И пусть боги не вмешиваются

Вселенная не подала никакого сигнала, не было ни предчувствия, ни озарения, ни знамений свыше. Никто не пришел во сне и ничего не сказал. Просто в один прекрасный день Питеру попался на глаза старый бумажный календарь. Он взглянул на полустертые числа, сосчитал на пальцах – и понял, что уже стал отцом. Если. Если истощенная наркоманка, полжизни проведшая на винте и бог знает чем еще, смогла потянуть такую ношу. Если рядом с ней оказался кто-то достаточно квалифицированный, чтобы правильно принять роды. Если ребенок появился на свет живым. При самом благоприятном раскладе – без лишних конечностей и только с одной головой. Если это вообще его ребенок, раз уж на то пошло… «Заткнись», – велел Питер собственному внутреннему голосу, который, не стесняясь, озвучивал все подряд сомнения и опасения. Тот послушно заткнулся. Не считая чужой болтовни, трескучего радио и стука разноцветных камешков о шахматную доску, установилась тишина. Ни озарения, ни радости, ни восторга. Даже щека не дернулась, и сердце не ускорило свой ритм. Почему? Питер максимально сконцентрировался. Представил себе младенца. Просто младенца – он видел таких раньше. С крошечными, будто ненастоящими, опухшими рожицами. С тонкой шелушащейся кожей. С абсолютно пустым взглядом голубых – вначале они почти всегда голубые – вытаращенных глаз. Он видел новорожденных младенцев дважды. Некоторые гули, особенно ухаживающие за собой, и то кажутся более привлекательными. Может, чтобы что-то дрогнуло внутри, нужно не просто представить? Увидеть, потрогать, понюхать, подержать?.. – Слушай, Максвелл, – проходя мимо, его задел Эдди. – Кук говорит, тема есть. Поболтать с тобой хочет. Питер лениво оглядел столовую. Отыскал взглядом Кука, который в компании развесивших уши сопляков о чем-то тихо, но эмоционально рассказывал. Наверное, как обычно, костерил на чем свет стоит НКР. – Что? Сейчас? – Когда нас на выход погонят. Ты далеко не отбегай. Кук сказал… – Понял, – перебил Питер. – Свали. И Эдди, что-то недовольно пробурчав, свалил. Последние недели заключенные маялись скукой и предвкушением. Кто-то радостным – все-таки впереди проглядывалась возможность отдохнуть от опостылевших серых стен и забора с колючей проволокой. Другие ничего хорошего от предстоящих работ не ждали. Строительство железной дороги должно было начаться с приходом зимы. Идеальное время – солнце греет, но не пытается заживо спалить. Дуют западные ветра. Прохладно становится только под вечер, а днем даже на открытой местности можно вкалывать, не замерзая и не рискуя словить тепловой удар. Плюс экономия чистой воды. И не нужно беспокоиться о дополнительном запасе медикаментов. Максимум, что случится, – кому-нибудь взрывом оторвет руки. Или кого-нибудь разнесет в кровавые клочья, вместе с очередным каменным завалом, которые им предстоит расчищать. Стандартный, заранее определенный риск. Допустимые потери… Наверняка здесь, как и во время военных операций, их кто-то там, наверху, предусмотрел. – Эй, Максвелл! – Кук поднялся со стула, и от него в разные стороны расползлись бестолковые, угодившие сюда в основном по глупости и неосторожности, юнцы. – Курево есть? Питер залез в карман, вытащил пачку, открыл. – Две осталось, – откликнулся. – Лови. Среагировал, поймал, но удержать не смог. Был бы целый мизинец – удержал бы. А так слегка начатая пачка сигарет неуклюже проскользнула между пальцами и упала на пол. Питер выматерился, нагнулся, подобрал. – В честь чего это? – прищурился подозрительно. – А я завязать решил. Не пропадать же добру. Кстати, что у тебя с рукой-то? Ты вроде не говорил. Отстрелили? – Отгрызли. – Питер переложил две сигареты из старой пачки в неполную новую, смял и швырнул на стол пустую картонку. – Кто отгрыз? Питер подумал, усмехнулся: – В жизни не поверишь. Супермутант. Новая байка сложилась быстро, естественно и привычно. Деталь к детали, одна ниточка к другой. Выйдя во двор, Питер подставил лицо мягкому ноябрьскому солнцу, а сам ощущал на себе заинтересованные взгляды. Держал в уме, что Кук хотел о чем-то поговорить. – Ну, чего уставились? Пил я в начале зимы, – сообщил Питер негромко. – Крепко так пил. Шатался по Калифорнии, подрабатывал где придется. И бухал по-черному, потому что… Больше заняться особо было нечем. Завис ненадолго в городишке. Брокен Хиллс называется. – А я знаю, где это, – подали голос слева. – Та еще дыра, и радиоактивные шахты рядом. – А Гилберта знаешь? – насторожился Питер. – Кого-кого? – А… не знаешь, – махнул рукой с облегчением. – Вот я, значит, про него сейчас и расскажу… Всем двором хохотали над историей, в которой разъяренный супермутант, словно тростинку, перекусил пальцы разбушевавшегося выпивохи. В захудалом барчике забытой богом дыры. Питер тоже веселился, уж больно забавные картинки подсовывало воображение. А если вспомнить, какие у Гилберта зубищи… – Вот ей-богу, – Питер выдавливал сквозь смех, – челюсти сжал – и только хрусть! Я и опомнится не успел… И нет бы выплюнуть. Черт с два! Пережевал, проглотил, рыгнул… Даже, мать его, не подавился! – Ну а ты чего? – А я… А я ж в стельку был, ни черта не соображал. Даже не почувствовал ни хрена. Только смотрю, морда у него в кровище и он снова на меня прет. Я давай к столам отступать. Рукой шарю, шарю – ни ножа, ни ствола… Схватил что-то – даже не понял что. А этот как на меня сиганет! Я руку вперед выставил, а в ней… В ней – прикиньте! Ложка. Обычная ложка, типа… Типа этих, что у нас тут. Ну и он на эту ложку мордой с размаху налетел. Даже не мордой – глазом. Этим… – Питер напрягся, вспоминая, – правым. И вот тогда всем нам точно охренеть как весело стало. Питер рассказывал – заключенные смеялись. Слушали увлеченно, с интересом, и вроде бы даже верили… Верили в такую несусветную чушь, в которую ни один здравомыслящий человек на свете поверить бы не смог. – Ну ты, Максвелл, герой. И тот еще чертов везунчик, – подвел итоги Кук, когда Питер закончил рассказывать и про ложку, и про двенадцать суток в местной тюремной камере. И про то, как с Гилбертом в итоге помирились и решили старое не поминать. Ведь кто старое помянет – тому глаз долой. Второй раз повторенная шутка, но для новых ушей. Публика тут непритязательная, ей смешно. – А это было до Рино или после? – спросил Эдди, въедливость которого временами начинала раздражать. Питер не собирался попадаться на глупых несоответствиях, да и история эта была по большей части правдива. – До, – ответил. – Говорю же, что в начале зимы. А Рино, клубы, Энди и Шарлотта… Это уже потом, все потом. – Шарлотта? Это девка, что ли, твоя? – Ага, – кивнул Питер. – Моя. – Красивая? Питер нахмурился, сосредоточился, моргнул… – Ну а как же, – выдал как само собой разумеющееся. – Конечно красивая. Самая классная девка из всех, что мне встречались. Жаль, в Рино осталась. И вы, мужики, не поверите… Но я, кажется, недавно стал отцом. Зачем сказал – сам не понял. Быть может, просто для того, чтобы послушать, как оно звучит. Не ждал ровным счетом ничего, поэтому растерялся, когда Кук первым буркнул «поздравляю» и остальные подхватили. Растягивали рты в щербатых улыбках, хлопали по плечам и спине. Кто-то даже бормотал на ухо, заверяя, что поначалу тяжко, но дальше оно все само, как по накатанной, пойдет. Уж он-то знает, у него самого таких трое… Здесь нет женщин, подумал Питер отстраненно. Совсем нет – ни в охране, ни тем более среди заключенных. Не выделен отдельный женский блок, и он ни разу не слышал о том, чтобы где-то в окрестностях Нью-Вегаса функционировала женская тюрьма. Может, потому, что от мужиков на каторжных работах больше толку? Та рейдерша с красным ирокезом. Попробуй она сдаться, ее вряд ли привели бы сюда. – Ладно, парни, – Кук махнул рукой. – Посмеялись – и хватит. Нам тут вдвоем поболтать бы. Без лишних слов заключенные рассеялись по двору. Питер закурил. Пялился на прочные металлические опоры снайперской вышки. Втягивал в себя горьковатый горячий дым. Выпускал тонкие струйки изо рта и ноздрей. Таращился в одну точку и лишь изредка, с недоумением, моргал. – Максвелл? Ты чего завис? У меня к тебе разговор. – Я не помню, как она выглядит. – Чего? Питер выдохнул очередную порцию дыма. Повернулся к Куку. Повторил: – Шарлотта. Я не помню, как она выглядит. Не помню ее лица. Как?.. Как такое вообще может быть? Собственный голос звучал непривычно. Слишком натянуто, слишком сухо. Слова, смешиваясь с дымом, царапали глотку. Выпрыгивали изо рта – резко и почти что пугливо. Кук не ответил. Встал рядом, окинул взглядом периметр, стрельнул глазами в сторону охраны на вышках. С противным, скрипуче-шелестящим звуком поскреб густую бороду. – А говоришь, красивая… Ну а про дитенка тоже наплел? Питер качнул головой: – Нет. Про это правду сказал. И про многое другое… тоже. Но я почему-то не могу вспомнить ее лицо. Помню волосы. Длинные, темные. Глаза… какого цвета у нее глаза? Кажется, серые, но я… не уверен. Она была очень худой и… Голос. Я не помню, как он звучал. Блядь. Вот же дерьмо… Рядом с турниками на скудно оборудованной спортивной площадке кто-то коротко и звонко свистнул. Питер вздрогнул и обнаружил, что замершая между пальцев сигарета стлела – на одну затяжку осталось. Недопустимое, преступное расточительство. – Да уж, – пробормотал Кук, по-прежнему глядя куда-то вперед, а не на Питера. – Странный ты мужик, Максвелл. Странный, но вроде толковый… Башка у тебя по-любому работает. В отличие от всех этих, – бородой указал вперед, – сопляков. – Дерьмово она работает. И я не понимаю. Это же невозможно. Невозможно вот так просто взять – и забыть… – Так надо вспомнить, значит. А еще лучше – своими глазами увидеть. И бабу, и детеныша твоего. Девка или пацан? Сам-то как думаешь? Питер растерялся. – Не знаю… – протянул. – Не думал. Не думал. Может, потому что не верил? И чтобы поверить, надо всего лишь… – …до Рино этого добраться и в пеленки заглянуть. Ты сюда послушай. Я тебе дерьма не посоветую, – Кук, развернувшись, вдруг стал очень собранным. – Там если хрен вот такусенький, – показал с полмизинца, – есть, значит, пацан. А если нет… Ты уж как-нибудь сам сообразишь. Башка-то варит, хоть и черт знает как. Питер не сдержался – расхохотался в голос, некоторые заключенные даже обернулись. Сам от себя не ожидал, и вместе со смехом наружу что-то выплеснулось. Что-то вязкое, мутное, скользящее по нервам, словно иглой по стеклу. Стало легче – ступор, сковавший сознание, отпустил. – Да ты охеренный советчик, я б в жизни не догадался. Только как… Как же мне до Рино добраться, если… Если… – улыбка сползла с лица, оставив после себя едва заметный, скорее всего ненастоящий, зуд. – Да вот кто ж его знает, – отсмеявшись вместе с Питером, Кук снова посерьезнел. – Я все вокруг смотрю, смотрю… Ни хрена не вижу. Забор, колючка, мудаки эти со стволами туда-сюда, туда-сюда… Но вдруг я или еще кто что-то да разглядим… Тут те, у кого башка работает, на вес золота будут. Сам-то что думаешь? Я прав? Ступор отпустил – и домыслы, соображения стремительно завертелись в голове. Сдвинув брови, Питер уставился в землю. Напрягся сам, напряг извилины. Они заныли – как натянутые нервы полминуты назад. – Информации мало, – в конце концов выдавил сквозь зубы. – Больше бы. Хоть на чуть-чуть. – Где ж я тебе больше возьму? – ненатурально, показательно удивился Кук. – Говорю ведь – ни черта пока не видать. Разве что на горизонте что-то такое брезжит… Знаешь, как в жару бывает? Эти… миражи над дорогами. Но это надо до горизонта добраться и внимательно все разглядеть. Есть там тема какая или шансов вот с такусенький, – снова показал полмизинца, – хрен. Питер проводил взглядом прошедших вдоль западной стены охранников – в не первой свежести солдатской форме, со стандартным штурмовыми винтовками. В Нью-Вегасе не существовало профессии тюремного надзирателя, людей на охрану присылал Маккарран. Он же отзывал обратно «излишки», что офицера Натана всерьез тревожило уже не первый день. Ходили слухи, что за перераспределением человеческих ресурсов стоит вовсе не полковник Джеймс Шу, а сам генерал Ли Оливер – столичная шишка, крайне обеспокоенная ситуацией на обоих берегах Колорадо. Тюрьма и железная дорога, очевидно, не столь важны, как патрулирование побережья и наблюдение за Легионом Цезаря. – Ага, – в конце концов Питер кивнул, сплюнул под ноги. – А горизонт у нас где? Где-то в районе пятнадцатой? Кук хмыкнул в бороду. Покосился на Питера, который снова закурил, и сам полез за сигаретами. Никаких неожиданностей. В «решил завязать» Питер ни на секунду не поверил. – Я ж говорю. Толковый ты мужик, – произнес Кук после недолгой паузы. – Соображаешь… Ну так что? Мысли есть? Не зная, насколько много зависит от его ответа, Питер медлил. Пялился по сторонам, щурился от высокого солнца. Прикидывал, просчитывал, пытался предугадать… – Вот как скажу, – выговорил в итоге. – Мысли, может, и есть, но я их пока при себе подержу. Как в горизонт мордой ткнемся, тогда и говорить будет о чем. – Ты смотри, Максвелл. Шансы-то, если вдруг, не просри. – Просранные шансы – мой девиз, – Питер невесело усмехнулся, но тут же заверил: – Я тебя понял. Вот только… – он еще раз огляделся, вздохнул. – Спокойно тут. Спокойно и безопасно. И я не знаю… Я не уверен. – Безопасно? Ты подумай. Нет, мужик, про это я и знать ничего не хочу. Лучше скажи… Ты вот про племяша своего тоже врал? Озадаченный неожиданным вопросом, Питер потратил несколько мгновений, соображая ответ. Признался: – Пятьдесят на пятьдесят. И лучше даже не спрашивай. А он-то тут при чем? – А вот при чем, – надавил Кук. – Ты про пацана вовсю заливался. А ведь он тебе даже не сын. Ты ж не из тех, кто на свое, родное, просто возьмет и хер положит. У меня батя такой был. На всех клал. А ты на него не похож… Вот и думай, – припечатал. – Про девку свою, про детеныша. Думай, Максвелл, думай. Там пока еще бараки сколотят, вышки поставят, взрывчатку завезут… Времени у тебя, считай, до середины зимы. И раз уж ты мужик у нас толковый… языком трепать тоже не будешь, я ведь прав? Ответа Кук дожидаться не стал. Глядя ему в спину, Питер докуривал и думал изо всех сил. Не про Шарлотту – про то, что каким-то неведомым, совершенно непредсказуемым образом любое телодвижение в итоге оборачивается дерьмом. Куда бы он ни пошел, в какую бы щель ни ткнулся – оно повсюду. Смердит, дымит, выкручивает нервы, угрожает жизни. Не только его – всех вокруг. Арчера, Шарлотты, Шона, Реджи… Даже проклятый Пирс и тот под раздачу попал. Может, и правда в бездействии заключается благо? За несколько месяцев, проведенных за решеткой, вроде бы никакого дерьма не произошло. Давал себе обещание не следовать чужой воле, но ведь не делать ни хрена – это в чистом виде тоже его, Питера, решение. Вслушался в себя. Ничего. Какая-то парадоксально уютная тишина. Не давит, не вскипает и не бурлит. Он как гребаный механизм, которому нужно от чего-то питаться, чтобы работать. Но ненависть иссякла – кончилось топливо. И замены ей не нашлось. Неоткуда взять что-то другое. Нечем поджечь. А оно обязано, черт его подери, гореть. На ясное небо набежали легкие облака. Потянуло прохладой – мягкой, приятной. Под вечер в синей рубахе с закатанными рукавами можно замерзнуть, но холоднее снаружи уже не станет. Климат здесь жаркий, совсем не похожий на тот, в котором Питер родился, вырос и случайно успел умереть. Больше напоминает Калифорнию. В Нью-Рино в ноябре тоже, должно быть, совсем тепло. В январе набегают тучи, идут дожди, а к середине марта – началу апреля снова воцаряется изнуряющий, выжимающий тело до последней капли пота, зной. По весне дорога до Нью-Рино будет тяжкой. Однако… – Черт. Ну ладно, – пробормотал Питер себе под нос. – Посмотрим. Поглядим, что у вас там за гребаный горизонт. До зимы оставалось менее двух недель.