, – повторил центурион терпеливо. – И что твое участие в происшедшем не осталось мною незамеченным. Я позже решу, как тебя вознаградить. А сейчас хотел бы узнать, откуда тебе известно про этот яд. Если, конечно, это не очередной огромный секрет. Реджи помялся, закусил губу, прислушался к себе. Под лопаткой больше не дергало и не тянуло. Паника улеглась. Сердце билось ровно, а взмокшее тело начало реагировать на прохладный ноябрьский ветер ознобом и мурашками. – Была неприятная история, – выговорил он в итоге, глядя поверх чужого плеча. – Если в двух словах, то… Есть вещи, о которых не поведаешь в двух словах, но Реджи попытался. Выбрал самое главное, умолчав о нюансах, лишь вскользь коснулся темы Нью-Рино, мимоходом упомянул фрументария. Не хотел, чтобы за одним вопросом посыпались другие. Особенно те, на которые по-прежнему нельзя отвечать. – Фермеры-каннибалы? – центурион недоверчиво фыркнул. – Шутить изволишь? Или плутократы настолько низко пали, что подобное там уже в порядке вещей? – Нет. То есть… Даже там такое не считается чем-то нормальным. Но это не шутка. И… да, фермеры-каннибалы, – Реджи вздохнул, машинально потер усыпанное мурашками плечо. – Наверное, потому они и не пытались нас этим убить. Только одурманить. Чтобы… ну… Чтобы мясо потом было нормальным… Произнес – и сам скривился. Центурион усмехнулся, будто до конца поверить не мог. – Ну надо же, – пробормотал, рассматривая что-то в обрывках травы, принесенных ветром. – Значит, говоришь, сбежали. Ну а потом? – Потом пришли в себя. И вернулись. – И стерли деревушку с лица земли. – О. Так вы все же знаете эту историю? Скажи центурион «да», Реджи не удивился бы. О степени осведомленности этого вроде как постороннего офицера он мог лишь догадываться. Подозревал, что стараниями Джастина ему известно отнюдь не мало. Однако, выдержав паузу, центурион Марк качнул головой, на которой волосы подсохли и сбились в неопрятные пряди. – Нет. Историю я не знаю, но неплохо знаю человека, с которым тебя свела судьба. Позволь угадаю. Он был в бешенстве? Попытки избежать вопросов о фрументарии с треском и грохотом провалились. – Да, – неуверенно протянул Реджи, старательно избегая цепкого взгляда, в котором чудилась вроде бы совершенно неуместная насмешка. – Кажется, да. Наверное, именно в нем он и был. То есть… насколько я мог судить. Центурион издал задумчивое и протяжное «м-м…». Потер подбородок, уже заметно тронутый светлой щетиной. – Ну да, – кивнул. – Разумеется. Но как бы то ни было… Ты ведь понимаешь? То, что ты здесь сейчас стоишь, это большая удача. Будь на его месте любой другой агент, он бы просто размазал тебя по стенам того борделя. В этом… В Нью-Рино? И ты должен понимать, как тебе повезло. Задело. Царапнуло. Не болезненно – но ощутимо. Настолько, что кулаки рефлекторно сжались, а в голосе неожиданно зазвенел металл. – При всем уважении. Это был не бордель. Казино. Обычное казино и бойцовский клуб. И если Джастин… то есть курсор Устин говорил что-то другое… – Ладно, ладно. Остановись, – центурион не позволил Реджи закончить. Сделал несколько шагов, осмотрелся, проследил за упитанной черной вороной, спикировавшей на тропу. – Устин неглуп. Отнюдь неглуп, прекрасно подготовлен, проявляет талант во многих областях. Станет одним из самых молодых фрументариев, как только попадется Цезарю на глаза. Но его суждения порой поспешны, часто эмоциональны и, как мне представляется, не всегда… его. Тебе не следует о нем беспокоиться. Вскинув голову, центурион Марк уставился на Реджи. Прищурился. Кивнул – будто принял молчаливое решение и сам же с ним согласился. Но теплее его взгляд не стал. – Я не думал, что ты задержишься здесь надолго, – произнес он медленно, будто на ходу подбирая слова. – Полагал, пройдет неделя, две… Может, месяц. И за тобой придут. Я выждал два месяца, но этого не произошло. Я знаю, кто ты. Знаю, откуда. Твое настоящее имя, имена твоих командиров. Возраст… Тут возникла путаница, но ты говоришь, что восемнадцать, а о таких мелочах обычно не лгут. Я навел справки еще в конце лета, когда Устин рассказал мне о вашей… неоднозначной ситуации по ту сторону реки. Из его слов не следовало, что мы встретимся, но все-таки я любопытен, – усмехнулся. – А любопытство вроде бы не порок. Ad vocem¹, тебе, возможно, будет интересно узнать, что твой бывший декан вернулся с дамбы живым. Именно так, – подтвердил, едва Реджи от изумления рот приоткрыл. – Декан Алистер жив, но девятая центурия уничтожена. Формируется заново там, – махнул рукой, – на юго-западе, где и раньше. Но ты туда не вернешься. С начала осени ты официально числишься среди моих людей. Ты подчиняешься мне, а я беру на себя ответственность за твои слова, твои действия и твою жизнь. Понимаешь, что это означает? Реджи не был уверен, что понимает, но на всякий случай ответил: «Да». Не всегда нужны честные ответы, иногда достаточно правильных. – Macte². И раз ты это понимаешь… Должен признать, мы с тобой не лучшим образом начали знакомство. Я был резок, не имея на то оснований. – Это не так, – буркнул Реджи, сбитый с толку обилием новостей. – Вы имели все основания. – Неужели? Ты будешь спорить со мной? – Нет, – Реджи спохватился. – Конечно нет. Извините. Я совсем не это имел в виду. – Я так и подумал. Со мной никто не спорит. Кроме твоего командира. Он считает, что… Так, а вот и он. Договорим позже. Уалент, – развернувшись к убежищу, центурион Марк кивнул решительно направляющемуся к ним декану. Очень серьезному декану – Реджи отметил глубокую складку между бровями, сжатые в суровую линию губы. Мрачную озадаченность на осунувшемся после бессонных суток лице. – Я как раз говорил твоему бойцу, что, если бы не его острый нюх, все могло обернуться не в нашу пользу. Этот солдат достоин похвалы, – центурион скосился на Реджи, мимолетно улыбнулся уголком рта. – А что у тебя? Есть результат? Прежде чем ответить, декан Уалент вглянул на Реджи. Затем на центуриона. Пара мгновений, и за ними скрывалась то ли неуверенность, то ли сомнение… Нечто такое, что нельзя увидеть – лишь ощутить и насторожиться. – Да, командир. Запечатанный сектор, несколько дверей под замками. Нашли ключ-карту от большого офиса и терминал без пароля. Рабочий. Большая часть данных повреждена, но то, что сохранилось… Вам стоит на это взглянуть. Центуриона не пришлось уговаривать, однако Реджи в направлении убежища двинулся без особого энтузиазма. В последние недели он почти перестал видеть ночные кошмары, но был уверен, что чертово убежище исправит положение, подкинув для них пару-тройку новых тем. Он надеялся, что со светом и рабочей вентиляцией там окажется сносно: еще один приступ дурацкой паники – и никакой острый нюх не обелит его в глазах офицеров. Продолжал завидовать рекруту, с которым почти поравнялся, когда декан, шагающий рядом, вдруг притормозил. Почувствовав прикосновение к локтю, Реджи сбился, замедлил шаг. Повернул голову, но декан смотрел не на него – на вход, где мелькнул и исчез красный плащ. – Будь благоразумен. Понял? Выбрать между честным ответом и правильным Реджи попросту не успел.

***

Центурион Марк был прав. За два века рычаг, приводящий в действие сложные механизмы гермозатвора, должен был рассыпаться в труху. Не рассыпался – быть может, потому, что им время от времени пользовались. То, что внутри, было обязано сохраниться лучше. В конце концов, тут не один десяток лет жили люди. Действительно жили – ходили по коридорам, что-то ели, пили, вешали на стены картины… возможно, даже рождались. Наверняка умирали. И поддерживали в рабочем состоянии системы убежища. Все – начиная от скрытой за стальными панелями проводки, заканчивая ядерным реактором, благодаря которому бункер мог бы функционировать еще не одну сотню лет. Что же случилось? Как давно убежище опустело? Снова оказавшись внутри, Реджи почувствовал новый запах – запах паленого. Пушистые серые коконы, в которых тонули бледные лампы под потолком, потрескивали и искрились. Грибы при свете уже не выглядели угрожающе – многие были раздавлены и размазаны по полу. Коридоры на проверку оказались не такими уж и тесными, а запустение – не повсеместным. Чтобы добраться до какого-то загадочного атриума, пришлось миновать жилые сектора. Заглядывая в открытые дверные проемы, Реджи видел дочерна сгнившую мебель, грибные колонии на том, что когда-то было, вероятно, матрасами и постельным бельем. Но сам путь оказался чистым – под ногами то и дело мелькал отполированный металлический пол. Вряд ли это их отряд успел стереть подошвами толстый слой плесени и грязи. – Не понял. Еще раз. Центурион Марк устроился на каким-то чудом сохранившемся стуле с высокой кривой спинкой. В большом просторном офисе, где, очевидно, и до прихода легионеров время от времени прибирались. Кучи по углам источали уже почти привычный тошнотворный запах, однако в центре было чисто – ни мусора, ни пыли, ни вездесущей плесени. Напротив входа – полукруглая стойка с обшарпанным, но работающим терминалом. Справа от него, встроенное в стену, переливалось грязными бликами толстое оконное стекло. «Наверняка пуленепробиваемое», – проскочила мысль. – Так, снова… Назад. Как вернуться назад? Декан склонился над терминалом, куда-то ткнул. Что-то пробормотал, ткнул еще раз. – Вроде бы так, – протянул неуверенно. – Не понимаю, – жаловался центурион, тер виски, пока полдюжины бойцов, выстроившись у стены, терпеливо дожидались дальнейших указаний. Остальные продолжали исследовать убежище: при свете, с какими-то ключами и, как понял Реджи, без внятных инструкций. – Не понимаю, что здесь написано… Какой-то вздор. – Обратите внимание, – декан ткнул пальцем в экран. Реджи со своей позиции не видел, что там происходит. – Между этой записью и этой почти пятнадцатилетний перерыв. Дальше даты… Примерно раз в полгода. Последняя – в начале этого лета. – Они отличаются. То, что там написано. Как написано. Я ни черта не могу понять. Взгляни сам и скажи, я ведь прав? Любопытство нарастало. Реджи уже почти забыл о том, что был до полусмерти напуган. Теперь он чувствовал себя чертовски заинтригованным. – Части данных не хватает. Я упоминал, – произнес декан таким тоном, словно лично приложил руку к их пропаже. – Но из того, что осталось, можно… Можно, наверное, сделать какие-то выводы. – Правда? – центурион вздернул подбородок. – Ты сделал? Может быть, поделишься ими со мной? Декан замолчал. Вздохнул, оглядел помещение, включая застывших шеренгой бойцов. – Тогда давай вместе. Самая первая запись… Не надо, – центурион отмахнулся от чужой руки, потянувшей к кнопкам. – Я уже понял, как оно работает. Взгляни. Должность смотрителя. Руководство компании «Волт-Тек». «Ваше убежище стало одним из…» «Строго придерживаться инструкций». «Отчеты об эксперименте»… Теперь следующее. До слуха Реджи донеслось несколько быстрых щелчков. Центурион успешно постигал принцип работы древней техники. – Это как раз отчеты. Проклятье… Ты только взгляни! Первый квартал, второй… Закрывают год, начинают новый. «После последнего конфликта группы подопытных избегают взаимного контакта». «В научном секторе смертность в пределах допустимого». Цифры, цифры, цифры… «Новые технологические решения». «Религиозная община ослабила давление». Следующий год, следующий… – Стой. Пропусти … – декан запнулся. – Пропустите лет десять, командир. Посмотрим, что было дальше. Фрагмент прошлого. История, которая складывалась из обрубленных фраз и кусочков поврежденных данных. Складывалась с трудом – центурион морщил лоб, тер глаза, вчитываясь в то, что показывал ему экран довоенного терминала. Декан чесал в затылке, сняв и положив на стойку свой украшенный черными перьями шлем. Бойцы робко переминались у стены. Реджи слушал, пытался понять. Хотел пить, вяло подумывал о каком-нибудь перекусе. – Две тысячи девяносто девятый. Они убили его… Взгляни, эти ублюдки убили того, кто вел эти записи. Теперь у них новый смотритель. Отец Константин. И, кажется, он тоже составляет отчеты… Несет какую-то религиозную чепуху. – Это не убежище, – тихо сказал декан. Произнес вслух то, о чем Реджи, тревожно озираясь, думал последние полчаса. – Это что угодно, но только не убежище. Это… – …не более чем чертов эксперимент. Повисла тишина, в которой кто-то из бойцов сдержанно и тихо откашлялся. Словно лишь сейчас вспомнив об их присутствии, командиры одновременно повернули головы. Переглянулись. – Нужно выйти на воздух, – решил центурион и поднялся. – Тут ничего не трогать. Ничего не выключать. Позже дочитаю, как отец Константин и доктор Морган боролись за это, – кивнул на стойку с терминалом, – место. Но я все равно не понимаю. Не могу понять… – Какая-то бессмыслица, – пробормотал декан. – Нет. Нет, разве что… a prima facie³. Но если подумать… Центурион замер, уставившись в стену. Встряхнулся, прошелся. Повернулся к декану, взмахнув плащом. – Это логично. Это… вот это все, – огляделся по сторонам, – оно наверняка не единственное. Как там было? Одно из убежищ. Инструкции. Отчеты. Подопытные. Звучит как что-то, поставленное на поток. По-моему, я понимаю… Кажется, я все-таки это понял. История, исследование… Система. То, что случилось тогда, стало следствием череды ошибок и промахов. Проблема не в людях. Проблема в системе. В каждом ее кусочке, как здесь, – хлопнул ладонью по терминалу, – содержится какая-то ошибка. Исследовать каждый в отдельности, провести эксперименты, выяснить, что же может пойти не так. И потом, когда убежища откроются, попытаться сделать все… по-другому. Больше не допускать ошибок. Вот только… Мне кажется, те, перед кем они отчитывались, не дожили до этого дня. – Марк, – на этот раз декан не запинался. – Ты в самом деле можешь их понять? Можешь найти всему этому оправдание? – Я… Но почему нет? Это же логично. – Это бесчеловечно. И снова тишина. На этот раз более продолжительная. Реджи успел убедить себя в том, что он не спит и ему все это не снится. Что довоенный бункер, который, как думалось, должен был сберечь остатки человечества, в действительности оказался площадкой для проведения какого-то непонятного, уму непостижимого эксперимента. Над людьми. Над живыми людьми, которые верили, что их пытаются спасти от ядерного огня и тотального уничтожения. Бесчеловечно? Наверное, это слово лучше всего подходит. Но, в отличие от центуриона, Реджи упорно не понимал зачем. Рядом с ним юный рекрут беззвучно, но выразительно зевнул. Вряд ли от скуки – скорее, от усталости. Шли вторые сутки без сна. – Не надо, – заговорил центурион, нарушив душную, пронизанную напряжением паузу. – Не смотри на меня так. – Как? – Вот так. Ты знаешь. Вы все, – обернулся к бойцам, пробежал взглядом по уже не очень ровному, слегка покосившемуся строю. – Вольно. Можете выйти наружу, но держаться рядом, не расходиться. Уалент, собери остальных. Нужно поесть, проверить запасы воды… Интересно, сколько их было? Вот таких, – взмахнул рукой, – убежищ? – Не знаю, – откликнулся декан со вздохом. – Может, одно. Может, несколько. А может быть, все.

***

Это место могло сохранить много жизней. Но не сохранило. Спустя сто сорок лет лишь чуть больше двух десятков человек впервые в жизни увидели солнце. И больше ничего видеть не хотели – так и остались здесь, рядом с убежищем. Основали общину. Остальные погибли – от болезней, травм, междоусобных воин. Группа ученых использовала научные знания, ставила опыты, организовывала локальные биологические атаки. Крупная религиозная община собирала оружие из подручных материалов, проводила агитации, время от времени пыталась взять штурмом территорию врага. Противостояние противоположностей. Годами, десятилетиями. Полтора века. В убежище, которое, по всей видимости, и не открывалось изнутри. По крайней мере, за целый день никто не нашел свидетельств обратному. – Тезис и антитезис. Взаимное уничтожение и… из оставшегося синтез нового… Я не помню. Мне говорили, как это работает. Но я не помню, – сидя вечером у костра, разведенного возле дома старейшин, сетовал центурион Марк. – Ничего у них не получилось. Ты видел? Видел, к чему все пришло? Декан Уалент видел. И Реджи тоже. Убежище, ставшее святилищем, жертвоприношения во имя науки. Лаборатория и операционная, оформленные как ритуальные залы. Коричневая кровь – пятнами, разводами, следами и отпечатками ладоней. И печь для кремации, обнаруженная на нижних уровнях, рядом с реакторной. Груды спрессованного органического пепла, хрупкие обгоревшие кости. Животные, люди, черт знает кто еще. – Они же понимали, что им конец. Как только мы увидим это, как только сообразим… Интересно, сколько случайных путников, заглянувших в этот поселок, так отсюда и не ушли? – Подтверждений этому нет, – напомнил декан Уалент. – Возможно, никто из посторонних не пострадал. Рядовые зевали, уже не скрываясь. День был чертовски долгим, сложным и утомительным. Впечатления отказывались укладываться в систему, мозг не мог обработать лавину обрушившейся на него информации. Реджи хотел спать, а несколько рекрутов и воинов уже спали. Им ночью заступать в караул. – Мне придется вернуться в лагерь, – сообщил центурион, сквозь сумерки разглядывая жаркий костер. – Утром возьму кого-нибудь из твоих людей и двинусь назад. Тут понадобятся руки – чем больше, тем лучше. И техники, если… Если у нас вообще найдутся специалисты такого уровня. Составлю запрос в столицу. Приложу его к отчету. Нужно сообщить об этом месте. Обо всем, что мы тут нашли. – Хирк, Алекс или Келси могут вас сопроводить. Центурион подумал, покачал головой: – Нет. Они пригодятся тебе здесь. Мало ли что произойдет. Вернутся местные, прикончат еще пару рекрутов. Герман будет в восторге. Я возьму твоего новичка. Этого… как его?.. Эй ты. Как там тебя звали? – Реджи, – декан Уалент ответил первым. – Вам точно не нужен кто-то, у кого больше опыта? – Зачем? – фыркнул центурион. – Что может случиться? Местные организуют засаду? Из леса выпрыгнет яо-гай? Нападет какой-нибудь сумасшедший торговец? – Ничто из этого не исключено. – Я видел, как он сражается, – центурион на секунду пересекся с Реджи взглядом. – Уверен, вдвоем мы одолеем любого чокнутого торговца. Доберусь до лагеря, отправлю сюда Германа. Пусть будет со своими людьми. И Корнута с его бойцами. Дождись их, покажи, где здесь что. И возвращайся назад. Декан помолчал, уставившись в костер. Положил у ног пустую бутылку из-под воды, поднял взгляд: – А если местные объявятся? Нам что-нибудь от них нужно? После короткого размышления центурион Марк ответил: – Нет. Больше ничего. Убейте всех. Что-то добавил вполголоса, но Реджи, зевая, ни слова не разобрал.